Красный ЛМ

– Да я тебе не отстану! Из-за какого-то железа всю ночь не спать? Ты в своем уме?

– Я сказал, ОТСТАНЬ! – он рявкнул так, что она вздрогнула и отшатнулась. В его глазах стояла та самая дикая, звериная злоба, которую он тщательно скрывал от семьи. – Лежи и спи, я тебе не мешаю!

Разразился скандал. Она кричала про его неадекватность, он орал что-то невнятное про «уважение» и «понятия», которых она не понимала, и не хотела понять. В итоге он, чертыхаясь, схватил подушку и ушел в зал, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте.

Он рухнул на диван, закуривая одну сигарету за другой. В голове, как в лихорадочном бреду, проносились кинематографичные сцены мести. Вот он находит Диклофоса и Михундея, и его верный водитель Саня, здоровенный деревенский парень, ломает им руки и ноги… Вот он сам, с наслаждением, вставляет патрон в обрез…

Ярость была сладкой и пьянящей. Она согревала изнутри, обещая справедливость. Но тут, сквозь этот пьянящий туман, пробился ледяной луч разума. Трезвый, безжалостный.

«И что потом? – спросил внутренний голос. – Диклофос и Михундей. У каждого по бригаде верных быков. Тебе оторвут голову. И даже не они. Карим. Карим не простит. Ты поднимешь руку на его людей. На его волков. Гнев Карима – это не крик и не драка. Это тихий приговор. Это исчезновение. И не только твое – вся семья под замес попадет».

Он снова вскочил и зашагал по комнате. Нет. Прямая месть – самоубийство. Но и так оставить нельзя. Унижение нужно смыть. И тогда, в предрассветных сумерках, родился план. Хитрый, подлый, идеально ему подходящий.

«Возьму их на понт, – мысли текли ядовитым ручьем. – Скажу, что Карим в ярости. Что из-за их угара он влетел на бабки и сорвал дело. И что только я, добрый Аурел, его отговорил их наказать. Пусть думают, что обязаны мне. Деньгами. Информацией. Лояльностью. Пусть будут у меня в долгу. И тогда все увидят: я – не лох. Я – хитрая лиса. И со мной нужно считаться».

На его лице расползлась уродливая, кривая ухмылка. Он нашел выход. Свернувшись на диване, он наконец уснул, сжимая в руке воображаемый козырь. Но глубоко внутри оставался проклятый вопрос: сколько еще раз ему придется притворяться, чтобы никто не узнал, что за маской нет ничего, кроме страха и лжи?

В 8 утра в дежурную часть районного УВД заступила новая смена. Оперативный дежурный, пробежавшись глазами по бумагам, не нашел целесообразности в дальнейшем задержании парней, принятых за пьяное ДТП – в розыске не числятся, наркотиков или оружия при них не было, в ДТП пострадавших нет. Машиной, конечно, управляли без доверенности, но подоспевший старший опер Макеев, кивнув дежурному на свой кабинет, отдал распоряжение без лишних глаз: «Серега, закрой тему. Пусть с ними ГАИ разбирается, у нас дел выше крыши. Эти ребята – наши информаторы». Он, конечно, соврал, но дежурному не пристало вдаваться в подробности, слово опера – закон.

Спустя несколько минут Диклофос с Михундеем вышли из казённых дверей на свободу. Они постояли на холодном ветру, вдыхая воздух, который после ночи в душной, провонявшей бомжами клетке "обезьянника" казался непривычно свежим и пьянящим. Головы раскалывались, вывернутые наизнанку желудки сводило спазмом, но… ощущение свободы перебивало все.

– Голодный, как волк в заповеднике, – хрипло проговорил Михундей, уставившись на соседний ларек, откуда тянуло дурманящим запахом жареного теста и мяса.

Рядом, прислонившись к служебной «Волге», стояли два мента в заношенных бушлатах и с аппетитом уплетали чебуреки, громко чавкая. Один из них, поймав на себе взгляд Михундея, медленно, с немым вызовом откусил большой кусок, жир потек у него по подбородку.

– Глянь, братан, граждане начальники тоже люди, «чебуры» хавают, – с ухмылкой указал пальцем Михундей.

– Ага, только жрут они тут на халяву. Прикормленное местечко. Пойдем и мы похаваем, что ли, рядом с «санитарами леса»? – буркнул Диклофос, чувствуя, как голод сводит желудок.

Внезапно визг тормозов разрезал утреннюю тишину, заставив даже жующих ментов повернуть головы. К тротуару, подпрыгивая на кочках, подкатила “Девятка” Диклофоса. За рулем сидел Аурел. Он мрачно окинул взглядом двух бригадиров и молча, резким движением головы, указал на пассажирские двери.

– О, тачила моя подъехала! – попытался сохранить браваду Диклофос, садясь на переднее сиденье. Михундей молча втиснулся сзади. Позавтракать не получилось.

Салон наполнился запахом кожаных курток и пота. Аурел тронулся с места, не глядя на них.

– Ну и тачка у тебя, Лева, – начал Диклофос, пытаясь захватить инициативу и увести разговор в безопасное русло. – Скрипит все, руль люфтит. На обгон пошел и на повороте рулевая тяга отказала, вот меня и понесло. Я ж тебе говорил, что на ней только на блядки ездить…

– Заткнись, – спокойно, без раздражения, сказал Аурел. Его голос был холодным и ровным. – Ты разбил не свою тачку, а мою. И по твоей же дурости мы все сейчас в жопе.

Михундей сзади мрачно бухтел:

– Кто в жопе-то? Мы свое отсидели, чего тут…

– И всё? – Аурел резко свернул в безлюдный переулок и заглушил двигатель. Повернулся к ним. Его лицо было каменным. – Вы обосрались по-крупному, пацаны. По-королевски. Из-за вашего пьяного угара с шашлыком и планом, Карим Мухамедович, "наш дорогой и любимый шеф", вчера на большое бабло попал. Рвал и метал, я вам скажу. Хотел вас обоих на органы сдать в качестве компенсации. А это ведь он даже не знает о том, что вы оба под кайфом были вчера. С наркотой у него разговор короткий, сами знаете…

Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. Диклофос побледнел. «Разговор короткий» – это была не фигура речи. Он видел, как Карим однажды… Он резко перестал вертеть зажигалку… Михундей сжал свои кулачищи, от которых могло бы разлететься стекло, но лишь угрюмо хмыкнул. Он был прост, но не глуп: слова Аурела пахли правдой, а правда эта была горче полыни.

– Один я его уговорил, – продолжил Аурел, тыча себя в грудь пальцем. – Один. Сказал, что вы пацаны правильные, просто дураки. Что вы свой долг отработаете. Так что теперь, братва, – он язвительно растянул слово, – вы у меня в долгу. Не перед Каримом, а лично передо мной. Поняли? А если не верите – лично у Карима поинтересоваться можете. Заодно и уточните обязательно, что под кайфом были.

В салоне повисла тяжёлая тишина. Бравурное настроение, с которым они вышли из УВД, испарилось без следа. Теперь они были не отсидевшими свои сутки бойцами, а должниками. И их кредитор сидел перед ними с лицом, не сулящим ничего хорошего.

Диклофос первым сдался. Он потупил взгляд.

– Ладно, Лева… Ремонт тачки оплатим, без базара. Да, Мишган?

Михундей лишь угрюмо хмыкнул, что было равносильно согласию. Путь назад был отрезан.

3.5. Лосьон после бритья

Григорий очнулся от того, что вся шея затекла и горела огнем. Он провел несколько часов, склонившись головой на стол, в комнате, которая пахла чужой жизнью. Сон был тяжелым, беспокойным, навязчивые образы мешались с обрывками реальности. С трудом поднявшись, он доплелся до дивана и рухнул на него, вжавшись лицом в пыльнную ткань. На этот раз сон настиг его быстро и без сновидений, как милость.

Его разбудил громкий, механический бой старинных часов в коридоре. Гриша инстинктивно потянулся левой рукой к запястью, чтобы взглянуть на свои часы "В от К" и наткнулся на голую кожу. Память вернулась к нему с жестокой ясностью: ЛОВД, допрос, камера… «Часы отобрали менты». Маленький, ничтожный факт, который в тот момент прозвучал громче любого обвинения. «Теперь я окончательно лишился прошлого», – с горькой ясностью подумал он. Не просто вещи, а целого пласта жизни – курсанта, сержанта, даже того зэка-шофера. Все это осталось где-то там, в другом измерении, вместе с этими старыми отцовскими часами, припрятанными до поры до времени его матерью в комоде.

Он вышел в коридор. Маятник массивных напольных часов размеренно качался, стрелки показывали восемь. Поворачивая около кухни в надежде найти хоть какую-нибудь банку сайры на завтрак, он замер у двери в ванную. Дверь была приоткрыта, и он увидел краешек огромной, голубой чугунной ванны на витых ножках.

Искушение было непреодолимым. Избитое транспортными ментами тело, после парилки у дяди Вити все равно ныло, и просило об отдыхе. Последний раз он лежал в ванне в далеком, почти стершемся из памяти босоногом детстве. Вся его сознательная жизнь прошла под знаком функциональности и аскетизма: быстрые помывки в казенной бане школы милиции, вечно засоренная душевая кабина в коммуналке, едва теплая вода в тюрьме . Принять ванну. Просто полежать в горячей воде. Это стало для него в тот момент не гигиенической процедурой, а актом отречения от всего прежнего быта, символом вступления в новую, непонятную, но очень красивую жизнь.

Он напустил полную ванну горячей воды, и пар быстро заполнил комнату. Полежав в ней, пока вода не начала остывать, он вылез и побрился отцовским станком, с непривычки порезался в некоторых местах – всю жизнь, с того момента, как над его губой едва выступил подростковый пушок, и до сего дня, Григорий брился безопасной бритвой со сменными одноразовыми лезвиями, после бритья облил лицо не привычным одеколоном “Шипр”, а каким-то импортным лосьоном с терпким, древесным ароматом. Новый запах. Чужой запах. Запах успеха.

Завернувшись в мягкий махровый халат, он принялся с грустной иронией изучать то, во что превратилась его одежда после бурного вчерашнего дня. Куртка-танкер была неубиваемой, лишь испачканной в грязи и крови вчерашнего дня. Хорошенько пройдясь по ней мокрой тряпкой, он повесил ее на плечики – этот кусок образа "крутого парня" еще можно было носить.

Но вот шикарный индийский свитер из нежного кашемира, купленный на первые деньги от Карима, был безнадежно испорчен. Джинсы тоже пришли в негодность, порвавшись по шву и на колене. Вельветовая рубашка уцелела, но что в ней проку, когда штанов нет? И тут его осенила новая, комичная в своей бытовой унизительности мысль – свой вещмешок с трусами и носками он забыл в квартире той одноразовой московской спутницы с "метро Нахимово".

«Позвонить что ли ей, чтоб привезла?» – мысленно представил он этот абсурдный диалог, и вдруг сам громко, с надрывом рассмеялся в тишине чужого дома. Его смех эхом отозвался в пустующих комнатах.

Григорий пошел в комнату отца и распахнул дверцу старого шифонера. Пахло нафталином и пылью. Он порылся в груде немудреной одежды и стянул с плечиков старомодные брюки из когда-то парадного костюма. Он повертелся перед зеркалом – штаны сидели мешковато, но ремень, прошедший через все дыры, кое-как стянул их на талии. «Надо будет узнать, где одеваются жители этого мегаполиса, – с горькой иронией подумал он, – должен же здесь быть какой-то базар». В этих штанах цвета мокрого асфальта он чувствовал себя не бандитским наследником, а призывником, которому ушлый старшина впарил обмундирование не по размеру.

Новая жизнь, полная денег, власти и опасностей, начиналась для Григория Ракитина с одной маленькой, но красноречивой проблемы. Она начиналась без штанов.

3.6. Шашлыки на завтрак

Карим, неспешно, с видом истинного гурмана, отделял вилкой нежные куски от дымящейся свиной шеи, заедая лепешкой и запивая крепким сладким чаем. Пахло дымом, жаренным на углях мясом и свежими овощами. Он подцепил кусок огурца, когда к столику подошел Бакинский, а за ним – свеженький, идеально побритый Григорий.

"Господи, что это за шматье на нем надето?" – Карим с пренебрежением окинул взглядом отцовские штаны, мешком висевшие на парне. "Да это же Ванькины брюки! Точно! А где его джинсы, с перепугу обделал вчера, что ли?"

– Садись, завтракай, – Карим приветливо посмотрел на парня, озаряя округу блеском золотых зубов – Ты чё в батиных штанах, свои портки обхезал что ли вчера? – от этой фразы молчаливый Бакинский прыснул смешком, Григорий же не придал значения этой подколке, и поздоровавшись, молча наблюдал за трапезой Карима.

Тот ел с таким спокойным, почти философским удовольствием, что Гришу пронзила простая, по-детски наивная мысль: «Если человек может вот так, с утра пораньше, завтракать шашлыками из свиной шеи, и это для него – обычное дело… значит, жизнь у него точно удалась. Нужно держаться за него руками и ногами». В жестах старого бандита была какая-то непререкаемая, звериная уверенность в своем праве брать от жизни все лучшее.

Едва Гриша успел взять в руки лепешку, как на территорию заднего двора, разбрасывая гравий, вкатила малиновая девятка. Из нее вышел Аурел, щегольски одетый, но с напряженным лицом. За ним вылезли Михундей и Диклофос – Михундей с безразличным видом профессионального боксера, Диклофос – с едкой ехидной ухмылкой, и растерянно бегающими глазами.

– Карим Мухамедович, здарова, шеф! – громко поздоровался Аурел, стараясь казаться развязным.

– Левон, – не здороваясь Карим отпил из стакана чая, его голос был ровным, но в воздухе повисла опасная тишина. "Плохой знак – пронеслась в мозгу Аурела – если он не здоровается с человеком, значит очень им недоволен." Он перевел взгляд на двух бригадиров, которые по очереди подошли к Кариму и пожали ему руку. Аурел поспешил за парнями получить рукопожатие босса, но тот как бы случайно занял руку вилкой, нанизывая на нее куски помидора. "Дело очень плохо, я вчера явно перегнул, и Кариму это очень не понравилось" – у Аурела побежал холодок по спине.

– Парни, вы как раз вовремя. Это Григорий. Сын Ивана. Тот самый, которого тепло встретили в ЛОВД, пока вы с ментами чаи гоняли. – он специально надавил на косяк, чтоб они почувствовали себя виноватыми, и по взглядам бригадиров с удовольствием отметил, что попал в нужную точку. – Теперь он с нами. Познакомьте его с рынком. Пока что это его будет место работы. Покажите, что к чему. Только ради бога, давайте сегодня без попаданий в мусарню, лады? Вы за вчерашнее у меня в косяке, так что отрабатывайте на совесть, братва – завтра он должен знать какая палатка сколько платит, и какой валютчик сколько должен.

Михундей кивнул молча. Диклофос оценивающе посмотрел на Гришу с ног до головы, и его ухмылка сползла с лица, после воспоминаний о вчерашнем.

– Да без базара, шеф, все распедалим, – сказал Диклофос, пожав руку новому "главарю", хлопнув Гришу по плечу, – Я Диман, для своих Диклофос. Пошли, братуха, покажем тебе, где золото-алмазы растут.

– Братуха, голова два уха – весело протянул руку Михундей, и тисками сжал его ладонь. Гриша решил не оставлять себя в лопухах, и тоже сдавил руку собеседника. – Миха, погоняло Михундей. Погнали, познакомишься с местными аборигенами.

Григорий поднялся и проследовал за ними, на ходу дожевывая мясо. Трое бандитов – двое матерых и один «новобранец» – грозно пошли меж торговых рядов, словно три древнерусских богатыря.

Как только они скрылись из виду, улыбка сошла с лица Карима. Он медленно повернулся к Аурелу, который все еще стоял навытяжку.

– Ну что, Левон, – начал Карим тихо, отчего его слова стали еще весомее, рукой указывая тому разрешение сесть напротив. – Обсудим вчерашний концерт? Это что за хуйня была, ты уже все ноты спутал?

Аурел почувствовал, как у него задрожали коленки, и специально накрыл их скатертью. Получилось нелепо. «Ох и наломал же я дров вчера…» – пронеслось в его голове. Он пытался найти оправдание, но под тяжелым, испытующим взглядом Карима все слова показались пустыми и жалкими.

– Карим Мухамедович, я… машина новая, я просто…

– Машину жалко? – перебил его Карим. – А мне людей жалко. И репутацию. У нас бизнес, Левон. А не цирк. Когда ты уже поймешь, что твои истерики дороже тебе обходятся, чем любая тачка? Между прочим, пока ты динамо крутил и целку из себя строил, Григорий на вокзале с ментами поцапался, и пришлось его доставать оттуда. Ценой твоей машины. Твой косяк, в первую очередь, Лева, твой. Сам бы поехал за рулём – ничего бы этого не случилось. А ты решил в залупу полезть?!

Пока Карим в шашлычной «воспитывал» Аурела, его протеже, Григорий, совершал свой первый официальный выход. Михундей и Диклофос, как два церемониймейстера при дворе нового, неопытного короля, вели его по главному ряду рынка. Один старик с лотком вяленой рыбы, при виде Михундея судорожно достал из-под прилавка заранее заготовленный почтовый конверт и сунул ему в карман, даже не глядя на Джафара. Гриша чувствовал себя не хозяином, а экспонатом в зоопарке. На него смотрели десятки глаз – любопытных, испуганных, оценивающих. Торгаши замирали, завидев их, и натянуто улыбались, но стоило пройти мимо, как сразу же начинали перешептываться. Его новая жизнь началась не с триумфа, а с этой нелепой, унизительной экскурсии. "Они ведут меня как строптивого быка на показ. Каждый взгляд торгашей – это укол. “Смотрите, сыночка папенькиного привели”. Я должен был стать хозяином, а чувствую себя самым младшим братишкой, которого взяли на работу старшие." Отцовские брюки болтались на нем, как на вешалке, и он чувствовал каждую их складку, словно это было клеймо его прошлого. "Эти проклятые штаны… Они впиваются в ноги, как кандалы. Каждый шов напоминает, что я не на своем месте. Что я надел чужую жизнь, и она мне велика."

В это же время Аделина, стоя за прилавком своего ларька «Косметика из Европы», поправляла ряд ярких флаконов мужского одеколона. Краем глаза она заметила знакомую процессию – Михундея с его каменным лицом и Диклофоса с вечной маской деловой развязанности. Но между ними шел кто-то третий. Новое лицо

Она принялась внимательно, но ненавязчиво его разглядывать. Высокий, плечистый, но какая-то ссутуленность, будто хочет стать меньше. Лицо – типичная «рязанская рожа», как мысленно определила Аделина: широкая челюсть, прямой нос, голубые глаза, аккуратно подстриженные темные волосы. Но во взгляде – настороженность и какая-то затаенная боль. И эти нелепые мешковатые штаны, торчащие из-под дорогой куртки… "Вот он, «наследник», – мгновенно сообразила она. – Тот самый сын Дяди Вани, о котором весь рынок с утра трещит. Интересный экземпляр." Она мельком скользнула взглядом по его рукам. Чистые, ухоженные ногти. Не работяга. И не зэк со стажем. Но костяшки правой руки разбиты, и рана была довольно свежей. Значит, дрался недавно. Возможно, вчера на вокзале.

Тем временем шествие приблизилось к ее палатке:

– Аделька, здорова! – голос Диклофоса был сладким, как сироп. – Знакомься, это наш новый друг. Григорий. Парень с перспективой.

Аделина натянула свою лучшую, дежурно-предпринимательскую улыбку:

– Очень приятно. Аделина

Гриша смотрел на нее, и ему вдруг стало стыдно не только своих штанов, но и своей неуверенности. Ее взгляд был спокойным и изучающим. И тут в его голове, забитой тюремными понятиями, щелкнуло: у всех здесь есть погонялы – Диклофос, Михундей, Аурел, Бакинский… У него тоже должно быть. Что-то звучное, чтобы навсегда скрыть за ним того жалкого Гришаньку Ракитина. Почему-то в голову пришло лишь имя из недавно просмотренного в кинотеатре мультика про Алладина, куда он ходил с какой-то одноразовой зазнобой.

– Джафар – Он буркнул, почти не разжимая губ.

У Аделины на мгновение округлились глаза. Искреннее удивление промелькнуло в них, прежде чем она снова надела маску. "Джафар? Серьезно? Он же не араб какой-то. – пронеслось у нее в голове. – Ну надо же, восточный принц из сказки. Видимо, хочет казаться загадочнее."

– Ну, тогда очень приятно, Джафар, – кивнула она, уже полностью контролируя себя. – Заходите, если что понадобится. У меня самый лучший выбор.

Михундей хлопнул Гришу по плечу

– Аделька у нас звезда! Все у нее самое лучшее! Не обманет

Они двинулись дальше. Гриша, теперь уже Джафар, прошел мимо, но почувствовал, что ее взгляд на секунду прилип к его спине. Он сжал кулаки в карманах своих старомодных штанов. С этого момента он должен был быть только Джафаром. Жалкому Грише здесь не было места.

А Аделина, проводив их глазами, мысленно поставила галочку напротив первого пункта в своем досье. «Объект «Наследник». Имя – Григорий. Кличка – Джафар. Внешность – примечательная, запоминающаяся. Поведение – скрытное, молчаливое. Требует изучения. “Требует изучения” – это мягко сказано. Комплексы, неуверенность, маскирующаяся под грубость. Идеальная мишень для вербовки… или для манипуляции. Карим либо гениален, подставив такую слабую фигуру, либо совершает ошибку. Нужно выяснить, что это – гениальность или отчаяние?" Игра началась.

3.7. Имя из арабской сказки

Воздух в салоне серой Волги был спертым и густым, как обычно воняло пылью, бензином и сочащимися из всех щелей выхлопными газами. Аделина сидела на заднем диване, пряча руки в карманы легкого пальто, чтобы согреться – печка в служебной машине была сломана, наверное, ещё тогда, когда она в школу ходила. Она старалась не думать о том, что в эту же минуту ее сын скорее всего беззаботно засыпает в больничной палате под звуки телевизора, доносящиеся из сестринского поста. Мысли о нем были роскошью, которую она не могла себе позволить во время работы. Они делали ее уязвимой. Полковник Серегин полуобернулся к ней с водительского сиденья:

– Ну, Катя, какие новости с передовой? – его голос был ровным, без эмоций.

– На рынке появился новый персонаж, Александр Палыч, – начала она, глядя в запотевшее стекло. – В окружении Диклофоса и Михундея. Молодой, нагловатый. Зовут его… – она чуть усмехнулась, – Джафар. Погонялово дурацкое. Неуверенный, видно не в своей тарелке парень. Но пацаны его уважают. Сегодня настоящую экскурсию устроили. Чувствуется, что не просто так.

Серегин хмыкнул:

– Джафар… Имя из арабской сказки. Ну и ладно. А что по вчерашнему шухеру на вокзале? Удалось что-то выцепить?

Аделина вздохнула. Это была самая сложная часть.

– Информация – сплошная каша, товарищ полковник. Точных данных нет. Одни говорят, что какой-то «крутой москвич» сошел с электрички, сцепился с транспортными ментами, чуть ли не стрелял и скрылся. Другие – что была массовая драка с приезжими, чуть ли не ОМОН вызывали, чтоб угомонить. Отсеять правду от вымысла пока невозможно. Все как в тумане.

– Как всегда, – констатировал Серегин. – Ни одного официального заявления, ни одной бумажки. Сплошные слухи. Будто этого и не было. А что с тем ДТП? Слышала?

– Слышала. Каримовских бригадиров взяли. Диклофос и Михундей. Но, как я понимаю, ничего серьезного на них нет. Пацаны куражились, накурились, довыделывались за рулем, разбили машину Габриеляна. Ауди на штрафстоянку, их подержали в обезьяннике и выпустили – пришить к ним нечего. Ни одной заявы на них не напишут, хотя весь город знает, что они держат рынок. Люди боятся.

Серегин помолчал, обдумывая. Потом резко повернулся к ней, и в его глазах зажегся тот самый хищный блеск охотника, который она знала.

– Слушай сюда, Катя. Есть версия. Вчера – шум на вокзале. Сегодня – появление этого… Джафара в стане Карима. Слишком удобное совпадение.

Он прищурился.

– Твое задание – сблизиться с ним. Нужно на него «выйти». Сделай красиво, по-человечески. Под благовидным предлогом. Ты же бизнес-леди, у тебя дела. Придумай что-нибудь… ну, про расширение бизнеса. Возьми у него денег в долг, под хороший процент. Короче, попади в его круг общения. Такому толковому оперативнику, как ты – раз плюнуть.

Она кивнула, мысленно уже прокручивая возможные сценарии. "Сблизиться. Легко сказать. А если он захочет большего, чем деловые отношения?" – пронеслось негодования в ее душе.

– Прощупай почву, – продолжил Серегин, его голос стал тише и жестче. – Не связан ли вчерашний шум на вокзале с ним? Не этот ли самый «Джафар» вчера с поезда сошел и устроил тут цирк? Он наш ключ. Возможно, тот самый «наследник», которого мы ждали. Используй его.

– Есть, товарищ полковник, – четко ответила Аделина, открывая дверь. – Войду в доверие.

Она вышла на холодный воздух, и дверца с глухим стуком захлопнулась за ней. «Волга» тронулась и растворилась в сумерках. Екатерина постояла секунду, глядя ей вслед. В ее голове уже складывался план. План, в центре которого был загадочный молодой бандит с дурацким именем Джафар. Первая ниточка, за которую можно было потянуть, чтобы распутать весь клубок шелгинского криминала, а главное – отомстить.

Глава 4. Новая кожа

4.1. Новая кожа

Джафар все гулял по рынку, между молчаливым Михундеем и щеголеватым Диклофосом, и слушал их монолог.

– Вон та палатка с кожанками, – тыкал пальцем Диклофос, – платит столько-то. Если будет бухтеть – припугнуть достаточно, хозяин – ссыкло…

– А это парикмахерская «Центрифуга», – подхватывал Михундей. – Там хозяин – жлоб. На него нужно давить дерзко, без лишних базаров, кстати не стригись там – у них вши…

– Кариму Мухамедовичу, – продолжал Диклофос, понижая голос, как на исповеди, – каждую неделю – столько-то . Без обсуждений. Это святое. На общак – столько-то. Остальное себе.

Но Джафар их не слышал. Цифры и названия пролетали мимо ушей, как пустой шум. Все его существо было сконцентрировано на одном – на дурацких, уродливых штанах.