Красный ЛМ

5.5. По бабам

Григорий не был азартным человеком, он никогда не понимал людей, спускавших за игрой в карты целые состояния, и пара проигрышей подряд всегда заставляла его бросить карты, и наблюдать за игрой со стороны. Так было и в этот раз, сначала он подсел за столик, где играли в "двадцать одно", ему шла карта, и он даже выиграл двести тысяч рублей, но потом ставки выросли, он получил два "перебора", и проиграв все выигранное, решил, что пришла пора остановиться. В рулетку он не играл, потому что не знал правил, а признаться в этом не мог, боясь почувствовать свою неполноценность – как это, он пришел в казино, все всё знают, и один он стоит разинув рот, как колхозник у Мавзолея. Спустя пару часов, испытав несколько попыток победить игровые автоматы, и проиграв ещё полтинник, он сел за барную стойку, потягивая дешёвый отечественный коньяк, выдаваемый предприимчивым Бахой за изысканный французский "Мартель", хотя Григорий и не мог уличить эту подмену, банального не зная вкуса элитного алкоголя. Он не любил коньяк, с его долгими ароматными нотками послевкусий и поэтапным, пряно обволакивающим эффектом опьянения, отдавая предпочтение обыкновенной русской водке – ее вкус был честным, а градус- настоящим. Но находясь в кругу элиты Шелгинска он счёл неуместным заказывать у бармена в дурацком галстуке-бабочке "Столичную", боясь осуждения со стороны. Спустя время ему стало откровенно скучно: "И это культурная программа? Да я бы лучше на дискач сходил, хоть музыку нормальную послушал, да потанцевал, а так только деньги зря просрал" В этот момент, видимо, почувствовав его уныние, к нему подошёл изрядно захмелевший Диклофос:

– Опача, братуха! Чё сидим скучаем?! Прикинь, как я только что шестерку Погосяна на рулетке натянул! Пол-ляма деревянных! Он аж кислое рыло скорчил и ушел! Полюбасику к Гарику своему за баблом щас поедет! Будет знать, сынок ебаный, как с ровными пацанами играть!

– Не прёт меня бабки просирать, братан. – многозначительно посмотрев на янтарного цвета жидкость в своей рюмке, ответил Джафар.

– Да лавандосы это чё, это брызги! Сегодня нет, а завтра есть! – Диклофос не унимался, чувствуя эйфорию от выигрыша. – а погнали по бабам?! Ща к Ирке резаной залетим, у нее говорят девчонки новые какие-то появились! Высший сорт, первый класс, все по ГОСТу!

– А это ещё что за дом терпимости? – В голосе Джафара скользнула нотка заинтересованности. В самом деле, думал он, не помешало бы расслабиться в женских объятиях. В голове Джафара тут же всплыла Аделина. Чистая, почти неземная. И тут же – осознание, что отказ будет воспринят как слабость. «Пацан должен». Значит, надо идти. Разведка боем, не более того.

– О-о-о, братуха, кто у Ирки не бывал, тот Шелгинска не видал! Ща поедем все вместе! Эээ, пацаны! – Диклофос оглушительно громко свистнул на весь зал казино – Братва, идите сюда, тема есть!

Невесть откуда взявшийся Паша первым подошёл к барной стойке, за ним, оторвавшись от общения с какой-то барышней в меховой жилетке, подтянулся Михундей, они с немым вопросом встали рядом, взяв Григория в полукольцо.

– Братва, а поехали к Ирке?! Чё в самом деле тут хуйней страдать да лавандосы просирать, давайте с пользой их потратим! – Диклофос был явно перевозбужден, он не задумываясь взял Гришину рюмку и осушил ее одним глотком. – Вон, Иваныч тоже говорит, что не прочь по бабам бы прошвырнуться! Так же, Иваныч?

До Гриши не сразу дошло, что обращаются к нему, последний раз его так называли в тюрьме. Лишь спустя некоторое время, ощутив на себе вопросительные взгляды, исходящие из короткостриженных голов его братанов, он утвердительно кивнул.

– Базара нет, родной, мы за любой кипиш кроме голодовки! – заржал Михундей, хлопнув Григория по плечу. – Погнали по бабам!

Они пьяной походкой вышли из казино, и подходя к машине Диклофоса, начали спорить, кто поведет:

– Тебе даже трезвому давать тачку страшно, вспомни, что ты с аудюхой Аурела сделал?! – Михундей схватился за дверную ручку девятки. – А у меня ни одной аварии на счету, ни одного прокола в правах!

– Да потому что его Ауди это говно, а не тачка! Вот настоящая пацанская тачила! – Диклофос нежно похлопал свою ладу по капоту. – Девятка моя, и за рулём поеду я, базар окончен!

– Братва, вы же уже пьяные в жопу, опять в мусарню хотите? – подал голос молчавший все время Паша, – я поеду, я меньше всех выпил.

– Да пошел ты нахуй, у тебя даже прав нету! – вскрикнул Михундей, рывком открывая дверь. – Я поеду, и точка!

– С хуя ли я – нахуй? – одернул его за плечо начинающий заводиться Паша. – Слышишь братишка, ты часом ничего не перепутал?!

– Братишка у тебя в штанишках, понял?! – Михундей положил ему на лысину свою растопыренную пятерню, и отодвинул от себя в сторону.

– Братва, давайте я поведу, я на ЗИЛу ездил. – сказал уставший наблюдать за этим цирком Джафар.

– О, тема! Я "за речкой" тоже на ЗИЛу катался, и на "Урале". Кто против – будьте добры сходить нахуй! – вскрикнул Михундей, пропуская его за руль.

– Вы только говорите куда ехать, я же дороги не знаю. – парировал Григорий.

– Да не ссы, езжай в сторону дач, а дальше по главной улице, самый большой дом – Иркин, бывшая усадьба дворянская – объяснял Михундей, плюхаясь на пассажирское сиденье.

– Слышь, Мишган, а может ты не будешь спереди ехать? Тачка-то моя всё-таки! – Диклофос рывком открыл дверь.

– А чё будет?! – с вызовом спросил тот в ответ, закрывая дверь.

– А чё проверить захотел? – Димон снова открыл дверь, но ее снова закрыл Михундей, и нажал на кнопку, блокирующую открывание дверей.

– Да у тебя даже иркиным бабам проверять нечего, епта.

– Ты уверен?! – Диклофос попытался открыть дверь, но она не поддавалась.

– Давай, снимай портки, показывай – смеясь выпалил его напарник.

– А ты не снимай, у меня микроскопа нету!

"Господи, какие же они дебилы, до чего же это смешно" – Джафар потихоньку начинал сходить с ума от этого сюрреалистичного диалога, и со смехом запустив двигатель, плавно покатился вперёд на первой передаче. Диклофос, не успевший сесть в машину, едва не упал, держась за ручку двери отъезжающей девятки, резко подскочил к задней, и нелепо семеня ногам на ходу запрыгнул в салон. Они покатили в сторону дома Ирки, весело балагуря и подкалывая друг друга всю дорогу.

5.6. Русский размер

Шелгинский вокзал жил своей привычной, усталой жизнью буднего вечера. Пассажиры тащили сумки, торговки семечками лениво окликали прохожих, из динамика под потолком сипло объявляли прибытие поезда дальнего следования, трое ментов из ЛОВД неторопливо пошли его встречать. Воздух пах пылью, табачным дымом и вчерашним пивом.

Ольга Кривонос, в джинсах и простой куртке, чувствовала себя здесь почти неузнаваемой – без мешковатого кителя, без папки с делами под мышкой. В кармане жгла ладонь сложенная вчетверо двадцатидолларовая купюра, которую вчера ей сунул Макеев.

– «Вот, в долг. С получки отдашь. Велосипед надо найти – работа у нас такая…»

Она изо всех сил старалась думать о том, что делает «служебное дело» и только формально нарушает процедуру – выкупая вещь из скупки без оформления. Но осадок оставался: следователь, идущий в полузаконную сделку, чтобы порадовать прокурора.

Скупка располагалась почти в самом центре вокзального зала, за стеклянной дверью, облепленной объявлениями «Покупаем всё!», «Золото, техника!». Внутри было душно. За прилавком, заставленным пыльными магнитофонами, поблёкшими украшениями и россыпью мелкого хлама, сидел грузный мужик с мешками под глазами и газетой в руках.

– Велосипед, – сказала Ольга, стараясь говорить ровно. – Скоростной, «Стелс». С наклейкой «Batman» на раме. Пару дней назад приняли.

Скупщик ненадолго задержал на ней мутный взгляд, словно прикидывая, кто она – милиция, мамаша, сестра?

– Ага… был такой, – протянул он. – Вон там, – кивнул куда‑то в глубину.

В углу, среди облезлых «Аистов» и старых «Кама», стоял синий «Стелс», скоростной, с катафотами и наклейкой Бэтмена на раме. Ольга чувствовала, как внутри поднимается раздражение: «Вот из‑за этого хлама я сейчас должна унижаться в скупке и в долги влезать…»

– Сколько? – коротко спросила она.

– Двадцать, – не моргнув, ответил тот, будто читал её карман. – Зеленью – двадцать.

Она молча развернула купюру, положила на прилавок. Мужик лениво потянулся за ней, глянул на просвет, помял, а затем буркнул:

– Забирай. Без претензий.

Ольга кивнула, взяла велосипед, покрутила педали на весу – цепь, хоть и скрипела, но крутилась. Она вывела «Стелс» на улицу и глубоко вдохнула прохладный воздух – после духоты скупки он показался почти свежим.

«Ну вот, – подумала она. – Одним поводом истерики Климашиной меньше. Велосипед найдён, ребёнок прокурора будет счастлив, система довольна…»

От этой мысли стало мерзко. Она поставила ногу на педаль, собираясь тронуться – катить по асфальту до остановки, а потом как‑нибудь дотащить железяку до дома прокурора. Форма была в кабинете, сейчас она – просто бледная девушка в гражданском.

И тут воздух взорвала музыка.

Со стороны площади, визжа колёсами по разбитому асфальту, влетела вишнёвая «девятка». "Русский размер" из магнитолы буквально орал на всю округу:

" Ю-а-ю-а-ю, видишь ту звезду,

Встречи на Луне доступны мне,

Ю-а-ю-а-ю, я тебе дарю,

Я тебе даю любовь …"

Басы гулко отдавались в животе. Машина, не сбавляя хода, подлетела к торговым ларькам, круто свернула и остановилась так близко к киоску с пивом, что продавщица за стеклом ойкнула и отпрянула.

Ольга по инерции обернулась – слишком резко, слишком открыто, как человек без оперативного опыта.

Из «девятки» вывалился знакомый по оперучёту темноволосый тип в джинсах и кожанке, хитрые глазки бегали туда-сюда, физиономия изображала вечное недовольство, на шее – цепь с палец толщиной. Волошин Дмитрий, кличка Диклофос, 1967 года рождения. Бригадир ОПГ Карима.

С другой стороны лениво выбрался второй – высокий, мощный, с тяжёлой шеей и спокойным взглядом из‑под нависших бровей. Емельянов Михаил, он же Михундей, 1966 года. Тоже бригадир.

Третьим, из-за руля, оставив в салоне ещё кого-то, вышел Джафар – незнакомый ей молодой мужчина лет двадцати пяти. Кожанка поверх сине‑голубого спортивного костюма, коротко стриженные виски, неприметный профиль. В базе он у неё не всплывал.

«Вот они какие, “пацаны Карима”. Досье живьём…»

Она поняла, что смотрит слишком пристально, слишком долго. Но исправиться уже не успела. Диклофос первым заметил её взгляд. Его лицо расплылось в широкой ухмылке, он подбоченился, поправив куртку, и локтем толкнул Михундяя:

– Пацаны, гляньте, зайка какая! – громко, на всю площадь, рявкнул он. – Малышка, поехали с нами, а? Ща на дискач залетим, оттопыримся по‑взрослому!

Несколько мужиков у палатки с пивом хмыкнули, кто‑то присвистнул. Ольга ощутила, как к лицу приливает жар. Михундею её лицо показалось смутно знакомым. Он прищурился, скосил глаза, отстранившись от шуток напарника.

«Где‑то я эту девку видел… В какой-то конторе? На рынке?.. Или просто рожа такая…»

– Да ну её, Димон, – пробурчал он вполголоса. – Пусть катится.

Но Диклофоса уже понесло. Его заводила музыка и собственный голос. Он подошёл к ней ближе, положил руки ей на плечи.

– Чё такая серьёзная, а? – он сделал вид, что поправляет ей незримую прядь волос. – Улыбнись, зайка, жизнь короткая! Мы пацаны не жадные, весело будет.

Ольга заставила себя не отступать, не отводить глаз. Голос прозвучал вежливо, даже чуть официально – как на допросах:

– Спасибо за приглашение, но я тороплюсь. У меня… дела дома.

Вежливость только подстегнула.

– О‑о, слыхали? – Диклофос повернулся к своим. – У неё дела дома. Какая деловая колбаса! Мы тоже, между прочим, деловые. Всё распедалим, да, братва?

Михундей усмехнулся, но его взгляд оставался настороженным. Он пытался вытащить из памяти, где мог пересечься с этой неухоженной девицей с прямой спиной и слишком внимательными глазами.

Джафар до этого молчал, лениво глядя по сторонам. Теперь перевёл взгляд на Ольгу, окинул её с ног до головы быстрым, холодным прищуром. В ней он не увидел ни восторженной «тёлки», ни угрозы – просто какая‑то замухрыжка с великом. Ни лицом, ни фигурой не выдеялалась. Интереса не представляет совсем.

– Да хорош, пацаны, – сказал он негромко, но так, что оба тут же на него посмотрели. – Пошли, Димон. Чё ты к ней привязался? Мало баб что-ли в городе? Нахуй она нам нужна со своим лясиком, куда мы его денем, бля, – на крышу присобачим, что ли?

Парни заржали. Повернувшись к Ольге, он добавил, чуть усмехнувшись:

– Давай, красавица, педали крути отсюда. Бегом.

Слова были сказаны почти без злобы, скорее лениво, но в голосе звучала уверенность человека, привыкшего завершать разговоры.

Ольга кивнула, сглотнув. Внутри у нее все пылало от страха и недовольства, сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди. Но она сказала только:

– Всего доброго.

Взялась мокрыми руками за руль, поставила ногу на педаль и начала выруливать с площади. Велосипед был чужой, тяжёлый, руль повело, колёса вильнули. Она чувствовала на затылке их взгляды, спину жгло.

«Только бы спокойно отъехать…»

У самой кромки тротуара передняя шина неудачно зацепилась за выступ бордюра. Руль дёрнуло из рук. Ольга, не успев выровнять, неловко завалилась набок прямо на глазах у всей этой публики – колено стукнулось о камень, ладонью она содрала кожу о шершавый асфальт. Велосипед жалобно брякнулся рядом, звякнув звонком.

На площади на секунду повисла пауза – а потом раздался дружный, громкий хохот.

– Во даёт! – заржал кто‑то у пивного ларька.

– Олимпийская чемпионка, ёпт! – выкрикнул Диклофос, заходясь в смехе. – Тебя, малышка, точно на дискач нельзя – ты там пол сломаешь!

Михундей только усмехнулся, качая головой. Джафар стоял, чуть приподняв бровь, без видимой радости, но и без сочувствия.

«Сама виновата. По сторонам смотреть надо…» – скользнула у него равнодушная мысль.

Ольга, чувствуя, как к глазам подступают слёзы – не только от боли, но и от яростного стыда, – молча поднялась, поставила велосипед, поправила руль. Ничего не сказала. Ни им, ни себе. Просто крепче сжала руль и, не глядя по сторонам, выехала с площади, чувствуя, как спина горит от их смеха.

«Девятка» ещё какое‑то время стояла на месте, потом двери хлопнули, машина сорвалась с места и, визгнув покрышками, укатила в сторону центра.

"Если бы я была в форме, – думала Ольга, жмурясь от ветра, педалируя изо всех сил, – если бы на мне был китель и погоны, ни один из них даже не рискнул бы так ко мне обращаться. Они бы отвели глаза, сделали вид, что не заметили. Форма – как броня. А так… просто баба с великом. Дура"

Колено ныло, ладонь саднила, но сильнее всего болела гордость.

Ближе к ночи у прокурорского дома остановился потрёпанный УАЗик опергруппы. Два опера в гражданке бережно выгрузили синий «Стелс» и подняли его по подъездным ступеням.

Дверь распахнулась почти сразу. На пороге – сам прокурор, в домашних трениках, но с тем же начальственным выражением лица. Увидев велосипед, он расплылся в улыбке, почти по‑детски искренней:

– О! Нашёлся, голубчик! Вот это работа! Вот это я понимаю – милиция!

Он потряс каждому руку с показной крепостью, словно вручал награды.

– Так милиция и должна работать, товарищи, – сказал он, хлопая одного из оперов по плечу. – О людях думать. Особенно о детях.

Опера вежливо улыбались, переглядывались, кто‑то шутливо козырнул. Для отчётности дело выглядело безупречно: «Похищенный велосипед найден, возвращён владельцу, милиция на страже порядка».

В сводке УГРО через день появилась незначительная строчка:

«…разысканный по заявлению гражданина Х. велосипед возвращён владельцу, сотрудники уголовного розыска проявили бдительность и инициативу…»

Следователь Кривонос в этой строчке не упоминалась.

Она сидела у себя в кабинете, перебирая очередную стопку дел. В кармане жгла пустота на месте двадцати долларов. Этих денег у неё больше не было – теперь она была должна Макееву.

Зато в кабинете Климашиной было на один повод для истерики меньше. Велосипед нашёлся, ребёнок доволен, прокурор счастлив. Система сделала себе маленькую галочку «плюс».

А Ольга получила свою порцию позора на вокзальной площади, ссадины на колене и ещё один тихий, невидимый никому долг – не только в двадцать долларов, но и в собственном чувстве достоинства.

5.7. Сын Вани

Следующей остановкой стал бордель Ирки Новиковой, он же «дом отдыха». Представления Джафара о подобных заведениях, так же как и о казино, были почерпнуты из фильмов, он ожидал увидеть нечто вроде приватного клуба – затемнённые комнаты с роскошной мебелью, роковые красотки в шёлковых халатах, томно курящие сигареты в длинных мундштуках.

Реальность оказалась грубее и прозаичнее.

Заведение, расположенное в бывшей дворянской усадьбе, было обставлено с кричащей, убогой претензией на роскошь. Липкий, протёртый до дыр бордовый бархат на диванах, золотая краска, слезающая хлопьями с лепнины и резных ножек мебели, выщербленные зеркала в позолоченных рамах. В воздухе висел тяжёлый, едкий запах дешёвого парфюма, вперемешку с табачным дымом, прелой пылью и чем‑то ещё, сладковато‑тошнотворным, от чего хотелось дышать ртом.

Вместо томных кинодив – уставшие девушки колхозной внешности в кричащем, откровенном белье, с пустыми глазами, механически снующие по коридору. Одна, в застиранном кружевном бюстгальтере и пушистых тапках, сидела на пуфике в углу и жевала бутерброд с колбасой, крошки падали ей на грудь. Другая, завернувшись в халат, смотрела телевизор, поставленный на табурет, и громко ржала над какой‑то затёртой до синевы видеокассетой с комедией. Из приоткрытой двери доносился чей‑то грубый мужской смех и фальшивое, наигранное хихиканье.

Это был не приватный клуб, а конвейер разврата, тщательно замаскированный под праздник интимности.

Григорий чувствовал себя здесь чужим. Никакая из "девочек" его не зацепила. Краска на губах, дешёвый запах духов, пустые взгляды – всё это вызывало не влечение, а брезгливость. Он сидел на продавленном диване в гостиной, отхлёбывал водку из толстостенного стакана, и откровенно скучал, чувствуя себя не хозяином положения, а случайным гостем на чужом, не слишком опрятном празднике жизни.

У стойки бара в это время стоял Бакинский. Он был в идеально выглаженной рубашке и тёмных брюках, без привычной спортивной куртки, казался почти «приличным» клиентом. На низком столике между ним и хозяйкой лежала пухлая пачка купюр – обёрнутая банковской резинкой, она казалась здесь чем‑то неуместно аккуратным.

Хозяйка заведения, Ирка‑резаная, опиралась бедром о стойку, вертя в пальцах тонкую, цветную сигарету. Стройная, держалась с достоинством, как уверенная в себе женщина лет пятидесяти, одетая дорого и со вкусом. Короткий пиджак, светлая юбка, аккуратные лодочки – стиль, с явной попыткой подражать принцессе Диане. Только один штрих ломал образ: шрам, пересекавший всё лицо от левого виска до правого подбородка. Его пытался спрятать толстый слой тонального крема – но зловещий рельеф старой раны всё равно проступал, словно напоминая, что прошлое никуда не делось.

– Ну что, Элманчик, – хрипловато сказала она, стукнув ногтем по пачке денег, – передай Кариму, что Ира, как всегда, в срок. Домой девчонок не отправляю, пашут на все сто.

Бакинский усмехнулся, но в тёмных глазах блеснуло что‑то мягкое, тёплое, чего она не замечала или делала вид, что не замечает.

– Передам, Ирина, – кивнул он. – Ты ж знаешь, нашему Кариму за тебя стыдно не бывает.

– Да ну тебя, – отмахнулась она, но уголок губ дрогнул. – Дел у него, небось, выше крыши. Хоть бы раз сам заехал, а не через посыльных.

– Знаешь же, почему он сам не ездит, – мягко ответил Бакинский. – Его имя лишний раз светить – себе дороже.

Ирка фыркнула, затянулась, выпуская дым в сторону:

– Имя, не имя… Все вы одинаковые. Лишь бы деньги шли и чтоб никто не бузил. А то, что тут девки сутками ног не чувствуют – кого это волнует?

Элман чуть опустил глаза. Он все хотел сказать ей что-то личное, но не стал. В другой раз. Не та ситуация.

– Ты же сильная, Ира, – сказал он просто. – Справляешься.

Она хотела огрызнуться, но в этот момент её взгляд зацепился за фигуру у дальней стены. Молодой мужчина, в кожанке, с коротко стриженными висками, сидел на продавленном диване. Вокруг него мелькали девчонки – кто пытался присесть рядом, кто предлагал выпить, кто лениво тёрся бедром о его колено, – а он на всё это глядел с каким‑то насмешливым равнодушием, словно наблюдал не живых людей, а сцену в плохом спектакле.

Ирка прищурилась, откинула прядь светлых волос с лица. Что‑то в его профиле – в линии подбородка, в посадке головы, в какой‑то странной въедливости взгляда – неприятно кольнуло память.

«Где-то я это видела. Ваня?…» – всплыло в голове, ещё до того, как мысль оформилась.

– Элман, – негромко сказала она, тронув Бакинского за локоть, – это что за новый кент у тебя?

Бакинский проследил её взглядом и… заулыбался по‑настоящему, тепло:

– А, вот кто у нас тут тоску наводит, – он повернулся к ней. – Это Джанавар. Наш… москвич.

Ирка подняла брови.

– Джана‑кто?

– Джафар, – поправил Элман. – Григорий. Ванин пацан.

Ирка не сразу поняла. Потом коротко выдохнула сквозь зубы:

– Ванин?.. Вот как.

Бакинский уже шагнул было к дивану, махнул рукой:

– Пойду, поздороваюсь, а то, гляди, девки его на смерть заскучают.

– Иди, – кивнула она, но взгляд у неё стал пристальным. – И скажи ему, чтоб ко мне потом заглянул. Сам.

Бакинский спустился в зал, ступая мягко, как будто вышел не из мира криминала, а с семейного праздника. Подошёл к дивану и, не спрашивая разрешения, опустился рядом, пахнув дорогим одеколоном и сигаретным дымом.

– О, Джанавар, – заулыбался он, похлопав Гришу по плечу. – По бабам приехал, да?

Девчонки вокруг хихикнули, кто‑то шлёпнул Гришу по колену. Григорий скривил губы, сделав вид, что тоже улыбается:

– Да так, пацаны за компанию привезли, – пробурчал он, бросив взгляд на одну из девиц, которая, зевая, подлила ему водки. – Чё‑то не заходит мне ваш «дом отдыха».

– Ничего, – подмигнул Бакинский. – Со временем понравится. Пойдём, Ира тебя видеть хочет. Сама просила. Это, братан, честь.

Гриша удивлённо вскинул брови, но послушно поднялся. Девчонки разочарованно поворчали, одна кисло пробурчала: «Вот, только пришёл – и уже к начальству…»

Бакинский провёл его к барной стойке и оставил с Иркой один на один, тактично отойдя в сторону, но не слишком далеко – так, чтобы быть рядом, если что.

Ирка‑резаная внимательно оглядела его, медленно, не пряча пристального, почти хирургического интереса. Сначала – лицо, потом руки, кожанка, манера держаться.

– Слышала, ты Ванькин сын, – начала она, закуривая новую, цветную сигарету. Её голос был хриплым, насквозь прокуренным, в нём не было и тени кокетства.

Джафар насторожился. Услышав имя отца, он оживился, будто под ногами вдруг появилась знакомая, твёрдая почва.

– А вы его хорошо знали? – спросил он, вглядываясь в это странное, одновременно красивое и изуродованное лицо.

– Не «выкай», я себя бабкой какой‑то чувствую, – отмахнулась она, и уголок её губ дрогнул. – Называй меня Ира.

Она затянулась, на секунду прищурившись, и продолжила:

– Думаешь, я всегда такой «красавицей» была? – она указала большим пальцем на своё лицо, словно в который раз ощупывая старую боль. – Лет десять назад, ещё когда ресторан «Каштан» был, на нас наехали залётные гастролёры. Драка, стрельба… Меня тогда по лицу осколком стекла резануло…

Она на секунду замолчала, глядя куда‑то сквозь него, в прошлое.

– Из наводчицы Ирки‑картинки я в одночасье превратилась в Ирку‑резаную. После этого меня бы даже в гастроном на работу не взяли.

Григорий молчал, не зная, что сказать.

– Батя твой, Ваня Громов, подсуетился тогда, – Ира говорила спокойно, без пафоса, но в каждом слове чувствовалась тяжесть прожитого. – Не бросил. Помог деньгами, крышей. Этот «дом отдыха» – его рук дело. Я ему по гроб жизни обязана.

Она щёлкнула пеплом в пепельницу.

– Если бы не он, я бы уже давно или сбухалась, или снаркоманилась. Лежала бы где‑нибудь в канаве. Он тех залётных потом лично нашёл. Всех. Спросил по‑взрослому. После этого в городе тишина была. Вот что значит – авторитет. Не то, что нынешние…

Слово «нынешние» она произнесла с такой усталой иронией, что Джафар невольно дёрнул щекой. Он слушал, и по его телу разливалось странное, противоречивое чувство. Сначала – гордость. Гордость за отца, которого он не знал, за его силу, за верность своим людям. Образ благородного преступника, спасающего своих из грязи, ласкал его самолюбие, согревал изнутри, как алкоголь.