Красный ЛМ

– Олеся Владимировна, расследование данного преступления носит неофициальный, скорей факультативный характер, а Уголовно-Процессуальный Кодекс требует…

– Мы сейчас что, на собрании? ТЫ КАКОГО ХУЯ СО МНОЙ ЛОЗУНГАМИ РАЗГОВАРИВАЕШЬ?! – майор Климашина рявкнула так, что Ольге в лицо полетели брызги слюны. – Где велосипед, Кривонос? Или ты предлагаешь сыну товарища советника юстиции ещё неделю на прогулки пешком ходить, пока ты тут в Володю Шарапова наиграешься?! Завтра или у прокурора в квартире будет его велосипед, или у тебя в личном деле будет твой строгий выговор! Делай что хочешь – найди, укради, роди! Кстати, про прокуратуру! – начальница снова набросилась на стопку, даже не всматриваясь в обложки, и начала швырять папки прямо перед Ольгой:

– К завтрашнему вечеру в прокуратуре лежит вот это! – швырь! – Это! – швырь! – И это! – швырь! – Итого пять дел! Я вас, блядей, научу работать!!

С этими словами Олеся Владимировна развернулась и вылетела из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка в углу осыпалась побелка, мелкой пылью осевшая на разбросанные дела.

Ольга сидела неподвижно, глядя на груду бумаг перед собой. Ее бледное лицо не выражало никаких эмоций. Лишь пальцы, сжимающие авторучку, дрожали от напряжения, в душе она чувствовала себя униженной и раздавленной. Ей было двадцать три, она хотела ловить преступников, а не перекладывать бумажки. Не это она себе представляла, придя после юрфака в здание УВД и надевая синие погоны следователя. Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе хоть каплю профессионального достоинства, но вместо этого в нос ударила едкая пыль с потолка, смешанная с призрачным шлейфом дешёвых "аделькиных" духов. Тишина подействовала на нее оглушающе, и она, не выдержав, закрыл лицо руками и разрыдавшись, ушла курить, чтоб хоть как-то прийти в себя. Почти не видя дороги от слез, она зашла в курилку. Воздух там был едким и густым. На лавочке, потягивая душистую сигарету "Тройка", сидел, закинув но ногу, старший оперуполномоченный УГРО Михаил Макеев. Он выглядел не менее уставшим.

– Оль, что случилось? – спросил он, увидев ее заплаканное лицо. – Кто обижает следствие?

– Да вот… Климашина… – всхлипнула она, закуривая с трясущимися руками. – И это дело о банкире… Я почти уверена, что это работа Виталика-хохла! Бригада Лысого. Я нашла свидетельские показания, там белая «восьмерка» фигурирует, а это же машина Зацепина!

Макеев внимательно посмотрел на нее. В его глазах мелькнуло что-то сложное – смесь жалости и расчета.

– Лысый? – переспросил он, делая вид, что задумался. – Возможно… Но, Оль, ты же понимаешь, с такими фигурами надо по-умному. Без железных доказательств к ним даже не подступишься. Климашина, в общем-то, права – свяжешься, себе же дороже выйдет.

– Но нельзя же просто так спустить это на тормозах! Она предлагает в архив дело списать, мол банкир сам все бросил и уехал. Зато велосипед прокурорский этот сраный до завтра найти надо.. – горячо прошептала Ольга.

– Конечно, надо исполнять приказы начальства, Оль, – Макеев положил ей на плечо руку в утешительном жесте. – Ты же умная девочка. Дело в архив как списали, так и выдернуть оттуда можно, но нужны вновь открывшиеся обстоятельства. Белая «восьмерка» – это ничего. Их в городе сотни. Тебе нужен очевидец, который не просто машину видел, а опознает самого Лысого. Или лучше – Виталика. Ищи того, кто их вместе видел. Вот это будет доказательство. Если что-то еще найдешь – ко мне сразу обращайся. Я помогу разобраться, как эту информацию правильно… преподнести. А велосипед – ну что поделать, Оль, работа у нас такая, людям помогать. Прокурорам в том числе. Мои опера видели подозрительно похожий велосипед в скупке в районе вокзала, кстати. Баксов двадцать, по-моему, или около того. Вот, в долг тебе, – Макей протянул ей двадцатидолларовую бумажку, – с получки отдашь.

Он сказал это с такой отеческой теплотой, что Ольге на мгновение стало легче. Она не заметила, как его взгляд на секунду стал отсутствующим, будто он уже составлял в уме доклад. Ольга, успокоенная, кивнула.

Через пять минут Макеев уже сидел в кабинете у начальника уголовного розыска Тамахина.

– Гаврилыч, тут интересная движуха пошла. Следачка Кривонос начала копать под Виталика по делу банкира. Нашла свидетельские показания про белую «восьмерку». Связывает с Лысым.

Тамахин, не отрываясь от изучения какого-то документа, медленно улыбнулся. Это была не добрая улыбка.

– Ну что ж, – произнес он тихо. – Пусть копает. Информируй меня о всех ее шагах. На всякий случай. Вдруг что-нибудь интересное разыщет наш… ребенок-индиго.

Тамахин всегда любил вкручивать в свою речь новомодные или интеллектуальные слова, и не отказал себе в удовольствии использовать по назначению и этот термин, недавно услышанный от ведомственной психологини.

Макеев кивнул. Ему не нравилась эта игра, но он давно понял: в этой системе выживают только те, кто играет в команде сильнейшего. А Тамахин был сильнейшим.

4.6. Бремя капитана Макеева

Кабинет Тамахина с его дорогим ремонтом и запахом хорошего кофе остался за спиной, а Михаил Макеев словно снова погрузился в густую, удушливую атмосферу своей реальности. Он вышел из здания УВД и сел в свой давно требующий хорошего техобслуживания жёлтый Москвич-2140. Не заводя мотор, он достал пачку «Тройки", закурил, глядя на потрескавшийся руль, стянутый в некоторых местах изолентой.

Отчаяние. Это слово стало девизом его жизни.

Он вспомнил себя лет десять назад – толкового оперуполномоченного, горевшего работой. Он верил в систему, в закон, в то, что его погоны что-то значат. Тогда у него была принципиальность и злость на всех этих подонков. А что теперь? Теперь он сам был одним из них. Только в форме.

Его «превращение» не было внезапным. Оно было медленным, как ржавчина, разъедающая металл. Все началось с мелочей. Сначала – закрыть глаза на мелкую нестыковку в показаниях свидетеля. Потом – не заметить явную связь между уликами. Потом – “потерять” ключевой вещдок из дела против племянника секретаря райкома. Дело развалилось, а через неделю в ящике его стола невесть как оказался конверт с двумя месячными окладами. Тогда он неделю не мог смотреть в глаза коллегам. Казалось, это были просто способы выжить, поднять хоть какие-то деньги к мизерной зарплате.

А потом Союза не стало. Завод «Большевик», где работала жена, задерживал зарплату на месяцы. Родное "Министерство Воды и Дыма" – и того больше. Дети – сын-подросток и дочка-дошкольница – росли, им нужна была новая одежда, учебники, просто нормальная еда. Они донашивали вещи за соседскими детьми, и Макей видел в их глазах стыд и вопрос: «Папа, а почему мы бедные? Почему мы должны быть хуже других? Почему у нас нет таких игрушек, как у одноклассников?»

Но главным грузом был его отец. Любимый, сильный отец, который когда-то учил его чинить мотоцикл и ходить в походы, теперь был прикован к постели после аварии. Он жил с ними в их трешке, превратившись из члена семьи в тяжелую, беспомощную ношу. Иногда, поймав на себе взгляд сына, отец пытался улыбнуться старой, своей, уверенной улыбкой, но получалась лишь жалкая, кривая гримаса, от которой у Михаила сжималось сердце и на глазах выступали горькие слезы. Нужны были дорогие лекарства, процедуры, регулярные походы к врачам, зачастую лишь вытягивающих деньги из несчастных людей, и делающих состояния на людском горе. Всего этого на одну милицейскую зарплату, получаемую раз в квартал, не купишь.

И над всем этим висела фигура жены. Вечно недовольная, уставшая, находящаяся под влиянием своей старшей сестры. А та жила в достатке – муж в московском банке работает, у них новая машина, дача, дети учатся в новом лицее. Каждый разговор с сестрой заканчивался для жены истерикой: «Миша, я так больше не могу! Посмотри на Лену! А мы что? Мы бомжи!»

Он приходил домой и видел эту картину: тесная, заставленная хламом квартира, запах лекарств и безнадеги, плачущая жена на кухне, дети, прячущие глаза, и немой укор во взгляде отца. Он пытался поесть вчерашних макарон, зная, что кусок мяса на всех один – его отдали отцу и детям. Главное – накормить их.

И в один из таких вечеров, когда отчаяние достигло пика, он понял: его принципы не накормят детей. Не купят лекарства отцу. Не вернут жене чувство достоинства. Он – мужчина, глава семьи, и его долг – обеспечить их выживание. Любой ценой.

Именно тогда он впервые осознанно пошел на сделку с совестью. Не за себя. За них. Это «за них» стало его оправданием. Каждый конверт от Карима, каждое задание от Тамахина были не взяткой, а ценой выживания его семьи. Он продавал свою душу по кусочкам, чтобы его близкие могли просто жить.

Вернувшись в настоящий момент, Макей завёл машину и поехал домой. Он знал, что участвует в грязной игре. Но, глядя в темное стекло, он думал не о законе, а о том, что завтра сможет купить отцу нужное лекарство. И в этот миг его отчаяние было сильнее любого чувства служебного долга.

Глава 5. Культурная программа

5.1. Микроб в кабинете директора

Белая «восьмёрка» Лёхи-Лысого прилипла к заезжающему на территорию завода ГАЗону, как репей к штанам. Дежурная у ворот – сухонькая старушка из ВОХРа в видавшем виды кителе, синей берётке и с повязкой «Охрана» на рукаве – по привычке нажала на кнопку, даже не глядя: свой ГАЗон, номер известный, шофер знакомый – Пашка с ремонтно-механического. Воротина со скрежетом поползла в сторону.

Лёха юркнул следом, прижавшись к кузову, словно встраиваясь ему в тень. Колёса «восьмёрки» чавкнули по выбоине, машина проскочила буквально впритирку. Старушка только машинально махнула полосатой палкой вслед ГАЗону, а белый силуэт коротко мигнул ей фарами и уже нырнул во двор.

– Эй! – вырвалось у неё, когда до неё дошло, что за машиной проскочила ещё одна. Но рот уже поздно открылся – легковушки и след простыл. Она поёжилась, поправила китель и перекрестилась украдкой: «Вот чёрт… Опять эти частники шастают. Разберутся там без меня…»

Лёха, поймав себя на том, что у него в груди сладко заныла знакомая нотка адреналина, самодовольно осклабился.

У стены административного здания он резко дёрнул ручник, «восьмёрка» стихла. В салоне, развалившись, курили двое его «шестёрок» – совсем молодые деревенские пацаны, даже в армии не служившие, но уже прошедшие несколько разборок, ребята толковые, исполнительные – но глупые. Из магнитолы орал на всю округу "Комиссар", со своей агрессивной тоской. Лёха выдернул ключ из замка, хлопнул дверью так, что во дворе глухо отозвалось.

– Сидите тут, братва, – бросил он через плечо, поправляя кожанку и разглаживая ладонью яркий костюм. – Ща я этого старпера на колени поставлю – и к Виталику поедем. А потом – на блядки.

Пацаны хохотнули, один что‑то пошло присвистнул, другой, с сигаретой в зубах, уважительно посмотрел на Лысого:

– Давай, Лёх, нагни этого совка конкретно.

– Учитесь, салаги, как взрослые дяди дела решают, – бросил тот, даже не оборачиваясь, и пошёл к крыльцу, широко, по‑пацански расставляя ноги, будто это уже его территория.

Кабинет директора завода «Большевик» Виктора Александровича Левченко был немым укором всему, что творилось за его стенами. Здесь время, казалось, застыло где-то в конце семидесятых. Пахло старым деревом, бумагами и строгим порядком. На стене, как и тридцать лет назад, висел портрет Ленина, а массивный стол директора был завален не отчетами о прибыли, а чертежами и планами реконструкции законсервированных цехов. С бурными темпами научно-технического прогресса, львиная доля продукции завода стала невостребована или неконкурентоспособна – что-то использовало в своей основе радиолампы, что-то пользовалось спросом лишь в советских условиях дефицита и железного занавеса, и претерпело сокрушительное поражение в схватке с импортными аналогами, что-то производилось для космической промышленности, которая сейчас пребывала в состоянии жёсткого затяжного нокаута. В основе своей завод жил лишь за счёт редких заказов на нужды Министерства Обороны да для научно-исследовательских институтов, да и то, все они изготавливались с отсрочкой платежа. Несмотря на все это, директор старался как мог, и главный вопрос, поднимаемый им на каждом совещании со своими замами – это вопрос как выжить в тяжёлых новых условиях, как не разорить дело всей жизни, как не оставить две тысячи человек без работы. Сам Левченко казался сталеваром, сошедшим с плаката сталинских времён – с лицом, высеченным из гранита, волевым подбородком и широкой грудью, смотрел своими пронзительными глазами на вошедшего так, будто тот был браком в очередной партии продукции.

Леха-лысый вошёл без стука, нагло усевшись на стул, он помнил лишь последние слова Виталика: «Договорись с директором». А как договариваться – «брать на понт» и «грузить» было для него единственным известным методом. Главное – результат. Мысленно он уже давно нагнул директора, получил от Виталика гонорар и купил себе “Бэху-пятерку”. Правда, кабинет и сам директор показались ему какими-то слишком монументальными, не такими, как у коммерсов, но Леха тут же отогнал эту мысль – все "терпилы" одинаковые, стоит лишь как следует наехать.

Не дожидаясь приглашения, он тяжело рухнул в кресло для посетителей, развалившись в нем, и закинул ногу на ногу.

– Ну что, директор, – начал он, снисходительно оглядывая кабинет, – дело у нас к тебе серьезное. Говорю как есть.

Левченко молчал, его пальцы с намертво вбитой в кожу металлической пылью медленно постукивали по столу.

– У тебя тут, я гляжу, охрана – дерьмо, – Леха щелкнул пальцами. – Ребята мои, пацаны, могут цивильно крышу навести, чтоб ни одна муха лишняя не пукнула. И все за смешные деньги, по-соседски. Тебе спокойствие, нам – уважение. А там если чё какой шумняк – налоговая, СЭС-Шмэс – мы за тебя мазу потянем, не ссы. Все будет в ёлочку.

Он замолчал, ожидая реакции – страха, подобострастия, готовности к торгу.

Виктор Александрович медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни злобы. Там была лишь глубокая, почти физиологическая брезгливость, словно он разглядывал не человека, а странное насекомое, заползшее в его кабинет. Губы его сжались, словно он почувствовал дурной запах.

– Молодой человек, – его голос, низкий и ровный, прозвучал с леденящей спокойной силой. – Я на этом заводе прошел путь от токаря пятого разряда до директора. Я поднимал его из руин и запускал конвейеры, когда таких, как ты, в проекте не было и в помине.

Он сделал небольшую паузу, давая словам врезаться в сознание.

– Мой завод – не базарная лавка, чтобы его «крышевали» какие-то проходимцы. У меня есть ВОХРовская охрана, Устав и собственная совесть. А вам, – он указал пальцем в сторону двери, и жест его был неоспорим, как приказ мастера цеха слесарю, – я настоятельно советую убраться отсюда. Пока я не поднял трубку и не вызвал милицию.

Леха попытался нахмуриться, изобразить на лице грозную маску, собрать в кучу все свои бандитские «понты». Но под этим спокойным, всевидящим взглядом, под тяжелым, давящим гнетом настоящей, не показной силы, его уверенность рассыпалась в прах. Он почувствовал себя не авторитетом, а мальчишкой, которого вот-вот выпорют.

– Да я… мы это… Слышь… – пробормотал он, ошарашенно поднимаясь с кресла. – Короче я предупредил… Ты потом не жалей…

Но угроза прозвучала жалко и неубедительно. Развернувшись, он почти бегом покинул кабинет, стараясь не смотреть директору в глаза.

Через несколько минут входная дверь заводоуправления распахнулась снова. Но вышел из неё не тот Лёха, что заходил.

Он спустился с лестницы не стремительной, размашистой походкой «авторитета», а как‑то скованно, будто вдруг вспомнил, что на ногах у него не модные кроссовки, а чужие кирзачи на пять размеров больше. Лицо, ещё недавно самодовольно ухмыляющееся, сейчас было словно обнулённым – без привычной наглой маски. Телом он двигался быстро, почти бегом – хотелось поскорее оказаться подальше от этого кабинета, от тяжёлого, пронизывающего взгляда директора. Но внутри он шёл словно по густому киселю, каждый шаг отзывался в животе неприятной пустотой.

«Как он на меня посмотрел… Как на говно на ботинке…» – крутилось в голове. «“У меня ВОХР, устав и совесть”… Совесть… Сдохнешь ты с твоей совестью, старый хрен…»

Он дёрнул дверцу «восьмёрки», плюхнулся за руль, какое‑то время просто сидел, впёршись взглядом в облупившуюся серую штукатурку напротив. Пальцы сами нашли пачку сигарет, он машинально воткнул одну в рот, но зажигалку так и не щёлкнул.

Сбоку его подручный нетерпеливо шевельнулся:

– Ну чё, Лёх? – высунулся вперёд один из пацанов, заглядывая ему в лицо. – Удалось этого старпера на колени поставить, а?

Лёха медленно повернул к нему голову. Взгляд был мутный, тяжёлый, без привычного огонька. Губы дёрнулись в усмешке – кривой, злой.

– Ебало завали, – коротко бросил он, и в этих трёх словах было столько усталой ярости, что пацан мгновенно втянулся назад, прижимаясь к двери.

Лысый провернул ключ в замке, мотор взревел резковато, с перебором – он на секунду сорвал сцепление, будто хотел выместить на старом моторе то, что не смог сделать с директором. Машина дёрнулась, рванула с места и, подпрыгивая на ямах заводского двора, покатилась к воротам.

У будки вахты бабка‑ВОХРовка тревожно следила за белой «восьмёркой», как за чужим псом, забежавшим во двор и теперь удирающим от пинка. Она сжала палку, но только осуждающе помотала головой: «Молодёжь пошла… бесстыжие…»

Лёха, не глядя ни на неё, ни на ворота, выскочил за территорию и, уже на шоссе, вжал педаль в пол. Нужно было срочно к Виталику. Сообщить о провале. И как‑то объяснить, почему его «понты» разбились о каменную стену чужой уверенности.

А в кабинете директора «Большевика» тишину снова заполнили лишь тиканье настенных часов и шорох бумаг.

Виктор Александрович Левченко ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя на дверную ручку, которая только что дёрнулась и закрылась за спиной этого самоуверенного мальчишки. В воздухе всё ещё витал лёгкий след дезодоранта и сигаретного дыма. Он медленно перевёл взгляд на портрет Ленина на стене, затем – на чертежи восстановленных цехов, разложенные на столе.

«Раньше всё было ясно, – подумал он, не отрывая взгляда от бумаги. – Зазвонил телефон – вызвал наряд. Пришли бы ребята в форме, спросили документы, отвели куда надо. Было понятно: вот есть завод, вот – милиция, вот – жулики по подвалам. И у каждого своя роль.»

Он устало провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами морщины, тянувшиеся от глаз к вискам, как мелкие трещины по старому металлу.

«А сейчас кто кому звонит? Кому верить? Этот наглый выскочка приезжает на машине, как на работу, и никто из охраны даже глазом не моргает. Завтра он же будет "решать вопросы" с теми, кто должен нас защищать… Или уже решает. Позвони я сейчас в милицию – кто первым приедет? Тот, кто его сюда послал? Или тот, кто скажет: “Вы что, Виктор Александрович, с ума сошли, это ж уважаемые люди, предприниматели…”»

Он вспомнил тяжёлый, наглый взгляд Лысого и то, как легко тот проскочил через их охрану на территорию завода, будто в свою квартиру заходил.

«Этот наезд – не последний, – с холодной ясностью отметил Левченко. – Сегодня прислали юнца пощупать почву, потрындеть про крышу. Завтра приедет постарше. Послезавтра – кто‑нибудь совсем другой, в костюме и с корочкой. И разговоры уже будут совсем не про “по‑соседски”. Будут давить, крутить, пугать заказами, проверками, людьми. Будут ломать, пока не согнёшься. Или не сломают до конца.»

Он тяжело вздохнул, посмотрел в окно на серый заводской двор, где рабочие в замызганных робах торопливо переходили от корпуса к корпусу, и сжал кулак так, что побелели костяшки: «Пока я тут – они просто так не зайдут. Но сколько у меня ещё сил? И сколько у завода запаса прочности в этом своре?»

С этими мыслями он нажал кнопку домофона.

– Тётя Нина, зайдите, пожалуйста. И принесите тряпку с хлоркой. Нужно продезинфицировать пол. Был тут у меня один… микроб.

Он произнёс последнее слово спокойно, почти буднично – как диагноз. Но внутри уже знал: микробы не уходят после одной протирки. Они возвращаются. И очень скоро придётся решать, чем и как их травить – и кого в этом мире ещё можно позвать на помощь.

5.2. Глоток свежего воздуха

Аделина пересчитывала выручку, когда к ее палатке подошел Джафар. Он был в добротном спортивном костюме, синем с голубыми и белыми полосами, в белых кроссовках и своей шикарной кожанке. «Видимо, те уродские брюки, в которых я его видела впервые, были его парадными, а эти спортивки… “Костюм сгущёнки” – его рабочая форма, – с едкой усмешкой подумала она. – С чувством вкуса у парня явно очень большая беда».

– Аделина Маратовна, добрый вечер. По поводу договоренности, я за деньгами – скромно начал он, но уже не так зажато, как в первый раз. В его глазах читалась заинтересованность, выходящая за рамки деловых переговоров.

Она натянула улыбку, включив режим «приветливой коммерсантки».

– Давайте внутри, Григорий. Там спокойнее.

Они зашли за прилавок. Она предложила ему кофе, он не отказался, хотя ненавидел это терпкое горькое пойло, отдавая предпочтение чаю. Она заметила, как он смотрит на нее – оценивающе, но без похабности. Ей это было на руку. Джафар, скривив лицо, хлебал кофе, стесняясь спросить сахар, и лишь после того, как Аделина насыпала в свою кружку, он без церемоний положил себе сразу четыре ложки. Заметив, что она обратила на это внимание, он решил отшутиться:

– Анекдот знаете про еврея? Спрашивают у него: “Мойша, а сколько ты сахару себе в чай кладешь?” Тот и отвечает: “Дома – одну ложечку, а в гостях – пять”.

Аделина изобразила смешок – этот анекдот она слышала ещё в детстве, Джафар заметив ее реакцию вдруг заржал, но в его глазах была заметна радость иного характера – радость от того, что удалось слегка растопить лёд. Он решил продолжить:

– А ещё про сахар знаете? Едет Горбачев по Москве, видит – очередь у ликероводочного магазина. Он выходит из своей “Чайки” и начинает их отчитывать: “Граждане, тунеядцы, алкоголики! Вам не стыдно?! Коммунисты среди вас есть?” Ему из толпы кричат “Есть”, Горбачев такой “Гнать надо!”. И очередь грустно ему: “Гнали бы, да сахару нет”.

Аделину заметно стали утомлять эти бородатые анекдоты, и она решила перевести тему.

– Знаете, Григорий, а псевдоним у вас очень интересный. Джафар. Для русского парня – нехарактерно.

– Это из мультика, – улыбнулся он, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то детское. – Про Аладдина. Там такой злой визирь был. Я его на новогодних в видеосалоне смотрел два раза.

«Мультик?! – внутренне ахнула Аделина. – Грозный рэкетир взял себе погоняло из диснеевского мультфильма? Это либо гениальная конспирация, либо полная клиническая неадекватность».

Они заговорили о кино, о музыке. Когда из соседней палатки запела Сандра, он непроизвольно притопал в такт – наивный жест, выдававший его возраст и любовь к дискотекам:

– О, а это я уважаю! – оживился Джафар, щёлкнув пальцами. – На дискачах всегда только под такое зажигал, Сандра, СиСи Кейч, Модерн Токинг… Ну наша музыка тоже неплохая, мне из наших, например, “Мираж” нравится, Журавлева тоже ниче так, “Кино” супер, Цой – вообще красавчик.

«Что-то отстал он от жизни,”Модерн Токинг” и “Мираж” уже сто лет не на пике. Цоя после его смерти тоже только на сельских дискотеках включают. Он из деревни, что ли? Не похож на деревенского…», – мысленно конспектировала Аделина, глядя на него профессиональным, сканирующим взглядом.

Он в свою очередь смотрел на нее и думал, что она до боли похожа на Наташу Королеву – та же миловидная внешность, ямочки на пухлых щеках, голубые глаза, слегка манерно вздёрнутый курносый нос, длинные и темные вьющиеся волосы. Но в манере держаться, в умении вести диалог сквозила недюжинная эрудиция и сила. С ней было интересно. После тюрьмы, после тупых пропитых рож его одноразовых московских подруг и надоевших за эту неполную неделю разговоров братвы о бабле и нравоучений Карима о понятиях, эта женщина казалась глотком свежего воздуха.

Аделина, тем временем, плавно перевела разговор в нужное русло.

– А я вас раньше не видела на рынке. Вы не местный? Недавно приехали?

– Из Москвы, – с гордостью выпалил Гриша. – Пять дней как обосновался.

«Установлено. Прибыл из Москвы несколько дней назад. Совпадает со временем появления в городе объекта "наследник". Но почему тогда у него такие странные манеры? Москвичи всегда впереди всех в моде, а этот будто застрял ещё в Перестройке. Анекдоты про Горбачева, “Модерн Токинг”… Интересно… В тюрьме сидел, наверное, недавно вышел…», – мысленно поставила галочку Аделина.

– Ой, а тут недавно на вокзале кипиш был, – с наигранным любопытством сказала она, широко раскрыв глаза. – Говорят, какой-то псих с милицией перестрелку устроил, прям как в кино! Вы не видели?