Красный ЛМ

«Он – средство. Доступ к верхушке. Ничего больше», – сурово приказала себе капитан милиции Алфёрова. «Но он сломлен. Он не злой. Он несчастный», – тихо возразил в ней голос Аделины. «Они убили Андрея! Люди ЕГО ОТЦА. ЕГО ЛЮДИ. Искалечили Серёжу!» «А ОН сидел в это время в тюрьме. Он, возможно, даже не знал об этом». «Он – один из них!» «А что, если он мог бы стать одним из нас?..» Она резко оборвала этот постыдный внутренний диалог. Сомнения – роскошь, которую она не могла себе позволить.

Но зерно сомнения было посеяно. И борьба между капитаном милиции Алфёровой и женщиной Аделиной только начиналась.

У входа в «Армянский дворик», под вывеской, подрагивающей от ветра неоновой гирляндой, толпилось несколько молодых армян. Курили, плевали шелуху от семечек на тротуар, гоняли вполголоса последние байки: кто на кого наехал, кто кому должен, кто какую девку в клубе Гарика Погосяна склеил.

Дверь распахнулась, и на крыльцо вышли они – высокий русский в дорогом костюме и молодая женщина в скромном платье, поверх которой была накинута мужская кожанка. В руке она сжимала увесистый букет роз, несколько алых лепестков, отвалившись по дороге, прилипли к асфальту у порога.

– Глянь, Артур, – толкнул приятеля локтем один, пониже, с наголо остриженной головой. – Какой фраер охуевший. Привёл биксу свою сюда, как к себе домой. С цветами, бля.

Он хищно усмехнулся, прищурившись вслед Аделине.

– Ща наедем, – голос у него стал тише, злее. – И биксу его отожмём себе. Пусть знает, куда с кем ходить.

– Ты, Тимур, поаккуратней, – буркнул Артур, оглядываясь на тёмную нишу, где обычно сидели старшие. – Это ж не палатка у вокзала. Кекс мутный какой-то, вдруг со стволом?

– Да какой, нахер, ствол, – фыркнул тот. – Чибис какой-то залётный. Костюмчик, «Волга» папкина… Щас на парковке перехватим, по‑людски объясним, чья тут территория.

Он уже сделал шаг вперёд, доставая из кармана кастет, как вдруг за спиной кто-то коротко, и негромко свистнул.

Армяне обернулись. На крыльцо, не спеша закуривая “Собрание”, вышел Карен Погосян. Он оглядел троицу сверху вниз, задержав взгляд на самом ретивом.

– Эй, орлы, – протянул он, выпускаю дым в сторону. – Вижу, планы строите?

– Да так, Карен джан, – Тимур попытался улыбнуться, но вышло криво. – Один фраер тут… не местный. Мы щас…

Карен кивнул в сторону удаляющейся пары:

– Вы, часом, не за того русского с бабой?

– Ага, – кивнул Артур. – Залетный…

– Даже не думайте, – спокойно, но жёстко перебил его Карен. – Это сын Вани Громова.

Тимур нахмурился, плечи у него чуть повели.

– И чё? – буркнул он, не до конца понимая. – Да хоть внук Чубайса. Мы ща…

Договорить он не успел. Ладонь Карена метнулась так быстро, что Тимур даже не дёрнулся. Звонкая затрещина хлестнула по щеке, голова у парня мотнулась в сторону.

– Вы что, совсем попутали, долбоёбы? – тихо, почти ласково спросил Карен, глядя им в глаза по очереди. – На мужика с бабой не нападают. Это западло. Слышали хоть раз такое слово?

Он ткнул сигаретой в сторону улицы, где вдалеке уже выруливала белая «Волга».

– Вот когда он свою кралю у дома высадит – тогда делайте, что хотите. Хоть подрезайте, хоть морду бейте. Но не с ним. Про него забудьте. Не хватало ещё войны, блядь, с Каримом.

Артур молча кивнул, опуская глаза. Тимур, потирая пылающую щеку, прошипел что‑то себе под нос, но вслух не возразил.

– Всё, – отрезал Карен. – Свободны. И мозги включайте, когда тусуетесь под нашей вывеской. И приберите за собой, захаркали своими семечками все крыльцо, верблюды херовы.

Он выбросил бычок, развернулся и вернулся в глубину зала, туда, где сидел его отец.

Молодняк ещё минуту стоял на крыльце, переваривая услышанное. Затем кто‑то нервно хохотнул, кто‑то матернулся уже себе под нос – и разговор плавно свернул на другую тему, как будто никакого русского с бабой и не было. Спустя несколько минут один из них зашёл в ресторан, и вышел с веником, остервенело сметая в сторону шелуху с крыльца.

Где‑то в нескольких кварталах от «Армянского дворика» белая «Волга» мягко катилa по ночному Шелгинску. В салоне пахло женскими духами и лёгким, едва уловимым напряжением, которое никто из двоих не хотел признавать вслух.

7.2. Гибрид

Белая «Волга» Джафара мягко тронулась и, развернувшись, скрылась за углом. Аделина еще немного ощущала на плечах призрачное тепло его объятий. Она позволила ему обнять себя на прощание, они молча постояли какое-то время, и уходя он произнес: «Спасибо за прекрасный вечер. Надеюсь, тебе тоже все понравилось. Есть шанс, что это может повториться?»

Она ничего не ответила, лишь смущённо улыбнувшись, что Григорий расценил как положительный ответ. Воздух апрельской ночи был прохладен, а ее щеки горели.

Она вздохнула и, оглянувшись, быстрыми шагами направилась вглубь двора, где в тени старых тополей, словно хищник в засаде, мигнула ей фарами машина – тоже «Волга», но невзрачная, серая, с гнилыми порогами и мятым капотом. Она села на переднее сиденье. В салоне пахло служебной тоской и терпким, кислым ароматом полковничьих сигарет «Опал».

Серегин завел мотор и, не глядя на нее, тронулся с места.

– Ну, докладывай, – его голос был ровным, скрипучим. – Как прошло свиданьице?

Аделина, глядя в лобовое стекло, начала свой отчет, словно читала рапорт.

– Контакт состоялся. Ужин в «Армянском дворике» прошел успешно. Объект «Наследник» вел себя спокойно, уверенно, но без наглости. Деньгами не сорит, но и не жадничает. – Она посмотрела на букет из 25 роз в своих руках. – Производит впечатление человека, который ищет опору.

Она сделала паузу, подбирая слова.

– Есть важная информация, Александр Павлович. Он… Бывший сотрудник. Сержант милиции. Сказал, что служил в Москве. И потом был осужден на три года. Вышел приблизительно в прошлом году.

Серегин резко повернул к ней голову, стряхнув пепел прямо на коврик.

– В Москве? – его брови поползли вверх. – Наш, значит? Из столичного гарнизона?

– Да. Говорил про ЗИЛ, на котором в тюрьме ездил и после освобождения работал, про службу мало совсем… Статью не назвал, промямлил что-то про оружие и какую-то личную трагедию.

– Интересно… – Серегин прищурился, выруливая на проспект. – Если он московский, это многое меняет. Я про себя прикидываю… Это явно не 172-я и не 170-я… Скорее всего, 219-я. «Небрежное хранение огнестрельного оружия».

– Я тоже так подумала, – кивнула Аделина. – Для 251-й он не военный. Но насчет места службы… Может, он был младшим опером? Или водителем? Все-таки сержантские должности.

– Младший опер? – Серегин скептически хмыкнул. – Вряд ли. Младших оперов за утерю ствола, если без тяжких последствий, обычно неполным служебным карают, с тяжкими – просто увольняют по отрицаловке. Своих в тюрьму стараемся не сажать, сор из избы не выносить. Шоферюга? Им вообще оружие выдают только на стрельбах… ОВО, конвой ИВСа… Как вариант… Может и в метро службу нес, или в линейной управе… Но я склоняюсь к наиболее вероятному – ППС… Патрульно-постовая. «Пехота».

Он затянулся «Опалом», выпустив струю едкого дыма.

– ППСников суды не жалеют. Нажрался, небось, в форме, ствол по пьяни пролюбил, или сняли с него в подворотне. А из его табельного потом кого-то завалили. Вот тебе и реальный срок. Классика ментовской пехоты. Позор мундира. Но здесь другое не сходится, Катя.

Серегин нахмурился, барабаня пальцами по рулю.

– Он сын Ивана Громова. Вора, рецидивиста. А ты говоришь – служил в милиции, да еще в Москве?

– Да, он сам сказал.

– Спецпроверка всегда была жесточайшая, – задумчиво протянул полковник. – Сама проходила, сама знаешь. С судимым родственником, тем более отцом-уголовником, путь в органы был бы для него закрыт наглухо. Кадровики бы его анкету порвали на входе. Его бы даже на срочную службу во Внутренние войска не отправили.

– Значит, соврал? – предположила Аделина.

– Или наоборот, – усмехнулся Серегин, и в этой усмешке не было ничего доброго. – Значит, он – безотцовщина. Внебрачный. Нагулянный на стороне. В свидетельстве о рождении в графе «отец» – прочерк, фамилия, наверняка, матери. Вот спецпроверка его и пропустила. Он, скорее всего, знать не знал, чей он сын, когда Присягу давал. Жил себе обычным парнем, мечтал о квартире и отпуске в ведомственном санатории… А потом узнал. И вот он здесь.

– Это объясняет, почему он так держится, – тихо сказала Катя. – Он чужой и для нас, и для них.

– Он мутный, – отрезал Серегин. – Но московский след… это нужно проверить. Ты знаешь, когда он точно освободился? Месяц, число?

– Нет, – покачала головой Катя. – Он избегал конкретики. Сказал только, что сидел три года от звонка до звонка. И все это время – в Бутырке.

– В Бутырке… Весь срок… – Серегин задумчиво потер подбородок. – Для мента это нонсенс. Обычно их прячут на спецзоны, в Тагил. А если оставили в Москве, в СИЗО… Значит, либо стучал куму, либо, что вероятнее, пахал в хозобслуге. Развозил баланду, мыл полы. Для блатного мира – западло, но зато жопа в тепле и недалеко от дома.

– Он говорил, что баранку ЗИЛа крутил на “бесконвойке”. Но как мы его найдем без фамилии? – спросил Аделина. – Сержантов много.

– А нам и не надо всех сержантов перебирать, – усмехнулся Серегин. – Я не буду звонить в кадры ГУВД, там черт ногу сломит. Я завтра же направлю запрос “куму” Бутырки. Пусть поднимут списки хозобслуги за последние три года. Кто из бывших сотрудников отбывал, кто освободился недавно – таких много. А вот кто в “хозбанде” водилой был – таких единицы. Вычислим нашего «Наследника» за пару минут.

– Поняла, – кивнула она.

– Это даже упрощает задачу. Но усложняет твою работу, Катя.

– Почему? Он же просто патрульный, «сапог». Никчёмный сержант.

– Потому что он не просто мент. Он – ОБИЖЕННЫЙ мент. Система его прожевала и выплюнула. Он ненавидит нас вдвойне. Не просто как бандит, а как бывший свой. И он – гибрид, Катя. Самый опасный вид. Прививка тюремной грязи к стволу милицейской выучки.

– Вы думаете, он так умен?

– Я думаю, что у него сильны инстинкты, – жестко отрезал Серегин. – Уркаган думает о наживе. Кадровый милиционер – о карьере. А этот… У него в подкорке зашит Устав патрульно-постовой службы. Он знает, как мы ставим «секреты», потому что сам стоял в оцеплении. Он знает ритм патруля. Он может вычислить опера в толпе гражданских. Он собака, которая знает команды, но сорвалась с цепи и теперь готова грызть своих бывших хозяев. И самое страшное – он умеет вызывать симпатию. «Печальные глаза»… Тьфу. Это глаза неудачника, Катя. Байстрюка, который хотел власти, но его вышвырнули на помойку, и теперь он добирает свое в банде. Не позволяй ему всколыхнуть в тебе женщину. Женщина уязвима. Капитан милиции – нет. Ты кто сейчас?

Катя сжала пальцы так, что шипы роз впились в ладони через бумагу. Боль отрезвила. Она представила лицо сына. Потом – лицо Григория. Два образа наложились друг на друга, вызывая тошноту.

– Я… капитан милиции, – выдохнула она, и в этих словах был металлический привкус. – Я ничего не забыла. Я доведу все до конца, товарищ полковник.

– Вот и правильно, – кивнул Серегин. – И запомни: его трагедия – его проблема. А твоя месть – твоя работа. Не перепутай. Забудь про его «печальные глаза». Ты что, хочешь, чтобы еще чья-то семья сгорела заживо? Или ты хочешь, чтобы все это – смерть твоего мужа, страдания твоего ребенка – пошло на служебный рост какой-нибудь кабинетной крысе? Нет. Это НАША операция, Катя. Наша общая месть. И наш общий триумф.

Он уехал, оставив за собой шлейф «Опала» и безысходности. Аделина смотрела вслед габаритным огням, понимая, что полковник прав. Но жалость, которую она загнала внутрь, не исчезла. Она затаилась, как неразорвавшийся снаряд.

«Московский сержант… Внебрачный сын бандита, который даже не знал своего отца. Мы могли ходить по одним улицам. Может, он даже стоял в оцеплении, когда мы брали какую-нибудь банду. Земляк… Выплюнутый системой, как бракованная деталь. Господи, какой же он… нелепый в попытках казаться крутым. И несчастный. Но вы правы, товарищ полковник. Жалость – это роскошь, которую я не могу себе позволить».

Белая «Волга» плавно закатилась за ворота отцовского дома. Джафар выпорхнул из машины, словно пьяный, хотя не выпил и бокала.

Ночь была прохладной, апрельской, но он не чувствовал холода. Весь этот год на свободе он чувствовал себя чужим в этом новом, злом мире девяносто четвертого года, где ларьки росли как гнилые грибы, а люди смотрели друг на друга волками. Но сегодня… Сегодня он словно вернулся домой.

Его потянуло в сад. Здесь, под звездами, он мог не притворяться «Наследником», не играть желваками и не хмурить брови, изображая авторитета.

Ее голубые глаза. Такого чистого цвета он не видел, кажется, никогда. И ямочки на щеках… Он, как дурак, рассказывал ей про порванные штаны прапорщика, лишь бы она смеялась.

«Надо в кино ее сводить, – пронеслось в голове, опьяненной надеждой. – Интересно, что щас крутят? Да какая разница! Хоть "Интердевочку“, хоть "Ассу“… Главное – сам факт! Как раньше. Купить мороженое в вафельном стаканчике, сидеть рядом в темноте, осторожно касаться плечом…»

В его голове, контуженной тремя годами тюрьмы, мир снаружи должен был ждать его таким же, каким он его покинул в девяностом. Светлым. Понятным. Без стрельбы и кидал.

«В Москву бы с ней! Показать ей ВДНХ, Красную площадь… Не эту шелгинскую грязь и братков в спортивках…»

Он так увлекся, что предостережение Карима – «Не забивай чердак бабой перед делом» – стало далеким эхом. Какое дело? Какое ограбление? Все его существо теперь жило одной целью – отмотать время назад и прожить ту жизнь, которую у него украли. С ней.

Мысль о завтрашнем дне – нападении на спецфургон – кольнула ледяной иглой. Но он отмахнулся, как от назойливой мухи.

«Все продумано. Карим все решил. Спектакль. Операция «Березовый сок». Отыграем, заберем деньги и…»

И он уже видел, как они улетают в Сочи. Не в Турцию или на Кипр, куда теперь мотались «новые русские», а в старый добрый Сочи, с его санаториями, пансионатами и кипарисами, как на яркой картинке в советском календаре.

Он пошел в дом, разделся в темноте и упал на кровать. Впервые за годы он заснул не с грузом вины, а с безумной, детской улыбкой. Он спал и не знал, что его сказка, сотканная из воспоминаний о прошлом, рискует разбиться о жестокое настоящее уже через несколько часов, растворившись в грохоте выстрелов.

7.3. Килограмм

Воздух был холодным и влажным, пах прелой листвой и бензином. Три фигуры замерли у старого красного «Москвича», брошенного посреди проселка. Капот был поднят, создавая видимость поломки.

Михундей прислонился к багажнику, пальцы нервно барабанили по ржавому металлу. Перед глазами стояли не русские березы, а выжженные солнцем афганские скалы. Та же липкая смесь страха и адреналина перед засадой. Там были душманы, здесь – вооруженная охрана. Там – чужая война, здесь – своя. Но принцип один: кто первый увидел и выстрелил, тот и прав. Он принялся большим пальцем гонять туда-сюда предохранитель пистолета. «Главное – не поднять голову выше нужного. И следить за флангами», – звучал в голове голос его взводного.

Джафар стоял у открытого капота, сжимая в руке ПМ. От волнения пот проступал даже через дешёвые строительные перчатки. Внутри него все кричало. «А если они начнут стрелять?! У них ведь боевое оружие, не газовые пукалки, как у коммерсов!» Его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он украдкой посмотрел на Карима. Тот был спокоен, как скала. За несколько минут до этого Карим сунул ему в руку пистолет. «Держи. На всякий пожарный. Без моего приказа пальбу не открывай». Джафар взял его и почувствовал леденящий душу холодок. «Такой был у меня на службе. Даже номер почти такой же». Эта мысль пронзила его, как ток. Он снова мог оборвать чью-то жизнь.

Карим, опершись о «Москвич» рядом с Михундеем, вел холодный расчет. Его взгляд был пуст и сосредоточен. «Так, вспомним, что говорил Стёпа. Двое в кабине, двое в фургоне. Вооружены пистолетами и одним автоматом на экипаж. Золото… Если везут слитки… кило с десять будет. Или пару десятков. Это солидная сумма. На многое хватит». Он резко обернулся, услышав, как один из парней чиркает зажигалкой.

– Кто-то щас пачку сигарет сожрет! – рыкнул он. – Ваши бычки будут отличным вещдоком для криминалиста! Потом покурите!

Вдалеке показалась кабина цвета хаки. Спецфургон, замаскированный под «теплушку» водоканала, медленно приближался. Сердце Джафара замерло.

Фургон притормозил. Из окна высунулось красное от злости лицо обрюзгшего старшего лейтенанта – Стёпы.

– Какого хера ты там встал, блядь?! А ну свали с дороги, нам запрещено останавливаться!

Карим, изобразив пьяную увертку, сделал шаг вперед, разыгрывая спектакль:

– Слышь, командир, помог бы лучше, – он развел руками, – встали и не туда, и не сюда…

– Щас я тебе, блядь, помогу! Щас я тебе помогу! – завопил Стёпа, выскакивая из кабины и на ходу выдергивая из кобуры пистолет. Он не собирался стрелять, он играл свою роль: специально подошёл к Кариму, выпятив правую ногу, и зажмурив глаза в предвкушении выстрела. Короткий хлопок. Старлей с криком схватился за бедро и рухнул на землю. Его пистолет выпал из руки, и повис на страховочном ремешке, болтаясь, словно удавленник.

– Руки от руля убрал! – рявкнул Карим, направляя ствол на водителя. Но тот, не растерявшись, резко открыл свою дверь. Массивная железная дверь ГАЗ-53 с размаху пришлась прямо в лицо подбежавшему к нему Михундею. Раздался гулкий звук удара и хруст. Михундей, утробно завыв, отлетел на землю, зажимая окровавленное лицо – нос был явно сломан.

Водитель, не теряя ни секунды, со скрежетом врубил передачу и рванул с места, газон набирал скорость, и несся прямо на «Москвич», противно завывая мостами. Передне колесо с глухим хрустом переехало обе ноги лежащего Стёпы. Тот забился в нечеловеческом крике.

Карим дважды выстрелил в лобовое стекло, оно покрылось паутиной трещин, кабину обагрили кровавые брызги, а затем машина, потеряв управление, резко свернула и врезалась в придорожные кусты. Водитель был мертв.

– Джафар, хули ты стоишь как вкопанный?! Беги к фургону! – проревел Карим.

Они вдвоем подбежали к задним дверям фургона. Распахнули их – и едва не поплатились жизнью. Из темноты на них полыхнула длинная очередь из АКМ. Пули просвистели в сантиметрах от голов. Это продолжалось пока автомат, подавившись гильзой, не захлебнулся и не замолк. Карим, не раздумывая и не глядя, выпустил все оставшиеся патроны своего пистолета в том направлении, откуда по ним бил автомат. Оба конвойных были убиты.

Судорожно обыскав фургон, они нашли лишь один-единственный, до смешного маленький, килограммовый сверток в промаркированном пакете с аффинажного завода.

К ним, прижимая к лицу окровавленный рукав куртки, подбежал Михундей. Его дыхание было хриплым, свистящим, потому что дышать сломанным носом было невозможно. Сквозь маску крови в его глазах плескалась не столько боль, сколько дикая, звериная ярость. Он был обезображен, унижен тупой железной дверью, и ему невыносимо хотелось кого-нибудь убить, но все уже были мертвы. Михундей что-то пытался прохрипеть, но из его разбитого рта вырывалось лишь клокочущее, звериное рычание. Он ткнул пальцем в сторону фургона, потом в свою грудь – мол, “я с ними разберусь!”. Но разбираться было уже не с кем, и от этого его ярость, не найдя выхода, билась внутри, как пойманный в капкан волк.

– Валим, мужики! – взревел Карим. – Стрельба такая стояла, что даже в Москве слышали!

После последнего выстрела наступила тишина, густая, звенящая, давящая. И сквозь эту тишину пробивался лишь один звук – прерывистый, клокочущий хрип Стёпы, которого еще нужно было добить

Карим, сжимая в правой руке ставший ненужным разряженный пистолет, а во второй – жалкий сверток, резко обернулся к Джафару и ткнул пальцем в сторону Стёпы, который, бледный как смерть, хрипел, держась за свои размозженные ноги.

– Добей его!

Джафар замер. Он почувствовал, как по спине, под мокрой от пота рубашкой, побежали мурашки. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Он смотрел на серую форму, на знакомые черты лица измученного службой человека. «Свой… Он же свой…» – стучало в висках. Это не бандит, не коммерс. Это милиционер У него, наверное, есть жена, которой он боится, дети, которые ждут папу. Какой приказ отдадут ему, если он выживет? Молчать? Или дать показания? "А если они узнают, что я бывший? Что я в своих же стреляю?" Совесть, которую он давно считал похороненной, вдруг подняла голову и закричала внутри него оглушительным молчанием.

Джафар замер. Перед ним был не просто мент. Перед ним был его возможный жизненный путь. Уставший старлей с потрепанной кобурой и вечным недовольством начальства. Тот, кем Григорий Ракитин мог бы стать, если бы… Он убивал не врага. Он добивал призрак своей собственной несложившейся жизни. И от этого внутри все обрывалось и уходило в ледяную пустоту. Мир сузился до точки – до бледного, искаженного болью лица в заношенном сером бушлате. «Свой… Он же свой… Он же мент» – стучало в висках, заглушая все остальное. В ушах стоял оглушительный звон. Рука с ПМ не просто дрожала – она стала чужой, тяжелой и непослушной, будто налитой свинцом. Он видел, как палец сам собой ложится на спусковой крючок, но не чувствовал его. «Это не я. Это не я сейчас сделаю это». Он зажмурился и… Нажал на спуск. Не он. Его рука, его палец, но решение принял кто-то другой, холодный и чужой, кто поселился внутри него с того дня, как он надел кожаную куртку в магазине Фахри. Раздался хлопок. И внутри него что-то щелкнуло и переломилось, как сухая ветка. Он снова стоял в крови, но на этот раз это была его кровь, вытекшая из его же души.

Заставляя себя не смотреть, он все равно обернулся, садясь в «Москвич». На лице Стёпы, чуть выше брови, красовалась аккуратная черная дырка, из которой медленно сочилась струйка крови. Совсем как в тот раз. Тот же ужас в глазах. Та же тишина после выстрела.

Только в этот раз не будет торжественного построения на плацу и серой звёздочки “Отличника милиции” на парадном кителе.

Через минуту они уже мчались по лесной просеке, где их ждал Бакинский на белой «копейке». Джафар все не мог прийти в себя, и тупо выполнял команды – обливал салон "Москвича" бензином, бросал в полыхающий нутро автомобиля пистолеты и перчатки, а перед его глазами стояло лицо Стёпы, плавно превращающееся в лицо того самого урки из Московской подворотни зимнего дня 1988 года.

Бакинский, не задавая вопросов, вел Жигули, петляя по лесу, Карим молча развязал мешок и посмотрел на тускло блестящий в лучах весеннего солнца слиток.

– Килограмм, – без эмоций произнес он, глядя в темное окно. – Этого ни на что не хватит.

Он сжал слиток в худых, испещренных зоновскими наколками пальцах. Этот холодный кусок металла был символом всего: его неудач, его приближающейся старости, краха всех планов на успешную победу над Виталиком и безбедную жизнь. Он думал о Ларисе, о тихом доме у моря… и понимал, что эта мечта снова отдалилась, став призрачней и недостижимей. Вместо приза он получил на руки еще несколько трупов и килограмм драгоценного металла. Цена оказалась не просто высокой – она была насмешкой.

Дела было не в весе добычи.

Дело было в весе его авторитета.

Виталик, узнав об этом, будет ржать в голос. “Карим-то, старый, на грошовую аферу клюнул!” Этот жалкий слиток был его приговором. Не как бандита, а как лидера. Лидера, который ведет своих людей к провалу.

"Нужно первым нанести удар по Виталику! Сегодня же, не давая сплетням разползтись по городу, словно шипящим змеям! Чтоб дерзость удара затмила неудачу от этой операции, чтоб о ней никто и не вспомнил!"

Операция, на которую он возлагал последние надежды, потерпела полное фиаско. Вместо тонкой, изощрённой войны на истощение, впереди замаячила горячая фаза конфликта, которую он сам вынужден был начать.

7.4. Синица в руках

Гаражный кооператив встретил их гробовой тишиной, нарушаемой лишь сухим потрескиванием гравия под колёсами. Длинные ряды железных боксов тянулись вглубь, как мрачный коридор морга. В одном из дальних гаражей кто‑то возился с железом, но, услышав вой двигателя, погасил лампочку и захлопнул дверь – в такие моменты люди предпочитали делать вид, что никого не видели.

Бакинский, не говоря ни слова, загнал белую «копейку» в самый дальний, тёмный бокс. Металлические ворота, скрипнув, закрылись, отрезая их от редких огоньков кооператива. Внутри пахло бензином, старой резиной и холодным, застоявшимся железом. Скоро от машины останутся только запчасти, а кузов будет сплющен в кривой металлический куб и отправлен в переплавку. Улики должны были исчезнуть бесследно – как будто этой машины никогда и не было.