Красный ЛМ

Он вдавил сцепление, воткнул передачу – по привычке сразу вторую, по грузовой привычке, – и плавно тронулся. «Волга» нехотя, сонно, как старый, но ещё крепкий конь, выехала из гаража. Он доехал до конца своей короткой, зажатой между заборами улицы, врубил заднюю, медленно покатил обратно. Чуть посильнее надавил на педаль тормоза – машина, словно обдумав, хочет ли она этого, послушно кивнула носом и встала, как вкопанная: вакуумный усилитель отработал честно.

После ЗИЛа это казалось сродни полёту в космос.

4.3. Новая экономическая реальность

Воздух в кабинете Виталика был густым от сигаретного дыма и запаха старого, добротного коньяка. За столом, покрытым зеленым сукном, сидел сам «Хохол» и его «ручной бригадир» – Лёша Зацепин, он же Леха-лысый, он же сын его троюродной сестры. Последний выглядел нервным; его пальцы беспокойно барабанили по столу.

– Неудачно вышло с тем банкиром, – начал Виталик без предисловий, отпивая из бокала. Его голос был ровным, без злобы, но в нем чувствовалась стальная хватка. – Перегнули палку. Вместо давления получился труп. Деньги не вернешь, внимание лишнее привлекли.

Леха мрачно хмыкнул:

– Мужик сам виноват, уперся как баран. Не понял, что времена изменились.

– Времена всегда меняются, – парировал Виталик. – Умный должен меняться вместе с ними. А вот Карим, к примеру, не меняется. Живет вчерашним днем. Думает, что авторитет и «понятия» решают все. А они решают всё до первой серьезной суммы на счету.

Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал отстраненным, стратегическим. В этот момент в нем проступал не бандит, а тот самый подполковник стройбата, который когда-то руководил тысячами людей и миллионными бюджетами.

– С Каримом нам не по пути, Лёша. Он – вор, я – хозяйственник. Он видит кучу бабок от рэкета, а я вижу завод, который стоит и ржавеет. Завод, который может делать деньги. Настоящие, большие деньги. Не из-под палки, а на потоке.

Виталик пододвинул к Лехе листок с адресом.

– Завод «Большевик». Директор – Левченко. Человек старой закалки, принципиальный. Ты поедешь к нему. Не дави, не грози. Ты придешь с деловым предложением. Скажешь, что представляешь новых инвесторов. Предложишь выкупить контрольный пакет акций. По той цене, которую мы назначим.

Леха мрачно хмыкнул, потирая костяшки пальцев:

– Упрямцы они, эти директора. Любят, когда им доходчиво объясняют. С удовольствием займусь его… “просвещением”.

Виталик холодно посмотрел на него:

-Ты шо, больной? Я сказал – деловое предложение. Рубильник включать будем только если он сам его включит. Но сначала – попытка цивилизованного диалога. Мы же не дикари. Мы – новая экономическая реальность.

В его глазах горел огонь не алчности мелкого бандита, а амбиций государственного масштаба, изуродованных временем и обстоятельствами. Он не хотел просто грабить. Он хотел владеть. Строить свою империю на обломках старой системы. И такие люди, как прагматичный Карим или упрямый Левченко, были для него лишь досадными помехами на этом пути.

Когда Леха уехал, Виталик встал у своего окна в дорогом, но безвкусно обставленном кабинете, смотря на серые крыши Шелгинска. В руке он сжимал тяжелую пепельницу из карельского гранита – подарок от одного просителя еще в семидесятые. Внутри него кипела знакомая, холодная ярость.

"Смотрю я на этот город и вижу помойку. Раньше здесь был порядок. Был план. Был ресурс. И был я – подполковник Виталий Ярославович Короткий, командир стройбата. Не какой-то там окопный вояка, а партхозактив, державший в руках бетон, арматуру, технику. И не просто державший."

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он вспомнил те золотые годы. Как ловко он вел двойную бухгалтерию, как целыми составами уходил в тень цемент, лес, бензин. Он был не бандитом, нет. Он был теневым директором. Он строил дома генералам в Москве, а они закрывали глаза на его “предприимчивость”. Он был одним из богатейших людей области, и все благодаря уму, а не грубой силе.

"А потом эти идиоты из ОБХСС… Нашли концы. Растрата в особо крупных. Сунули нос не в свое дело. Расстрельная статья, представляешь? За бензин и арматуру!"

Но он не сломался. Он не был каким-то пушечным мясом с Афгана, готовым подставить лоб. Его оружием были связи, компромат, умение договариваться. Он вспомнил, как ночами просиживал в кабинетах, как шептался по телефону, как давил на больные мозоли партийным бонзам. И он вывернулся. Всего четыре года. И вышел через три, по амнистии, как ни в чем не бывало. Не чета этим зекам вроде Карима, которые половину жизни в лагерях оттрубили.

“И ведь благодарности никакой! Это я тогда Игореню Мусорского вытащил – после той дискотеки, когда он сынка райкомовского покалечил. Через прокуратуру, через райком. А Дядя Ваня потом себе это в заслугу записал. Я им сделал ихнего палача, ихнего Малюту Скуратова! А теперь что?"

Его лицо снова исказила гримаса злобы. Он с силой поставил пепельницу на стол.

"Теперь пришли эти… дикари. Карим с его зоновскими понятиями. Какого-то пацана поставили у руля. Они думают, что власть – это пугать кого-то пистолетом и кричать “по понятиям”! Они не понимают, что настоящая власть – вот она!, – он посмотрел на кожаный портфель, набитый документами и блокнотами с телефонами, – В кабинетах! В расписках! В акциях заводов! В контроле над чиновниками!"

Он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Его старые связи в партийном аппарате обесценились. Нужно было строить новые, но для этого нужны были не бумажки, а реальные рычаги. Деньги. Сила.

"Дядя Ваня сбежал, старый дурак, испугался своего же успеха. Оставил мне в наследство этого упертого татарина и сброд отморозков. Нет, так дело не пойдет."

Он подошел к барной тумбе, налил себе коньяку. Жидкость золотилась в бокале, как когда-то золотились рубли в его сейфах.

"Шелгинск был моим. И он снова будет моим. Не по праву сильного, а по праву умного. Я не буду как они – пачкать руки в крови по каждому поводу. Я куплю всех, кого можно купить. А тех, кого нельзя… – он сделал глоток, и его глаза стали холодными, как лед. – Их уберут те, кого я купил. Наступило мое время. Время не волков, а серых кардиналов. И я научу этот город, что такое настоящая, несмываемая власть."

Он начал пьянеть, и в памяти всплыли самые громкие эпизоды из его офицерского прошлого:

Сначала это были мелкие хищения – экономия на краске, использование более дешевых материалов. Но аппетит, как водится, приходит во время еды.

Вскоре растраты достигли фантастических масштабов. Цемент, арматура, шифер – все, что можно было украсть и пристроить "куда нужно", исчезало со строек в промышленных объемах. Солдаты, в основном призванные из среднеазиатских республик, молча сносили все, работая за пайку и обещание «не подводить часть». Ими руководили свои же прапорщики и офицеры, получавшие от Виталика за молчание немалые деньги.

К 60-летию Октябрьской революции, к 7 ноября, отряду был дан приказ сдать пятиэтажный панельный дом на улице Гагарина. Сроки горели. И тогда кто-то из сослуживцев, а точнее соучастников, пьяный от безнаказанности, принял «гениальное» решение: начать монтаж панелей с двух противоположных торцов здания одновременно, чтобы две бригады шли навстречу друг другу. Расчет был на громкий «триумф» и перевыполнение плана.

Триумф действительно получился громким. Когда бригады встретились в центре, их ждало горькое разочарование. Из-за кривизны монтажа и неточных расчетов между двумя секциями здания зияла щель шириной в целый метр. Слишком большая, чтобы ее можно было заделать раствором, и слишком маленькая, чтобы вставить стандартную плиту перекрытия.

Паника на стройке сменилась циничным решением. Щель заложили кирпичом, а пустоты засыпали шлаком. Дом, получивший в народе прозвище «Щель-Гагарина», был торжественно сдан к празднику. Первые же жильцы, среди которых оказалась и семья Стецуры, обнаружили, что их квартиры насквозь продуваются всеми ветрами. Зимой на внутренних стенах нарастала изморозь. Возможно, именно годы жизни в этой ледяной сквозной дыбе и стали одной из причин его вечно скверного характера и желчной ненависти ко всему миру.

Но венцом «деятельности» Виталика стала стройка девятиэтажки в Заречном районе. Здесь алчность перешла все границы. Вместо качественного цемента марки М500, заложенного в смету, в бетонный раствор для несущих колонн подъезда пустили дешевый шлакоцемент низшей категории, который по документам шел на отсыпку дорожек.

В тот роковой день бригада солдат-монтажников, как и всегда, выполняла работу. Со стороны это выглядело как обычная стройка. Но когда на верхние этажи начали поднимать панели, создалась критическая вибрация. Бетон в колоннах, не выдержав нагрузки, не треснул, а просто рассыпался в пыль, как песочный замок.

Подъезд сложился, словно карточный домик. Под грудами бетона и искорёженной арматуры оказались семеро солдат. Трое погибли на месте. Четверо остались инвалидами – их отправили на «дембель» в родные кишлаки с переломанными позвоночниками и раздробленными конечностями, с мизерной пенсией и строгим приказом не болтать лишнего.

Естественно, по команде Виталика виновными в трагедии назначили самих солдат, "нарушивших технику безопасности", и пару прапорщиков-«стрелочников», которые получили тюремные сроки.

Но гибель людей и масштабы аварии были уже слишком велики, чтобы все списать. Началось расследование, которое потянуло за собой цепочку других проверок. Вскрылись факты хищений в особо крупных размерах, подделки документов, систематического нарушения СНиПов.

В итоге, расследование вышло на самого подполковника Короткого, который лишь исключительно благодаря своим связям в нужных местах, смог отделаться четырьмя годами общего режима.

Он сделал выводы: впредь нужно быть осторожнее и не доводить до смертей. Но сам принцип – наживаться на казенном имуществе и бесправном труде – остался неизменным. Этот эпизод стал для него не уроком, а лишь суровой школой криминального бизнеса, окончательно убедив его в том, что все можно купить, списать или похоронить под обломками чужих судеб.

4.4. Дело принципа

Белая «Волга» ехала по пыльным улицам Шелгинска, а мысли Джафара были намного быстрее автомобиля:

«Зачем ты это сделал, идиот?!» – внутренний голос бил его по мозгам снова и снова. «Зачем ты рассказал ему про часы? Ты только что наехал на владельца ЧИФа, принес пачку бабла, и все, что тебя волнует – это украденные вокзальными ментами старые часы? Ты выставил себя никчемным сосунком! Не лидер, а обиженный ребенок. И этот ребенок только что показал свою слабость старому волку. Нет, так нельзя. Нужно немедленно стереть это унижение. Не извинениями, а действием. Жестким, понятным, бандитским действием"

Он сжал руль так, что костяшки побелели. Вчерашний день казался таким простым. Отжать «Лэвисы» у Эдика? Без проблем. Душа не дрогнула. Наехать на него, не спросив разрешения у Карима? Легко. А сегодня… сегодня он унизился. Он показал Кариму свою слабость, свою привязанность к прошлому, к той нищей, жалкой жизни, от которой якобы сбежал

Самокопание было таким тяжелым, что ему физически не хватало воздуха. Ему нужен был выход. Ярость. Действие. И в голове созрел план. Примитивный, силовой, но понятный

Он подъехал к Бакинскому. Тот сидел за рулем «араба» и читал какую-то маленькую карманную книжицу. Увидев Джафара – бледного, с горящими глазами – он опустил стекло и насторожился:

– Привет, братан. Дело есть. Надо перетереть за жизнь со Стецурой, – без предисловий выпалил Джафар

Бакинский нахмурился, его угрюмое лицо стало еще мрачнее:

– С кем? Это вокзальный мусор что ли? Так он никто, пустое место.

– Он меня унизил. Избил. Он взял мои часы. Мне нужно… прояснить. Помнишь, ты сам в бане говорил, что надо бы с ним пообщаться.

Бакинский нахмурился. «Геморрой только», – хотел сказать он, но посмотрел на горящие глаза парня и вспомнил себя молодым. Вспомнил, как в Карабахе тоже рвался в бой из-за каждого косого взгляда, доказывая, что он настоящий мужик, и его слово никогда не расходится с делом. И вспомнил свой же разговор с Каримом: «Присмотри за ним». Присмотреть – не значит отговорить от ошибок. Иногда значит – подстраховать, когда он их совершает. Всплыл в памяти позавчерашний вечер в бане дяди Вити. «Смотри-ка, запомнил. И зачем я это тогда сказал? А ведь Гриша прав, за язык меня никто не тянул. За слова нужно отвечать». Элман указал Джафару взглядом на пассажирское сидение.

– Ладно. Поедем, – буркнул он. Джафар даже не спросил, почему тот передумал.

Спустя пару часов они выследили Стецуру. “Вокзальный король” плелся от своего королевства, здания ЛОВД, в сторону автобусной станции, сгорбленный, уставший, в заношенном форменном плаще. Он не был таким грозным и всемогущим, как на допросе Григория, со стороны он выглядел просто жалким неудачником.

Бакинский заглушил двигатель и вышел из машины. Его подход был тихим и неотвратимым.

– Здравствуйте, товарищ милиционер, – его голос был ровным, культурным, он включил все свое восточное обаяние. Стецура вздрогнул. – Вы же капитан, да, большой начальник? Помоги, пожалуйста, друг, джан. У меня горе – жену ограбили недавно. Заяву накатать надо, расскажи, как лучше.

Стецура, не глядя на него, буркнул:

– Отстань, гражданин. Время восемь вечера, рабочий день давно кончился. Иди в дежурную часть УВД – я из линейного отдела, за вокзал отвечаю и полотно.

Но Бакинский не отставал. Он сделал шаг вперед, блокируя путь

– Да капитан, ее как раз на вокзале и обокрали, помоги по-братски. Я бизнес делаю, деньгами не обижу, честно говорю. Дело принципа – посадить уродов на нары.

Фраза «деньгами не обижу» заставила Стецуру замедлить шаг. В его голове закрутились мысли о переработках, о скучной жизни, о возможности сорвать легкий куш. Жажда наживы, как всегда, перевесила осторожность:

– Ну, ладно… Быстро только, – сдался он.

Бакинский молча указал на мерседес. Стецура, поколебавшись, сел на переднее пассажирское сиденье. Бакинский обошел вокруг, сел за руль. Звук автоматических замков прозвучал как щелчок взведенного курка.

И тут сзади раздался спокойный, холодный голос:

– Здорова, Стецура.

Капитан резко обернулся. В полумраке салона он увидел знакомое лицо. То самое, над которым он так глумился в своем кабинете. Но сейчас это было не лицо запуганного «москвича», а маска хладнокровного хищника. В глазах Джафара горел ровный, нечеловеческий огонь.

Впервые за всю свою карьеру, за все свои поборы и унижения, капитана Стецуру пронзил леденящий душу, животный ужас. Он понял, что сел не в машину, а в ловушку.

"Почему я сразу не понял, что это не простой залётный бандюган? Сначала звонок Тамахина, потом ОМОН ворвался, его увезли – не просто так же!"

Джафар медленно перевел взгляд на его руку, где были надеты часы. Его часы. “В от К”. Помолчал, растягивая момент и наслаждаясь его страхом.

– Часики не жмут? – его голос был мягким, почти ласковым. – Время точно показывают?

Стецура судорожно, дрожащими руками, начал сдирать с себя часы, уронив их себе на ноги:

– Парни, я вам полезным буду! Обещаю! – его голос сорвался на визгливый шепот. – Я много чего знаю, всегда помогу вам! Честное слово!

"Честное слово – пронеслась в мозгу Джафара фраза из какого-то фильма – последняя монета в кармане банкрота, за которую не купить и проезда до ближайшей помойки".

Капитан начал икать от стресса, мелко и часто. И в этот момент в мозгу Джафара, глядя на это жалкое, униженное существо, родилась идея. Этот никчемный человек, этот трус, зверски избивший его на допросе, действительно может быть полезен. Пока неясно как, но время покажет. Григорий взял кусок патрубка и прижал его к затылку капитана – тому казалось, что в него ткнули пистолетом.

– Заткнись, мусор. Ты все, что хотел, у себя в кабинете сказал уже. Пришла пора платить по счетам.

Стецура от этих слов принялся просто тихо скулить, подвывая. Он навсегда проклял тот день, когда его наряд задержал на вокзале пассажира московской электрички за драку с сержантом Колькой, и он же, Стецура, не получив с него денег, сорвал на нем все накопившееся за неделю зло. Раньше это всегда сходило с рук. Теперь это будет стоить ему жизни. От осознания этого он начал мелко и быстро икать.

Парни выехали далеко за город, на пустую трассу, где свет фар их машины растворялся в кромешной тьме. Вытащили мента на обочину, грубо швырнув на колени в промерзлую грязь. Тот начал ползать, хватая за штаны Джафара и Бакинского, его голос срывался на визгливый, животный вой.

– Не надо! Мужики, пожалуйста! Не убивайте! Пожалейте! Я всё для вас сделаю! Слушайте! – он захлебнулся слезами и соплями. – У нас в КХО лежит конфискат – стволы! Их в Москву повезут на следующей неделе! Я специально каких-нибудь салаг в конвой поставлю, вы их уделаете, как семечки! Там оружия на миллионы! Только отпустите, пожалуйста! Мы часто всякую хуйню изымаем у пассажиров, бывает наркота, контрабанда – я все вам отдавать буду, ребята! Не убивайте!

Джафар смотрел на него с ледяным, почти физическим презрением. Адреналин, который гнал его сюда, сменился странной пустотой. Он ждал ярости, сопротивления, торжества справедливости – а получил этот визг и сопли. “И это всё? Это тот крутой ментяра, чуть не убивший меня в своем кабинете? Это он сейчас ползает у моих ног и готов целовать мне ботинки?” Неинтересно. Жалко. Обидно. Противно. Но… полезно. Это была не просто месть. Это была его первая настоящая, самостоятельная операция. Его первая наводка. Его первый шаг к тому, чтобы его перестали считать мальчишкой. Он больше не просил – он брал. И это чувство было пьянящим, хоть и с горьковатым привкусом. Джафар картинно засунул руку во внутренний карман кожанки, Стецура снова залепетал, умоляя и взывая к жалости. Джафар медленно вытащил из кармана… Руку с указательным пальцем, оттопыренным в форме пистолета, сделал вид, что передёрнул затвор, прицелился капитану в лоб и “выстрелил”. Бакинский усмехнулся, мент просто оторопело смотрел на них глазами, которые, казалось, стали квадратными от шока. Джафар толкнул его в грязь, и сел в салон Мерседеса.

– Поздравляю, Джанавар, – прыснул со смеху Элман, когда они уехали, оставив позади скорченную фигуру на обочине. – Теперь ты его хозяин. У тебя появился собственный мент. Смотри не перегни – бешеная псина всегда кусает хозяина.

– Да уж, как он кусается, я знаю не понаслышке, – Джафар будто снова ощутил тупую боль от ударов Стецуры. – Че думаешь, братан, наводка толковая? Серьезная делюга?

Бакинский флегматично закурил, выпустил струю дыма в салон, и прыснул смехом:

– Да порожняк полный. Если будут везти стволы – там целая рота спецназа будет. И какие стволы могут конфисковать наши линейщики? Разве что самопал у малолетки отобрали. Это не делюга. Это сопли испуганной мрази. Нет у него ничего, он просто напиздел со страху.

– Хочешь сказать, мы просто так его нагнули? – от этих слов Джафар испытал резкое, унизительное крушение своих впечатлений. Внутри все сжалось, и он снова почувствовал себя пацаном, которого старшие уличили в глупости.

– Ну почему просто так? – Бакинский пожал плечами. – Ты часы свои назад забрал. И шуганул того, кто тебе мешок пиздюлей отвесил. Один-один. В нашем деле и это уже результат. Для первого раза сойдет.

Последняя фраза больно кольнула Джафара, но он промолчал, погрузившись в мучительное самокопание. Как же все это сложно, громоздко и совсем не так романтично, как ему виделось тогда, сидя в замызганной фуфайке на переднем сидении Мерседеса.

А капитан Стецура, тем временем, отряхивая с колен придорожную хлябь, неуверенно поковылял в сторону заречных огней. Он прошел пешком несколько километров, прежде чем в сизом утреннем тумане перед ним выплыл дорожный знак: «ШЕЛГИНСК – 10 км». Еще десять километров унижения – и он дома.

4.5. Ребенок-индиго

Воздух в кабинете следователя был спертым и густым от пыли, поднимавшейся с настоящей горы папок и бумаг на столе. Ольга Кривонос, лейтенант юстиции, с вечными кругами на глазах от хронического недосыпа, с отчаянием смотрела на самую тонкую из них – дело о похищении учредителя банка «Ю-трейд».

«Всё. Нет ничего. Одни слухи и домыслы», – пронеслось у нее в голове. Рука уже потянулась к пишущей машинке, чтобы начать печатать постановление о приостановлении расследования, когда ее взгляд зацепился за одну строчку:

«…согласно показаниям свидетеля Нестеренко А.Б., в указанное время возле дома потерпевшего была замечена легковая автомашина белого цвета, внешне похожая на ВАЗ-2108. Номерные знаки не читались в связи с сильным загрязнением…»

Ольга замерла. В голове, как вспышка, возник образ. Белая «восьмерка». Та самая, на которой, по оперативным данным, разъезжал Алексей «Лысый» Зацепин, один из бригадиров ОПГ Дяди Вани.

«Вот бы прижать как-нибудь этого Лысого, – с тоскливой злостью подумала она, – уж тогда бы он заговорил…»

Но это были пустые мечты. Оснований для вызова Зацепина хотя бы в качестве свидетеля не было. Одна лишь аморфная примета, которую в суде даже смехом не встретят.

Вдруг дверь в кабинет с грохотом распахнулась, ударившись о стену и оставив вмятину на штукатурке. На пороге, залитая гневом и дешевым парфюмом, купленным "на рынке у Адельки", стояла начальник следственного отдела, майор юстиции Олеся Владимировна Климашина

Она была невысокой, стройной брюнеткой, чей возраст уже подбирался к пятидесяти, но которая отчаянно с этим боролась. Ее форма, вопреки всем уставам, была ушита так, что подчеркивала увядающую фигуру, а юбка была короче уставной нормы на добрый десяток сантиметров. На ногах – туфли-лодочки на высоком, неуместном для милиции каблуке. Глаза подведены тушью, губы – ярко-алые, будто только что обагрились чьей-то кровью. На фоне обшарпанных стен и замызганной мебели она выглядела как ядовитый, абсурдно яркий тропический цветок, случайно выросший на свалке.

Ее лицо пылало румянцем, глаза метали молнии, но голос она попыталась сделать приторно-сладким и заботливым, отчего вышло лишь ещё зловеще:

– Здравствуй, Оленька! Как твои делишки? Чем занимаешься, моя хорошая? Ты покушать уже ходила?

Ольга Кривонос, бледная, сгорбленно сидевшая за столом, заваленным папками, подняла на нее свой спокойный, немного отрешенный взгляд. На фоне этой кричащей вульгарности начальницы Ольга в своем сером, мешковатом кителе и без единой капли косметики чувствовала себя нелепой мышью.

– Количество работы не всегда позволяет сходить даже в туалет, Олеся Владимировна, не то что на обед, – ровно ответила она.

– А как ты думаешь, дорогая Оленька, – продолжила Климашина, ядовито растягивая слова и приближаясь к столу, – где я только что была?

Ольга уже открыла рот, чтобы предположить «на оперативке у начальника УВД, товарищ майор», но начальница, не дав ей и слова вставить, перебила, сбрасывая маску:

– А была я только что, Оленька, на оперативке у начальника УВД, который меня поставил раком и выебал без вазелина! И знаешь из-за кого?! Из-за тебя, дорогая моя, в частности!

Она внезапно перешла на оглушительный крик и с размаху хлопнула ладонью по стопке папок, от чего та наклонилась и упала на пол.

– К тебе сколько дел поступило за месяц?! – рыкнула она, сверля Ольгу взглядом

– Да немного… вроде, четырнадцать или семнадцать, – тихо ответила Кривонос, глядя на хаос на полу.

– А СКОЛЬКО ДЕЛ ТЫ НАПРАВИЛА В ПРОКУРАТУРУ?! – взревела Климашина. – ДВА?! КАКОГО ХУЯ У ТЕБЯ ПОКАЗАТЕЛЬ РАСКРЫВАЕМОСТИ МЕНЬШЕ ПЯТНАДЦАТИ ПРОЦЕНТОВ?

Не дожидаясь ответа, она начала, как карточный шулер, лихорадочно хватать со стола оставшиеся папки, бегло читала обложку и, не вникая, швыряла их обратно, задавая один и тот же вопрос:

– «Кража из дачного товарищества»… Почему?! Почему это дело еще не в суде?

– «Незаконная порубка леса»… Почему?

– «Причинение легкого вреда здоровью»… Оленька, милая, ты, может, работу не ту выбрала? – ее голос вновь стал сладким, как сироп. – Может, тебе надо было идти в ларек сигареты продавать? Там хоть ассортимент понятный.

Наконец ее взгляд упал на ту самую, истонченную папку. «Дело о похищении учредителя банка «Ю-трейд»»

– А это дело какого хуя еще не списано в архив? – она ткнула в нее длинным ногтем, покрытым таким же алым лаком.

– Олеся Владимировна, там есть нюансы, – попыталась объяснить Ольга, пряча волнение. – У меня есть оперативная информация, что к этому может быть причастен Зацепин Алексей, он же «Леха-лысый», из бригады…

– Ты чё блядь, комиссаром Катани себя возомнила? – Климашина перебила ее с таким презрением, будто та предложила поймать инопланетян. – Исчез мужик и исчез. Может, семью другую завел и уехал! У тебя ТРИНАДЦАТЬ ДЕЛ одновременно! Кстати! – вспомнив вдруг очень важный нюанс, начальница остановила свою тираду. – Что с кражей велосипеда у прокурора?