Красный ЛМ

Джафар, стоя с разведёнными в стороны руками, поморщился. Его голова и так была забита куда более серьёзными проблемами.

– Мишань, спасибо, конечно, но мне не пятнадцать лет. У меня… уже были серьёзные отношения.

– А чё было‑то? – оживился Михундей. – А чё разошлись? Накосячил, да? Изменял, что ли?

Вопрос, заданный из простого любопытства, вонзился в висок, как раскалённая спица. Перед глазами поплыло, закружилось. Он видел не ателье, а их с Людкой кухню в квартире. Запах её духов смешивался с запахом варёной картошки. Она смеялась, а он надевал на себя отглаженный ею китель.

Ткань шипела под руками портного, как змея. Он стоял с разведёнными руками, словно распятый, чувствуя, как будущий пиджак сдавливает его грудную клетку. Голос Миши доносился будто из‑под толстого слоя воды: «…Накосячил…».

И теперь он был здесь, в ателье криминального портного, и с него снимали мерки для костюма за сто долларов. А вечером у него свидание с другой женщиной. С Аделькой. Чувство жгучей тоски и стыда сдавило ему горло. Он чувствовал себя предателем. Предателем памяти Люды, предателем самого себя, того честного курсанта Ракитина, которым он когда‑то был.

– Мы не расходились, – печально ответил он, отводя взгляд в сторону. – Жизнь… развела.

Михундей хмыкнул, чувствуя, что это больная тема, и не желая копаться в чужой драме.

– Ну, жизнь, она такая… – буркнул он, доставая пачку сигарет. – Бывает.

Он щёлкнул зажигалкой, но Циммерман тут же всполошился:

– Мишенька, родненький, только не здесь! Ткани ж дорогие, всё табаком провоняет, а если, не дай Бог, загорится – мне ж хана! Вот, в коридоре покури, на лестнице.

– Сидит тут, блин, Версаче шелгинский, – проворчал Михундей, грузно поднимаясь, и нехотя направляясь в сторону туалета. – Ткани ему поджигают, понимаешь… Пойду, на троне посижу…

Джафар же в какой‑то момент почувствовал, что в груди нехорошо защемило. Становилось душно – не то от духоты, не то от воспоминаний.

– Дядь Борь… – выдавил он. – Я это… отскочу на минутку, тоже перекурю, а? Чё‑то сердце прихватило.

– Конечно‑конечно! – засуетился Циммерман. – Вы отдыхайте, Гриша, воздухом подышите. Я тут пока брюками займусь… Не волнуйтесь, всё будет в лучшем виде.

Он чуть ли не поклонился ему в спину. Гриша надел спортивки, чувствуя, как подташнивает, вышел в узкий коридор и спустился по скрипучей деревянной лестнице на улицу.

Старый город жил своей неторопливой жизнью: где‑то хлопнула дверь, на соседнем балконе затарахтело ведро. Асфальт был в мелких трещинах, вдоль бордюра – лужи талой воды, в которых отражались кривые фасады довоенных двухэтажных домов. Он закурил, сделал глубокую затяжку, пытаясь прогнать навязчивый образ Люды с кастрюлей в руках. Неспешно выдохнул – дым поплыл к белесому весеннему небу.

Со стороны центра, рывком вывернув из‑за поворота, появилась знакомая вишнёвая «девятка». Запел на всю улицу Цой, выхлоп бахнул у ямки. За рулём – характерная фигура: черноволосый, в кожанке. Диклофос.

Машина уже почти миновала ателье, когда Григорий машинально поднял руку, махнув, приветствуя приятеля.

Диклофос его не заметил. Он смотрел вперёд, прикидывая, как проскочить перекресток, и «девятка», добавив газу, покатила дальше, в сторону гаражей, где у Волошина водились свои дела.

Гриша опустил руку и сам себе усмехнулся:

«Ну и ладно. Меньше глаз – спокойней спишь».

Он докурил, раздавил окурок носком ботинка о мокрый асфальт и, собравшись, вернулся в ателье, где его уже ждали сантиметр, итальянский кастор и новая, чужая жизнь, в которую он пытался втиснуться, как в ещё не подогнанный по фигуре костюм.

6.4. Паршивая овца

Гараж таксопарка Аурела пах бензином, старыми «Волгами» и деньгами. Вдоль стен стояли перекошенные машины, на гвоздях висели замасленные комбинезоны, из телевизора в углу ухоженная женщина рассказывала об успехах приватизации.

Диклофос, стараясь придать своему лицу как можно более безразличное выражение, молча протянул тонкую пачку долларов.

– Как и договаривались, – хмуро сказал он. – Остатки за «Ауди».

Левон, не спеша, взял деньги, шлёпнул пачку о ладонь, пересчитал ловкими пальцами. Лицо его не выражало ни довольства, ни злости – обычная скучающая маска человека, привыкшего к чужим деньгам. Он щёлкнул замком сейфа, убрал купюры внутрь, но закрывать дверцу не спешил.

– Машину мою уже не спасти, – лениво заметил он, глядя куда‑то мимо. – Карим ею с Игорёней Мусорским рассчитался. За то, что тот твоего друга, Джафара, из камеры ЛОВД выдёрнул. Твой косяк, братан, базару нет.

Диклофос дёрнул щекой. Он и так знал про эту сделку, но слышать, как ему это высказывают, тычут мордой, словно нашкодившего кота, было неприятно, как наждачкой по зубам.

Аурел щёлкнул пеплом в стоящую рядом жестянку, сделал затяжку и только потом продолжил:

– Деньги деньгами, братан, а дело у меня к тебе есть. Серьезное дело. Кроме тебя его сделать некому.

Он ухватил из сейфа ещё одну пачку – чуть потолще только что убранной, – и, не глядя, сунул обе Диклофосу в ладонь.

– Это тебе. Аванс. Чтобы не думал, что я тебя в чистую в блудняк загоняю. Я свои бабки тоже на воздух не кидаю.

Тёплые от сейфа купюры обожгли пальцы. Дима машинально сжал пачку, чувствуя, как что‑то в груди неприятно переворачивается.

– Появился один урод среди маршрутников, погоняло Чебурашка, – спокойно продолжил Аурел, словно речь шла о смене масла в двигателе. – Мало того, что платить не хочет – он ещё и остальных подначивает. Паршивая овца, знаешь ли, всё стадо баранов портит. Бараны начинают дохуя и не по делу мычать. Слов этот урод не понимает, угроз – тоже. Кончать его надо. Быстро и тихо.

Диклофос почувствовал, как у него похолодело внутри. Он привык к наездам, к угрозам, к силовому «решению вопросов», легко мог ввязаться в драку и свернуть парочку рож. Но убийство… Холодное, расчётливое убийство своего же, русского мужика, который просто не хотел платить…

В Афганистане было проще – там были враги, чужие. Обезличенный противник в лице замотанных в тряпки «духов» казался молодым советским пацанам инопланетянами или пришельцами из далёкого средневековья. К ним не могло быть жалости или сострадания. Здесь же – свои, цивилизованные люди, такие же, как и ты.

В голове у бригадира возникло лицо того самого «чебурашки» – не абстрактного уродца в чалме, а обычного мужика лет сорока, с обветренной кожей и усталыми глазами шофёра. Такого же, как его отец, двадцать лет откатавший на «Икарусе». Он представил, как тот пьёт чай из китайского термоса в кабине своего ПАЗика, думая о семье, о долгах. А он, Диклофос, стреляет ему в голову через лобовое стекло, обагряемое брызгами крови… И ему стало физически дурно.

– Левон, я не знаю… – начал он неуверенно. – Давай наедем на него конкретно, пацанов возьму, в лес его вывезем, шуганём. Но так сразу мочить…

– Братан, – Аурел положил ему на плечо тяжёлую, словно из свинца, руку. Его голос стал тихим и вкрадчивым, как шипение змеи. – Мы с тобой не шпана с района. Мы – деловые люди. И у нас свои правила. Ты думаешь, мне охота? Но если один посмел – завтра десять сделают то же самое. Рухнет вся система. И нам с тобой конец.

Он чуть наклонился вперёд, в упор глядя Диме в глаза.

– И не забывай, – мягко добавил он, – после той аварии, когда ты с Михундеем мою тачку в хлам ушатал и встречу с Джафаром провалил… Карим рвал и метал. Говорил – выкинуть тебя на мороз, чтоб другим неповадно было. А я что? Я тебя отмазал. Сказал – Дима парень правильный, головой за него отвечаю. Я за тебя, брат, горой стоял! И что теперь? Моё слово, выходит, фуфлом было?

Он кивнул на пачку в руке Диклофоса:

– Машины нет. Карим её Мусорскому скинул. Мне за неё только половину дал. Вторую ты мне принёс. А я тебе сверху ещё почти столько же кладу. Я тебя в долгу не держу, но честь имею. И ты должен её иметь. Порешаешь с этим мужиком – и квиты мы. Чистые перед людьми и перед делом.

Слова Аурела впились в него, как крючок в губу рыбы. Чувство вины за тот позор, за разбитую «Ауди», и бандитская «честь», в которой его сейчас методично топил Левон, сдавили горло тугим удавкой. Сомнения были раздавлены этой кривой, но неумолимой логикой.

Пачка денег в руке вдруг стала тяжёлой, словно не из бумаги, а из свинца.

Он сглотнул горький ком, чувствуя, как влажнеют и холодеют ладони. Он больше не был бригадиром, он был мальчишкой, которого брали на слабо, словно в пятом классе. Но сейчас ему нужно было залезть не на трубу котельной, а убить человека.

– Ладно, – выдавил он почти беззвучно, глядя куда‑то в сторону, в масляное пятно на бетоне. – Где он обитает, этот… Чебурашка?

Аурел усмехнулся и протянул ему смятый листок. Диклофос взял его. Бумага обожгла пальцы, будто была раскалённой.

– Тут всё, – сказал Левон. – Маршрут, время, точка. Узнаешь его сразу – он в натуре на Чебурашку похож, такой же лопоухий. Сделай все чётко – тихо, мирно, без сучка и задоринки. Я в тебя верю, братан.

Он щёлкнул замком сейфа, будто ставя точку.

Диклофос вышел из гаража, и его ослепило яркое, безразличное солнце. Где‑то на улице смеялись дети, кто‑то в соседнем боксе слушал «Ласковый май» из хриплого магнитофона. Мир жил своей обычной, глупой и прекрасной жизнью.

А он стоял, зажав в кулаке бумажку с номером ПАЗика и прижимая к боку тяжёлую, предательски шуршащую пачку аванса, и чувствовал, как дверь в ту, прежнюю жизнь, с грохотом захлопнулась у него за спиной. Внутри осталась только тишина и холодная, липкая грязь, въедавшаяся в душу.

Он только что согласился стать киллером.

6.5. Свидание

Идеально вымытая и натертая до зеркального блеска белая «Волга» ГАЗ-24-10 притормозила у цветочного павильона, чья выцветшая вывеска изображала пышный, но безвкусный букет. Заведение это было скромным, но всем в Шелгинске известно было – весь цветочный бизнес в городе, от ларьков до теплиц, держал клан Погосяна.

Из машины вышел Джафар. На нем был безупречный костюм темно-серого цвета, сшитый для него каримовским портным Борей Циммерманом. Костюм сидел безукоризненно, подчеркивая широкие плечи и мужественную фигуру. Он был воплощением нового криминального шика, но в его глазах читалась не уверенность, а скорее нервная решимость. «С ней все будет по-другому, – убеждал он себя, глядя на свое отражение в стекле машины— Я не допущу прежних ошибок. Я сделаю ее счастливой. Я докажу…» Он не договорил, даже мысленно, кому он должен это доказать. Самому себе. Той, что навсегда осталась в той комнате. Или Богу, в которого никогда не верил.

В павильоне царил густой, сладковатый запах цветов и влажной земли. За прилавком стоял седой, как лунь, армянин с лицом, испещренным морщинами, но с пронзительными, живыми глазами. Это был Сурен, дальний родственник Погосяна-старшего, «цветочный барон» Шелгинска.

– Молодой человек, что желаете? – спросил Сурен, оценивающим взглядом скользнув по костюму и машине за спиной гостя.

– Букет, – коротко бросил Джафар. – Двадцать четыре красные розы. И одну белую.

Сурен медленно, с достоинством достал из ведра охапку алых роз.

– Бери двадцать пять красных. Это красиво. Символично. Полный комплект. Это я тебе говорю, Сурен. Любого спроси – ответят "Лучше Сурена в цветах никто не понимает!"

– Нет, – Джафар покачал головой, его голос стал тверже. – Мне нужно именно двадцать четыре красных. И одну белую. Я точно знаю, что мне нужно.

Сурен нахмурился. Он не привык, чтобы ему указывали в его же владениях.

– Молодой человек, я занимаюсь цветами дольше, чем вы живете на свете. Двадцать пять красных – это гармония. А так… это просто набор цифр.

Между ними повисло напряженное молчание. Это был не спор о цветах. Это был поединок амбиций на нейтральной, но символически важной территории.

– Уважаемый Сурен, – Джафар сделал шаг вперед, и его взгляд стал тяжелым, «каримовским». – Я точно знаю, что мне нужно! Это символично, Сурен, типа послание женщине – ты лучше всех в мире, как белая роза среди красных!

– Ах ты романтик какой, джан! Прям Роберт Де Ниро! – неожиданно одобрительно рассмеялся Сурен. Он понял, что имеет дело не с простым щеглом в дорогом костюме, а с человеком, привыкшим добиваться своего. Он щёлкнул пальцами, и пошел к холодильнику, весело бормоча что-то на армянском.

Он начал подбирать цветы. Джафар же, к его удивлению, придирчиво рассматривал каждый бутон, проверяя, нет ли на лепестках темных пятен или следов увядания. Он подносил их к лицу, вдыхая аромат, словно выбирал не розы, а бриллианты.

В итоге, потратив на выбор минут двадцать, он одолел «цветочного барона». Сурен, сжав губы, молча завернул двадцать четыре идеальные алые розы и одну белоснежную в один целлофановый рулон.

Джафар щедро расплатился, не глядя на сдачу, и вышел, неся шикарный букет. Он не просто купил цветы. Он провел небольшую, но показательную операцию, продемонстрировав свою волю.

Он и не предполагал, что не прошло и часа, как по всему Шелгинску, от «Армянского дворика» до задней комнаты у Дяди Жоры, пополз шепот: «Слышали? Джафар, сынок Дяди Вани, у Сурена цветы с пристрастием выбирал. Двадцать четыре красных и одну белую. Идет на свидание. Интересно, к кому?»

Его личная жизнь стала публичным достоянием.

Дорога на рынок «Меркурий» показалась Джафару вечностью. «Она меня пошлет. Вчера она была так холодна… Мы говорили всего полчаса! Я выгляжу как последний идиот с этими цветами! Надо было сначала позвонить, договориться…» Он уже представлял, как все торговцы будут показывать на него пальцем.

Подойдя к палатке с косметикой, он застыл в нерешительности, зажав шикарный букет за спиной. Аделина пересчитывала товар, ее лицо было сосредоточенным.

– Аделина Маратовна… – начал он, голос чуть не подвел. Она обернулась, удивленно подняв брови.

– Григорий? Что вы здесь?

– Да так… проходил мимо. – Он чувствовал, как горит лицо. – Погода сегодня… ничего.

И, не в силах больше терпеть, он резким движением вынес из-за спины букет. – Это… вам. В знак уважения. Хочу пригласить вас сегодня в ресторан!

Аделина отшатнулась, ее глаза расширились от изумления.

– Что? В ресторан? Григорий, я даже одета неподходяще! Ты в шикарном костюме, а я в джинсах и футболке!

«Она не отказала! Она говорит об одежде!» – ликующий внутренний голос просигналил Джафару.

– Я тебя домой на Волге завезу! Переоденешься! – быстро парировал он, уже чувствуя прилив уверенности, и перейдя вслед за ней на "ты".

Аделина, мысленно костеря себя, полковника Серегина и всю эту авантюру, вынуждена была сдаться. Приказ был превыше всего. «Надо завоевывать его доверие. Любыми способами», – безжалостно напомнил ей внутренний голос, заглушая голос женщины.

Он отвез ее домой и, оставшись ждать в машине, устроил себе строгий внутренний инструктаж, разговаривая с собственным отражением в салонном зеркале: «Молодец, Гриша, так держать! Никаких похабных анекдотов и разговоров о «работе», она тебе не какая-то колхозная клуха! Побольше расспрашивай о ней, пусть почувствует твой интерес! И ради всего святого, не лезь к ней целоваться первым! Только в щечку, и то, если позволит!»

Аделина, стоя в своей скромной квартире, с ненавистью смотрела на платье, которое надела всего раз – на свидание с погибшим мужем. «Ненавижу. Ненавижу его, ненавижу эту игру…» Но перед глазами встало суровое лицо полковника Серегина: «Ваша задача – войти в доверие. Любыми способами». Она глубоко вздохнула, давая себе установку: «Соберись, Катя, – сурово приказала она себе. – Это работа. Пообщайся с ним, побольше разузнай о нем, о его делах. Никаких намеков, будь недоступной, но не настолько, чтоб это свидание было последним. Может, даже позволю ему держать меня за руку. Фу… Но никаких поцелуев! Ни в коем случае. Это красная линия». Она надела платье, ярко накрасилась, начесала волосы, невольно усилив сходство с Наташей Королёвой – милой и беззащитной.

Когда она вышла, Григорий буквально выпрыгнул из машины, с рыцарской галантностью открыл ей дверь и усадил на переднее сиденье.

Ресторан «Армянский дворик» встретил их ослепительным блеском. Яркая вывеска, внутри – богатая отделка красным деревом и золотом, приглушенный свет, живые пальмы в кадках. Метрдотель, улыбаясь, бросил взгляд вглубь зала, в темную нишу, где смутно угадывались силуэты. Оттуда последовал едва заметный кивок. «Добро пожаловать, Григорий Иванович! Для вас как раз освободился лучший столик». Фраза «как раз освободился» резанула слух. Его ждали. Значит, его визит не был спонтанным – о нем уже знали. По спине пробежал холодок. Он был как актер, вышедший на сцену, зная, что все зрители – его враги. Но отступать было поздно. Он кивнул и пошел за метрдотелем, чувствуя на себе десятки недружелюбных взглядов.

Их усадили за столик рядом со сценой, где музыканты исполняли песню Александра Серова. Свидание началось.

Джафар чувствовал себя актером на сцене. Каждое его движение – взмах руки, приглашающий официанта, спокойная улыбка – были отрепетированы и идеальны. Внутри все сжималось в комок, но маска «успешного Григория Ивановича» не давала трещин. Он говорил комплименты, расспрашивал Аделину о ее детстве, и сам поражался, как естественно лгут его губы.

Аделина, в свою очередь, ловила его на мгновениях странной, не свойственной бандиту грусти в глазах, когда он замолкал. «Очнись, дура! – сурово одергивала она себя. – Это манипуляция. Убийца и бандит не может грустить. Он может только притворяться». И она снова надевала маску заинтересованной, немного смущенной девушки, позволяя ему держать свою руку и чувствуя, как от этого прикосновения по спине бегут мурашки – не от волнения, а от омерзения, смешанного с леденящим душу профессиональным азартом.

С другого конца зала, из-за столика в тенистой нише, за ними внимательно наблюдали двое – Армен Погосян и его старший сын Карен.

– Так вот он какой, сын Ваньки, – тихо проговорил старший Погосян, попивая коньяк. – И барышня неплохая у него.

– Молодой, горячий – усмехнулся Карен. – Пришел один на нашу территорию. Наглость так и прёт.

– Молодой, горячий… и несчастный. Смотри, Карен, как он за руку ее держит – будто боится, что она рассыплется. Такие долго не живут. Жаль, Ванька не увидел, во что превратили его сына.

Открытого конфликта между ОПГ не было. Существовал хрупкий статус-кво с жестко очерченными границами. Появление Джафара в одиночку в «Армянском дворике» могло быть расценено как вызов. Но было одно неписаное правило, сильнее любых договоренностей – на человека, пришедшего с женщиной, не нападают. Это было ниже всяких понятий. Так что пока они были в безопасности, оставаясь объектом пристального, оценивающего внимания.

Глава 7. Синица в руках

7.1. Разговор по душам или чистосердечное признание

Зал ресторана оглушал. Яркие мигающие гирлянды, громкая зажигательная музыка, запах дорогих духов, жареного мяса и чего-то чужого, враждебного. Григорий, сидя за лучшим столиком, чувствовал себя как на арене. Каждый мускул его лица был напряжен в усилием казаться расслабленным. Он был «крутым Джафаром», новым лицом шелгинского криминала, и он пришел в логово конкурентов – в ресторан Погосяна.

«Не опозорься, идиот, – стучало в висках. – Все смотрят. И армяне, и она. Не урони лицо. Улыбайся. Будь хозяином положения». Он поймал на себе несколько тяжелых, оценивающих взглядов. Один из постояльцев, похожий на горного орла, долго и безразлично смотрел на него, перебирая толстые чётки. Джафар встретился с ним взглядом и медленно, почти незаметно кивнул, приветствуя его как равный равного. Внутри все сжалось в комок, но внешне – лишь легкая улыбка. «Понятия, блин… Не покажи слабину».

Напротив сидела Аделина. Внешне – просто очаровательная девушка, впечатленная вниманием важного мужчины. Внутренне – сканер, считывающий каждую деталь.

– Спасибо, что пригласил, – сказала она, улыбаясь. – Место… колоритное.

– Самое лучшее в городе, – парировал Джафар, делая глоток вина. Рука чуть дрожала. «Держи себя в руках, придурок!»

– Расскажи о себе, – начала она, мягко запуская разведку. – Я почти ничего о тебе не знаю. Ты говорил, что ты из Москвы?

«Сейчас, главное – не соврать. Но и правду говорить нельзя».

– Да, из Москвы, – кивнул он.

– И чем же ты там занимался? – её взгляд был искренне заинтересованным.

И тут его подвело нервное напряжение и желание казаться «честным парнем» перед этой удивительной женщиной.

– С августа на автобазе работал, а до этого три года в Бутырке, тоже баранку крутил, на “бесконвойке”, – выпалил он и тут же внутренне содрогнулся. «Твою мать! Мудак! Кто такое на свидании говорит?!»

Аделина не моргнула и глазом. Оперская выдержка взяла своё.

– Ох… – сделала она сочувственное лицо. – А за что, если не секрет?

Джафар вздохнул. Раз уж понеслось… Пусть принимает его «чистосердечное признание»:

– Раньше я… был сержантом милиции. А потом… – он нахмурился, – в тюрьму попал на три года. Там с оружием было… Ладно, давай не будем о печальном.

В глазах Аделины что-то дрогнуло.

Бывший мент. Интересно. Очень интересно. Мысль пронеслась со скоростью пули. Что же он такого наделал, что его выгнали? Попал под статью… Какую? 172-ю, халатность? 219-ю, небрежное хранение? 251‑ю, нарушение правил хранения оружия? Странно. У пьяного пистолет украли? Три года в “Бутырке”… Обычно БС-ников этапируют под Тагил. Если оставили на СИЗО в хозобслуге – значит, договорился. Или кто-то за него попросил. Или просто повезло, раз доверили право беспокойного перемещения на грузовой машине. Но это точно не биография авторитета. Авторитеты на “хозяина” не пашут. Он не бандит, это точно. Что же скрывается за этой недосказанностью?

Но параллельно с ненавистью, которую она взращивала годами, всколыхнулось что-то другое. Он не похож на матерого бандита. В его глазах, когда он говорил о тюрьме, читалась не злоба, а боль. Глубокая, незаживающая рана. «А ведь он в душе очень несчастен, – холодно констатировала её аналитическая часть. – За ним кроется трагедия».

И эта мысль вступила в жестокий конфликт с её собственной болью.

Вспышка.

Два года назад.

Телефонный звонок среди ночи. Голос коллеги мужа: «Катя, срочно приезжай… с дачей… беда». Дорога, показавшаяся вечностью. Огненные языки, пожирающие дом её мечты. Крики пожарных. И тишина из того ада. Муж, следователь прокуратуры Андрей Новиков, вёл дело о приватизации земли заповедника в Шелгинском районе. Он сгорел заживо, пытаясь вывести ребёнка из огня. Свекровь скончалась не так страшно – задохнулась во сне. Их сын, четырёхлетний Серёжа, чудом выжил, отравленный угарным газом, и навсегда остался инвалидом… её болью, её вечным долгом и приговором. Она, задержавшаяся на работе в управе на Шаболовке, осталась жива. Стояла перед пепелищем и клялась, что найдёт тех, кто это сделал. А потом – унизительное, циничное закрытие дела: «нарушение правил обращения с огнём». Хотя молодой начкар пожарной охраны, отводя глаза, шепнул ей тогда на пепелище: «Вам дверь деревяшкой подперли, снизу вбили. Я следы на пороге видел». Но в протоколе этого не было. Следы исчезли, начкар довольно быстро уволился и эмигрировал куда-то в Европу, а дело сдали в архив.

Начальник четвёртого отдела РУОПа, Серёгин Александр Павлович, взял дело на личный контроль. Для него, пятидесятидевятилетнего полковника, оно было шансом – на отсрочку пенсии, на генеральские погоны, на награды. Он увидел в старшем опере Кате Алфёровой лично мотивированного солдата, идеального для проведения операции по внедрению. Одну из немногих, чья ненависть была чиста и беспощадна.

И вот теперь она сидит напротив человека из той самой банды, которая, по неподтвержденным данным, имело отношение к погибели ее семьи. Но он… другой. Он не зверь. Он – сломанная игрушка. И он не имеет отношения к её горю. Эта мысль была одновременно облегчением и пыткой. Облегчением – потому что она не должна ненавидеть ЕГО лично. Пыткой – потому что её миссия требовала ненавидеть ВСЕХ.

– Бывает… жизнь складывается по‑разному, – нашлась что сказать Аделина, глядя на него с новой, странной смесью жалости и профессионального интереса. – Главное – не сломаться окончательно.

– Я стараюсь, – смущённо улыбнулся Джафар, польщённый её участием. Он видел в её глазах понимание, а не осуждение. Это придавало ему сил.

Он не знал, что в этот момент она вела с собой внутренний диалог, пытаясь загнать назад проснувшееся человеческое чувство.