Красный ЛМ

К нему подошел Игореня. Он был без каски, в накинутом на форму бронежилете, лицо скрывала черная балаклава:

– Заткни хлебало, мусор, – абсолютно спокойно, без единой нотки интереса, сказал Игореня. – Мешаться будешь – покалечу. Понял?

– Это мой отдел! Я здесь начальник! – взревел Стецура.

Игореня медленно, с наслаждением обвел взглядом помещение: его бойцы, как часы, контролировали всех сотрудников, лежащих на полу. Он подошёл к орущему капитану, и на ходу раскладывая приклад укороченного автомата, незлобиво, для смирения последнего, саданул тому прикладом автомата в живот. Стецура согнулся, закашлялся и упал в грязный пол.

– Учения! Ваша задача – наблюдать и учиться. А то рассосало вас тут, вялые как хуи на морозе.

Тем временем группа омоновцев, не обращая внимания на крики Стецуры, прошла в КПЗ. Задержанные, прилипшие к решетке, смотрели на них с открытыми ртами. Один из бойцов осмотрел камеру, кивнул напарнику, и накинув Григорию мешок на голову, они так же стремительно вместе с ним покинули помещение, оставив забулдыг в полном недоумении.

Вся операция заняла не больше пяти минут.

– Объект очищен. Учения завершены, – отрапортовал Игореня своему заместителю, нарочито громко, чтобы слышал Стецура.

Омоновцы так же быстро, как и появились, погрузились в машины и уехали, оставив после себя гробовую тишину, разбитую дверь и униженных сотрудников ЛОВД.

Стецура, пришедший в себя после удара прикладом, стоял посреди хаоса, багровый от бессильной злобы. Он чувствовал себя как волк, у которого прямо из пасти вырвали добычу. Его авторитет был растоптан, уничтожен на глазах у подчиненных и даже у уголовников. Он подошел к Кольке, который все еще не мог прийти в себя.

– Тварь! – прохрипел он. – Ты чё тут разлёгся?!

Вера, поднимаясь с пола, с брезгливостью отряхивала грязь с юбки, понимая, что нужна полноценная стирка. В этот момент она в очередной раз мечтала об увольнении.

Игореня же, уезжая, с удовлетворением смотрел в лобовое стекло. Задача была выполнена блестяще.

Капитан Стецура со всех ног бросился в дежурную часть:

– Вера! Тревога! Объявляй тревогу! У нас задержанного похитили! – закричал он, влетая в комнату.

Та лишь изумленно подняла на него глаза.

– Товарищ капитан, а кого похитили? Какого задержанного? Вы же сами приказали мне не вносить того москвича в книгу учета… Вы сказали, что сами с ним… разберетесь.

Капитан замер. Вся его афера с вымогательством денег с «крутого москвича» обернулась против него же. Он не мог никого объявить в розыск, потому что официально никого не существовало. Унижение и бессильная злоба захлестнули его. С громким криком он смахнул со стола дежурной все, что на нем было, разбросав по полу бумаги разбив ее кружку.

– Ты конченая, тупорылая прошмандовка! – заорал он на Веру, трясясь от ярости. – Насосала на широкую лычку, а мозги включать не научилась!

Вера, пытаясь защититься, хотела вставить какое-то едкое словцо, но Стецура, не помня себя, отвесил ей грубую пощечину ребром ладони. От удара она свалилась со стула.

В этот момент в дверь заглянул оправившийся Колька. Стецура тут же обрушил на него свой гнев.

– Хули ты пялишься, урод?! Бегом на обход, там скоро пассажирский прибудет!

Подсрачник, полученный от капитана, придал Кольке ускорения, и тот пулей вылетел из дежурки. Стецура остался один посреди хаоса, который устроил сам, понимая, что его карьера и репутация летят в тартарары. Он метался по своему кабинету, как раненый зверь в клетке. Унижение жгло его изнутри, словно кислота. Картина разгрома его отдела ОМОНом стояла перед глазами: перевернутая мебель, испуганные лица подчиненных, насмешки задержанных. Он был выставлен полным идиотом перед всем своим личным составом.

Отчаяние и ярость требовали выхода. Рука сама потянулась к телефону. Он набрал номер УВД. Ему ответил дежурный.

– Соедините с начальником уголовного розыска, майором Тамахиным! Срочно! – прорычал Стецура, едва сдерживаясь.

За секунды, что длилось соединение, он не вспомнил, как всего час назад тот же Тамахин звонил ему, расспрашивая о том, кто у него сейчас в КПЗ, а он, капитан Стецура, с важным видом отбрил его: «Анатолий Гаврилович, у нас разная подчиненность. Изложите ваши вопросы в формате официального письма, и получите ответ в установленные сроки.». Он тогда чувствовал себя большим и важным начальником, способным сбрить самого Тамахина, которого он искренне презирал, хотя, в глубине души, мечтал стал таким же циничным коррупционером, которому все сходит с рук, и прекрасно осознавая, что в его маленьком отделе единственный, кем он может стать – это “королем вокзала”, и то, до поры, до времени.

– Тамахин у аппарата, – раздался в трубке спокойный, бархатный голос.

– Анатолий Гаврилович! Это Стецура, линейный отдел! – начал капитан, пытаясь вложить в голос и гнев, и официальность. – У меня к вам вопрос как к руководству! Что это за безобразие?! Ваш ОМОН устроил у нас несанкционированные учения! Ничего не согласовали, весь отдел разгромили, сотрудников травмировали! Это что за самодурство?!

На той стороне повисла короткая пауза. Стецуре почудилось, что он слышит тихий смех.

– Андрей Николаевич, вы в своем уме? – с легкой, язвительной заботой в голосе спросил Тамахин. – Какие учения? Никто не отдавал приказа о проведении каких-либо учений в вашем отделе. У капитана Щербакова и его бойцов сегодня плановые занятия на своем полигоне.

– Как это не было?! – взревел Стецура. – Они здесь полчаса назад были! В масках, с автоматами! Человека увезли!

– Андрей Николаевич, – голос Тамахина стал холодным и стальным. – Если у вас есть официальная информация о том, что сотрудники моего УВД в масках и с автоматами проводили в вашем отделе незаконные действия, я предлагаю вам немедленно оформить это в виде рапорта. Детального. С указанием всех фамилий, номеров машин и времени. Такой рапорт станет отличным основанием для служебной проверки. В первую очередь – в отношении вас. Благо, материалов для нее у инспекции по личному составу, – он сделал многозначительную паузу, – более чем достаточно.

Стецура замер. Он все понял. Его не просто надули. Его подставили. Он остался в дураках перед всеми: перед ОМОНом, который его унизил, перед своими людьми, перед Тамахиным, и даже перед бомжами в обезьяннике, которые видели, как его авторитет рассыпался в пыль.

Он что-то вяло пробормотал в трубку о разной подчинённости, на всякий случай поблагодарил за содействие, и с силой швырнул ее на рычаг. Аппарат с грохотом упал на пол.

– СУКА! СУКА! СУКА! С-У-У-У-К-А-А-А! – его крик, полный бессильной ярости, эхом разнесся по кабинету.

Капитан тяжело рухнул в кресло. Сердце бешено колотилось, в груди и горле стоял ком, от горечи и стыда сводило скулы. Ему срочно нужно было залить этот пожар внутри. Дрожащими руками он открыл сейф, достал оттуда заветную «нольседьмую» бутылку водки импортной «Смирнофф», припасенную для торжественного случая – получения майорских погон, так ожидаемых ко дню 10 ноября.

Андрей Николаевич открутил крышку и, жадно давясь, припал к горлышку. Едкая жидкость лилась ему в рот, проливаясь на уже расстегнутую форменную рубаху и темно-серый китель. Он не обращал внимания. Он пил, пытаясь утопить в алкоголе свое унижение.

В это время мимо его кабинета, направляясь в туалет, шла дежурная, старший сержант Вера, на ее щеке алел синяк, вспухший после удара начальника. Дверь была приоткрыта. Она остановилась и с отвращением посмотрела на эту жалкую картину: красное, опухшее от злости и выпивки лицо начальника, мокрая рубаха и изгаженный китель, разбитый телефон.

Мысленно она ненавидела всех. Ненавидела Кольку, от которого всегда несло перегаром и потом. Ненавидела омоновцев, которые сегодня грубо швырнули ее на пол, и теперь ее единственная форменная юбка и рубаха были в грязи. Ненавидела всю эту систему МВД, в которой она была никем. Ненавидела своего бывшего – Данилку-опера, обещавшего пристроить наивную молодую дуру на тепленькое местечко, и запихнувшего ее в дежурную часть ЛОВД в подчинение к этому идиоту. И больше всех в этот момент она ненавидела самого Стецуру.

«Чтоб ты подавился, гондон», – с холодной злобой подумала она и, дернув плечом, пошла дальше, оставив начальника тонуть в его собственном позоре.

Старший сержант Вера не была ни ведьмой, ни ясновидящей, она была обычной двадцатишестилетней девкой из маленькой деревни, пошедшей работать в милицию на закате советской власти, но если бы она увидела то, что произошло спустя мгновение, ее уверенность в силе собственных мыслей бы очень окрепла. Будто повинуясь ее незримой воле, капитан при глотке водки, сделал резкий вдох, и едва не захлебнувшись, громко закашлялся, содержимое его ротовой полости вырвалось на форму, он согнулся от раздирающего его лёгкие кашля, жадно хватая воздух, изо рта потянулись тугие слюни, а из ноздрей полились сопли, пачкая из без того изувеченную форму. Едва не задохнувшись, Стецура поставил бутылку на стол и, съехав по стене на пол, трясущимися руками достал из кармана кителя помятую пачку “Родопи”. Сигарета выскальзывала из пальцев. Он закурил, глубоко затягиваясь, и закрыл глаза. По его щекам из-под сомкнутых век медленно поползли слезы бессильной ярости, смешиваясь с соплями и слюной. Он был разбит. Уничтожен. Ещё никогда в жизни он не чувствовал себя хуже, чем сейчас. И он понимал, что ничего с этим он поделать не сможет, придется встать, отряхнуться, и идти дальше, и от этого понимания становилось ещё горше.

Глава 3. Имя из арабской сказки

3.1. “Юпи” со спиртом

Несмотря на лёгкое дуновение весны, ощутимое днём, после захода солнца на улице все ещё зима была полноправной хозяйкой, не отпуская природу, и становилось по-декабрьски холодно. В салоне «Уазика» не работала печка, и если облаченным в полное зимнее обмундирование и усиленным броней омоновцам было на это наплевать, то одетый некогда в щегольскую, а ныне изуродованную транспортными ментами одежку Гриша ощущал себя в полной власти не только людей, но даже и природных явлений, что ещё сильнее его угнетало. Машину лихо подбросило на колдобине, отчего Григорий ударился головой о грубый металлический потолок. В этот момент избитое тело снова дало о себе знать, и заняло с прежней силой. Он сидел, зажатый с двух сторон массивными бойцами в армейском камуфляже. На голове – плотный мешок, изнутри воняющий пылью и чужим потом. Он пропускал лишь скудный свет и густой, знакомый до тошноты коктейль запахов: едкая резина, бензин, пыль, сигареты и едва уловимый, холодный дух оружия.

Спереди сидел сам Игореня, командир, которого бойцы за глаза и в лицо звали просто «Шеф». Он вставил в магнитолу кассету, и салон озарился звуками “Сектора Газа”.

– Парни, а что за МММ думаете? – разморенным голосом начал сидевший слева от Григория Рома, самый молодой, протирая запотевшее стекло. – Стоит, не стоит? Говорят, бабки косые капают, соседи как ебанулись, один за другим туда бегут.

– Думаем, что это наебалово для долбоебов, Рома! – тут же справа отозвался сержант Дима. – Ты свои лавандосы получи, и то хорошо. Какие нахуй МММ? Ты че, дохуя финансист? Бухгалтер?

Весь УАЗик затрясся от хохота. Рома смущенно хмыкнул.

– А чё, Шеф, – перевел тему сидящий за рулем милиционер-водитель Саня, с погонялом "Квадрат", самый маленький среди всех – всего лишь 170 см росту да 105 кг мышечной массы, – реально в этом году в санаторий рвануть, или как всегда все путевки штабные расхватают?

– Мужики, в этом году отпуска будут у всех, – не оборачиваясь, бросил Игореня. – Особо отличившихся. Так что работайте, блядь, с душой

– Ну, слава богу, а то жена уже заебала, – просипел Дима, закуривая “Вест”.

– Интересно, как там Спартак сыграл-то, пока мы тут работаем? – снова встрял Рома.

– Да натянуло Динамо твой Спартак, как всегда, – фыркнул Саня. – Три-ноль, по-моему.

Опять хохот, уже привычный, бытовой.

– А моя хочет на фильм новый сходить, – снова заговорил Рома. – «Побег», вроде. Не смотрели?

– Про зону что ли? – Дима поморщился. – Видали мы эти зоны, спасибо. Хватит с нас.

-Ты водку эту импортную в банках пробовал? Похмельная, блин, жуть. “Рояль” разбодяженый получше будет. – поинтересовался у него Саня-квадрат.

– Я тут недавно коктейль изобрел – “Рояль” пополам с “Юпи”, и по башке даёт, и на вкус не противно, резиной не отдает вроде. – похвастался своими навыками бармена Дима.

– Блядь, мужики, нахуй вы этой химией травитесь? Наебнете себе печень и поджелудочную, и аля-улю! Вы хоть, бля, этикетку этого “Рояля” сраного почитайте – это же химия для мытья окон! А вы ее пьете! Лучше самогона нет ничего, натурпродукт! Кто не умеет гнать – бражки поставьте, в армии все служили, брагу все делали. – мудро парировал им командир. Бойцы одобрительно загудели и закивали головами.

– А че, братва, пойдете на Агузарову? В мае приезжает, моя все хочет. – не унимался Рома.

– Все пойдем, – без тени сомнений ответил Игореня. – В усиление патруля.

И снова УАЗ наполнился смехом. Обычный вечер в милицейской машине. Обычные разговоры ментов.

Григорий слушал этот бытовой бред, и ему казалось, что он сходит с ума. Сердце колотилось где-то в горле, с каждым хохотом омоновцев сжимаясь в ледяной ком. Он сглотнул, но во рту была сухая, противная вата. Тело, избитое и продрогшее, пронзали мелкие, неконтролируемые судороги. Память обожгли воспоминания: Он сам, пять лет назад, сидел правда не в "бобике", а в «буханке». Он вез в УВД двух задержанных – пьяного дебошира и малолетнего воришку-карманника. Денег у этих двоих не было, и пришлось их оформлять. Его водитель, Костя Ушаков, так же болтал о ерунде. А он, сержант Ракитин, с таким же спокойным, обыденным видом, заполнял протокол за старшего экипажа – старшина Рощин настолько напился, что физически не мог держать ручку в руках, и спал, прислонившись к стеклу – совершенно не глядя на перекошенные от страха лица этих людей. Ракитин и сам был не намного трезвее своего начальника, и его не интересовало ничего, кроме возможности побыстрее отделаться от этих двоих, сдать смену и оружие, и пойти напиваться с коллегами. Он не понимал тогда, что ломал им судьбы. Сажал. Калечил жизни. И делал это с такой же простотой, с какой эти омоновцы сейчас обсуждали «Спартак».

Это была машина. Бездушная, безразличная система. И он был ее винтиком. А теперь он стал мишенью. Целью. От внезапного осознания своего будущего холодный пот выступил у него на лбу. Они везут его на смерть. Убьют и утопят в реке. Или закопают в лесу.

Он слышал, как они смеются. Этот смех был страшнее любых угроз. Он был доказательством того, что мир не остановится. УАЗ развернется, и омоновцы поедут дальше. Кто-то из них дома выпьет коктейль из “Юпи” со спиртом, кто-то сводит жену на концерт Агузаровой. А его не станет. И это будет всего лишь еще один рабочий эпизод в их жизни.

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить накатывающую панику. Эти парни были не злодеями. Они были такими же, каким был он. Простыми людьми, делающими свою работу. И от этой простоты, от этой обыденности грядущего конца становилось по-настоящему, до тошноты, страшно.

Его внутренний голос, сдавленный ужасом, заверещал, как пойманная мышь: «За что? Кто? Карим? Он что, с самого начала подставлял? Прикормил, приодел, чтобы потом, как барана, на убой сдать? Или все же батяню моего тут очень уважают, и я кому-то костью в горле встал? Но за что?! ЗА ЧТО МЕНЯ?!"

Он мысленно костерил себя последними словами, пытаясь заглушить леденящий страх. «Доверился, как последний лох! Поверил в эту сказку про кровь и наследство! Мечтал о деньгах, о власти… а получил пулю в затылок в каком-то подмосковном лесу. И все из-за этого старого хитрого козла Карима и его молчаливого кореша… Эмануэль, кажется… Да, Эмануил» Он не запомнил экзотическое имя Элмана Бакинского, и переиначил его на свой лад, и сейчас мысль о том, что его погубил человек с таким нелепым именем, почти как у героини порнофильмов, казалась особенно горькой и унизительной.

Каждый поворот, каждый толчок машины отзывался в нем спазмом страха. Он пытался угадать маршрут, но в голове была лишь каша из обрывков воспоминаний и животного ужаса. И самое страшное было в этой будничности, в этой обыденности предстоящей казни.

3.2. Проверка на вшивость

Сине-зеленый УАЗик с противным воем изношенных тормозных колодок замер на территории лесного хозяйства . Из передней пассажирской двери вышел командир ОМОНа, и вошёл в главное здание, сняв шапку. Его лицо, привыкшее к насилию, было спокойно.

– Привезли, Мухамедович. Чисто сработано. Линейщики кипятком ссали с перепугу, там никого толком и не было, мы дождались пока наряд с электричкой уедет и залетели. За две минуты управились.

– Ну и? – Карим не отрывал взгляда от весело танцующих в печи язычков пламени. – Каков он?

– Первое впечатление всегда обманчивая шелуха, – пожал плечами Игореня. – Мужик познается в деле, а не в базаре за столом. Я бы рекомендовал проверить парнишку.

Карим многозначительно посмотрел на ОМОНовца, и тот принялся объяснять:

– Стецура – конченый мудак, его бы в дурку закрыли давно, если бы не нехватка личного состава. Кто его знает, что он там заставил твоего пацана подписать. Грамотный подход всегда сломает человека. На слабо его прощупать надо.

Карим молчал, судорожно гоняя мысли по кругу.

Игореня, видя его молчание, как согласие, продолжил, понизив голос:

– К стенке его поставлю, «Макаром» в бошку ткну. Если стержень есть – выдержит. Нет – в штаны насрет и заложит с потрохами. Пройдет проверку – почет и уважуха. Нет – дальше этого двора не уйдет.

Карим снова молчал. "Проверка стенкой"… Грязно. По-ментовски. Он мысленно вернулся к словам Дяди Вани: "Лучше узнать человека за пять минут страха, чем за пять лет дружбы". И правда, все с самого начала шло наперекосяк. Мерседес сломан, пацанов арестовали, марионетку задержали… Может, это и правда знак? Знак, что нельзя брать кота в мешке. Слабак им сейчас смерти подобен. Жестоко, но по-другому в их мире было нельзя. Он медленно кивнул.

Дверь УАЗа распахнулась. Двое омоновцев грубо впихнули Григория во двор. Морозный воздух обжег легкие.

– К стене, урод, быстро! Быстрее шевели поршнями! – кто-то сильным пинком тяжёлого ботинка по заднице подогнал его к бревенчатому срубу.

Григорий, оглушенный, ускорился, и подскользнувшись на снегу, даже не успел упасть – кто-то грубо схватил его за воротник кожанки и толкнул лицом в стену. Потом он услышал знакомый звук пистолетного затвора, и в затылок обожгло холодом оружейной стали. Сердце заколотилось быстрее, в висках застучало.

И тут его сознание рвануло в прошлое. Не в сегодняшний день, а на несколько лет назад.

В тот день, когда он в единственный раз в жизни применил оружие.

В декабрь 1988 года.

Произошло это не как в каком-то детективном фильме, глубокой ночью, или под проливным дождем, а среди бела дня, когда особенно яркое в зимние дни холодное солнце слепит людей, отражаясь ото снега. Его с Мишей Деминым назначили в тот день в пеший патруль, время близилось к обеду, и уже довольно окоченев они топали замершими сапогами в направлении пельменной, где работала подруга Демина – она насыпала им больше положенного, "чем могу помогаю родной милиции, вы бы хоть грамоту мне выдали" – шутила она. Уже на подходе к столь желанному обеду зашипела висящая на плече у Демина радиостанция “Виола”, тот принял сигнал из дежурной части, что в соседнем дворе порезали какого-то мужика. В подворотне пятиэтажки они заметили движение. Один мужик лежал на снегу, держась рукой за живот, под ним растекалась алая лужа крови, а второй сидел над ним на корточках, и потрошил его карманы, на снегу валялась авоська – "наверное продуктовый паек на работе получил, а этот его за него ножом" – подумал Гриша.

– Эй, гражданин— громко, по уставу, окликнул Ракитин. – Предъявите документы!

Мужик резко обернулся, увидев две фигуры в шинелях, метнулся вглубь подворотни.

– Стоять! Милиция! – скомандовал Гриша, пускаясь вдогонку. Естественно, тот даже не думал остановиться. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал за спиной тяжелое дыхание Демина.

– Миша, останься с раненым, посмотри чё с ним, я щас этого задержу!

Погоня была недолгой, хромовые сапоги скользили на льду, шинель норовила уцепиться своими длинными полами практически за все, что встречалось на пути, но вдруг преступник резко упал на льду, встал и развернулся. В его руке блеснула финка. Он не просто убегал – он пошел в атаку с диким, животным рыком.

– Хана тебе, мусор! Мне терять нечего!

– Брось нож, придурок! – закричал Гриша, инстинктивно отскакивая и нащупывая кобуру на ремне, которая как назло съехала с положенного места на правом боку куда-то в район спины. – Порежешь меня – тебя расстреляют без разговоров! Ещё есть шанс просто сесть!

Но уркаган уже был рядом. Он схватил милиционера за шинель, и его покрасневшая рожа, вся покрытая потом, заполнила собой все пространство. Гриша почувствовал его зловонное дыхание. Лезвие блеснуло, целясь в горло. Мысли отключились, сработали рефлексы. Он рывком достал Макарова из кобуры, взводя затвор, и почти не целясь, и нажал на спусковой крючок.

Кислый запах пороховых газов ударил в нос, резкий и едкий, перебивая тошнотворную вонь пота и страха. Звон в ушах стоял такой, что заглушил на секунду даже бешеный стук собственного сердца

Урка не упал сразу. Он замер, уставившись на Гришу с каким-то по-детски наивным выражением глубочайшего удивления. Потом медленно, как подкошенный, осел на колени, а затем – навзничь.

Гриша стоял, не в силах пошевелиться. Его взгляд был прикован к голове мужика. Там, ниже левого глаза, зияла маленькая, почти аккуратная дырка, размером с детский ноготок. Из нее не хлестала кровь, она лишь медленно сочилась, чернея на снегу. Это было не похоже на кино. Не было фонтанов крови, не было конвульсий. Была лишь тишина и эта странная, неестественная дырка, проделанная его пулей.

– Гришаня… Ты жив?! – услышал он испуганный крик Демина.

Но он не мог ответить. Он смотрел на эту дырку и не понимал, как что-то настолько маленькое может навсегда забрать чью-то жизнь.

Следующие несколько месяцев стали для него адом. Ему снилась эта подворотня. Каждую ночь. Ему снилось, что он снова не может достать пистолет, кобура уходит все глубже за спину, а лезвие уже касается его горла. Или наоборот – выстрел раздавался мгновенно, и тогда он видел не дырку, а весь затылок взрывом разлетающимся на куски, обрызгивая грязный снег безобразным кровавым месивом. Он посыпался с воплями, и Людка, лежащая рядом, успокаивала, гладила по лицу и плечам, целовала.

Сначала его отстранили от службы. Началась служебная проверка. Опер из инспекции по личному составу, уставший и поседевший раньше положенного мужчина с мешками под глазами, снова и снова задавал один и тот же вопрос:

– Почему не произвел предупредительный выстрел в воздух?

Гриша не мог выстрелить второй раз и потом соврать, что первый был предупредительным. На пуле, извлеченной из трупа, остались следы оружейной смазки – а после выстрела в воздух они практически полностью сгорают. Экспертиза сразу бы все раскрыла.

«А когда мне его было производить? – яростно думал Гриша. – подождать, пока он мне финку в горло воткнет?»

Но вслух он говорил иное: «Не успел. Он сразу набросился».

Он не мог сказать, что в тот миг вообще не думал о предупредительных выстрелах. Он думал о том, как бы выжить. А теперь эта бюрократическая машина требовала от него идеального, по уставу, убийства. Ему грозило увольнение и тюрьма за превышение полномочий. Он чувствовал себя преступником. Убийцей.

А потом все изменилось. Внезапно. Пришел ответ из информационного центра. Убитый оказался особо опасным рецидивистом, совершившим побег из колонии. Его отмыли, нашли и нож, на котором висело два трупа.

И вот Григорий уже стоит на построении перед своим отдельным батальоном патрульно-постовой службы. Командир, майор Фролов, хватит его, ставит другим в пример, говорит громкие слова о «бдительности», «мужестве» и «высоком профессионализме» младшего сержанта Ракитина. Объявляет ему благодарность перед строем. Товарищи хлопают. Демин сияет.

Гриша стоял по стойке «смирно», глядя сквозь строй, и видел не лица товарищей, а все ту же маленькую, чернеющую дырку на фоне серых милицейских шинелей. Командир говорил о мужестве и отваге, а он понимал, что его награда – это не нагрудный знак “Отличник милиции”, а та самая пуля, которая навсегда осталась сидеть где-то в его душе, тяжелым, невыплаканным грузом. И от этой награды некуда было деться.

– Признавайся, урод! На кого работаешь? На Карима? – грубый голос Игорени и удар пистолетом по голове вернули его в реальность.