Я – жив. Архимандрит Афиноген (Агапов)

Я легла в больницу; меня осмотрел другой профессор и спрашивает: “Вы операцию хотите?” Я ответила: “Вы же признали, что это нужно”. А он сказал, что совсем и не нужно никакой операции. У меня снова проверили анализы – и всё признали хорошим, и выписали домой. Я приехала снова к батюшке поблагодарить его, говорю: “Батюшка, вы меня исцелили, я поправилась”. Он сказал: “Господа благодари”.

Он всегда был добрый и ласковый».

Другой рассказ подобного же рода – анонимный[50].

Это исцеление по молитвам старца произошло в 1978 г. и описано так:

«Еду к батюшке, рука болит, и глаз совсем не видит. Плачу: “Батюшка, помоги! Ты только перекрести руку и глаз”.

Батюшка потрогал мне руку и сказал: “Да будет тебе по вере твоей”. И глаз перекрестил.

Через день домой уехала. Боль в руке прошла. И вдруг мысль: “Закрой здоровый глаз, читай другим”. А потом у меня в уме: “Ведь он же не видит совсем”. Но все-таки я попробовала так сделать, и оказалось – тот глаз прозрел и видит лучше, чем тот, который был здоров».

Но особенно часто к отцу Афиногену обращались за помощью страдавшие от бесов. В свое время при желании можно было бы собрать, по-видимому, немало свидетельств о победах благодатного старца над врагами нашего спасения. К сожалению, в те нелегкие для монастыря, как и для всей нашей Церкви, времена было не до того. Однако приведем, например, краткую, но характерную запись из весьма важного для истории жизни старца письменного источника – «Дневника» (за 1972 г.) келейницы старца – Надежды.

«Приехали из Норильска мать с дочкой. Девочке лет 5 – не говорит и не слышит. Мать рыдает: “Батюшка, помолись”. Стали они ходить вместе с другими к батюшке “отчитываться”.

Девочку подводили с трудом к елеопомазанию.

Месяца через два девочка стала говорить и слышать. И жили они [около монастыря] до [начала] учебы [девочки] примерно года полтора. Всё ходили к батюшке. И это не случайность, а чудеса. Я была очевидицей этого чуда».

Изгнание бесов, как известно, – труднейшее и весьма опасное иноческое послушание: его поручают только самым опытным и молитвенно-защищенным старцам, ибо они, по сути, постоянно находятся на самой «передовой линии» сражения с «духами злобы поднебесной». Искушения врага и духовные опасности подстерегают их здесь на каждом шагу. Но отца Афиногена всегда ограждали от вражеских нападений искренняя вера, непрестанная молитва и удивительно смиренная незлобивость, как бы срастворенная спокойной монашеской рассудительностью.

Даже нередкие прямые столкновения его со злыми силами не нарушали его духовного равновесия: и в имевших место в его жизни «беседах» с бесами (случалось и такое!) он никогда не терял присущего ему душевного спокойствия и твердого упования на Господа, «сокрушающего вся злая».

В этом смысле весьма характерны рассказы старца о двух подобных его встречах с бесами – в 1975 г.

Вот как повествует об этом сам отец Афиноген в своем «Дневнике»[51].

«3 июля 1975 г.

Расскажу еще один случай. Это было не так давно, может, с полгода тому назад.

Я был один в своей келье, и вот – в дверь входит лукавый дух.

Вначале в моем сердце появился страх от появления беса. Но это скоро прошло.

Вот и говорит мне бес: “Отец Афиноген! Я пришел к тебе с вопросом. Ответишь мне?” Я спросил: “Какой вопрос?” Бес отвечает: “Если бес захочет покаяться, то простит его Бог или нет?” Я говорю ему: “А ты помнишь, что сказал Господь Антонию?” Бес отвечает: “Нет, не помню – я там не был, там был другой. А что сказал Господь Антонию?” Я ответил: “Когда Антоний три ночи молился и просил Господа, чтобы Господь открыл ему эту тайну, то Господь сказал ему: “Я знаю, что бес каяться не будет. Но чтобы он не имел себе оправдания на Суде, так скажи ему: ”Пусть встанет лицом на восток и, стоя на одной ноге, непрестанно говорит: “Боже милостиве! Прости мне древнюю злобу”. Пусть так стоит три года. Вот если он это исполнит, то прощу его”. Тогда мой собеседник унылым голосом говорит: “Ох, я так не могу”… И скрылся от меня.

13 августа

После этого [беса] другой появился.

Мать привезла свою дочь, девушку лет 18, – отчитывать. Я пока читал, “он” ее все мучил; [потом] хотел убежать, а мне кричит: “Эй ты, попик, за что меня ругаешь?” Когда я кончил читать, то все успокоилось, а “он” говорит: “Ох, как я устал, как мне тяжело было”.

Из моей кельи [все] ушли, а “он” сел в коридоре и не уходит.

Я вышел и спрашиваю: “Ну, ты что же уселся и не уходишь?” А “он” отвечает:

“Отец Афиноген! А ты знаешь – кто я? Я – бывший Архангел. У меня тысячи молодчиков – и хорошо работают. Теперь все – наши”.

Я ему говорю: “Ну, не все, есть верующие, Божии”. А он: “Ну, это – маленькая кучка, а то все – наши”. Потом продолжает: “Знаешь, отец, ведь скоро конец этому свету”. – “Вот, – говорю, – вам тогда попадет”. А “он” отвечает: “Знаем мы, но зато теперь – наша воля”.

И я ушел к себе в келью. Вот какие явления бывают у нас».

Недаром Святая Церковь учит нас, что «сила Божия в немощи совершается». И вот мы воочию убеждаемся еще раз в жизненной справедливости этих слов: физически хрупкий и болезненный, всегда внутренне глубоко смиренный, отец Афиноген, укрепляемый этой благодатной силой, год за годом, десятилетие за десятилетием противостоял как человеческой злобе и сатанинским преследованиям безбожников, так и нападениям самого «врага» рода человеческого.

Старец всегда живо ощущал на себе покровительство столь истово любимой им Божией Матери и своих духовных «сотаинников» в каждодневном иноческом подвиге – преподобного Нила Столобенского, святого праведного Иоанна Кронштадтского, местных Псково-Печерских святых.

Особым же своим защитником он почитал святителя Василия Великого, чье имя получил при крещении. С этим святителем отец Афиноген имел как бы некую внутреннюю связь, – даже был порой (как утверждал старец) поучаем им в трудные минуты жизни, – и видел в нем первейшего своего защитника от бесовских нападений.

В одной из келейных записок старца сохранился, в частности, рассказ о явлении ему в «тонком сне» 4 марта 1977 г. «послания» от святителя Василия.

В это время старец находился, как он считал по своему великому смирению, «в состоянии самого нижайшего греховного падения… по наущению лукавого духа. Я самых близких мне отцов стал осуждать… вспоминая их ко мне ложные отношения… От такого зла лукавый диавол вселился в мое сердце, и если бы не святитель Василий Великий, то он меня погубил бы в таком озлоблении сердца… Эта вся мысленная борьба с лукавым духом чуть не сожгла меня – и сердцем, и душой, и телом».

Именно в этот-то трудный для старца период сам святитель и поддержал его, успокоив мятущийся дух отца Афиногена.

Как рассказывает старец, в явленном ему «письме» святителя Василия было сказано: «…мы – знаем, когда у вас идет смущение; и когда вы нас просите – мы всегда вас слышим. Иногда ваши мысли сходятся с нашими».

В том же «письме», продолжает старец, «Василий Великий пишет: “Господь сказал: накажу людей неверующих и истреблю их, а Своих сохраню: поставлю им печать на чело – крест, [так] что никакая бесовская сила не сможет повредить им, и Мои люди будут жить спокойно”».

Замечательно, что в июне того же года отец Афиноген поведал келейнице Надежде (сохранилась соответствующая запись в ее «Дневнике») о защите его святителем Василием от нападавшего беса. При этом старец завершил тогдашний свой рассказ такими знаменательными словами: «…бес сразу исчез, а Василий Великий говорит мне: “С тех пор, как нарекли тебе мое имя, не бойся, я всегда с тобой и охраняю тебя везде”…»

Постоянное реальное соприкосновение отца Афиногена с горним миром со временем настолько обострило его духовное восприятие бытия, что иногда давало ему возможность прозорливого видения грядущих событий.

Так, еще за десять дней до кончины своего духовного отца, схиархимандрита Пимена (Гавриленко) [21], старец говорил, что по тому «уже панихиду отслужили» и что «он уже отошел»…

Схиархимандрит Пимен (Гавриленко)

Еще одно проявление дара прозорливости старца засвидетельствовано в воспоминаниях жительницы тогдашнего Ленинграда, госпожи Рыжовой, посетившей Печерскую обитель весной 1969 года.

Свидетельство ее таково: «Во время Великого Поста я была в Печорах. Многие пошли к отцу Афиногену на исповедь, и я пошла. На исповеди я сказала о. Афиногену, что я не хожу в храм на вечернее богослужение – так как мой муж не любил, когда я уходила из дому. Он был в это время здоровым 63-летним мужчиной.

Мне о. Афиноген говорит: “Не ходи пока, не обижай его своим отсутствием. Вот он скоро умрет – тогда будешь ходить”. А я ему отвечаю: “Я не хочу, чтобы мой муж умер”. А он мне: “Это не от нас зависит”.

По возвращении из Печор я просила мужа сходить к врачу – проверить себя. А он мне отвечал на это: “Зачем я пойду к врачу, если чувствую себя – как никогда – здоровым”.

В 1969 году 3-го июня в 16 часов мой муж внезапно скончался.

Вот каков был о. Афиноген»[52].

Духовные дары блаженного старца, его истинно монашеский образ жизни, благотворное влияние на печерских иноков и приходивших к нему мирян, наконец – всегдашнее добросовестное исполнение возлагавшихся на него монастырских послушаний – все это вызывало признательность и уважение не только со стороны его собратий-иноков и многочисленной паствы, но и среди представителей священноначалия. Неудивительно поэтому, что со временем он был удостоен ряда церковных наград.

Так, 2 февраля 1962 г., в день праздника Сретения Господня, игумену Афиногену был вручен архиепископом Псковским и Порховским Иоанном [22] наперсный крест с украшениями – в ознаменование 50-летнего служения в священном сане и 60-летия иноческого жития. Несколько позже, в 1968 г., 22 мая, отца Афиногена возвели в сан архимандрита. В 1976 г. он был награжден орденом святого князя Владимира III степени.

В 70-х гг. старец много – часто и тяжело – болел, но, несмотря на слабое здоровье и весьма преклонный возраст – ему исполнилось уже 90 лет, он по-прежнему неустанно продолжал свои труды по духовному окормлению как иноков Псково-Печерского монастыря, так и паломников-мирян.

С каким сердечным доверием, с какой искренней любовью относились к старцу его духовные чада из числа мирян, хорошо видно из воспоминаний Н. А. Крыловой, часто навещавшей отца Афиногена в последние годы его жизни (и даже читавшей Псалтирь над ним, уже почившим); ее рассказ о «дорогом батюшке» и приводится ниже[53].

Из воспоминаний Н. А. Крыловой о старце Афиногене

«Еще в середине 50-х годов я бывала в Псково-Печерском монастыре и два раза посещала старца Симеона, а отца Афиногена тогда не знала; затем лет двадцать я в обители не появлялась. Года же за три до выхода на пенсию начала снова ездить сюда – к отцу Афиногену.

Впервые мы приехали к нему в понедельник Первой седмицы Великого Поста (было это году в 75-м).

После окончания службы в Сретенском храме отец Афиноген вдруг протиснулся к нам через толпу и благословил мою знакомую, монахиню; она и представила ему меня. Мы тут же стали просить его принять нас для духовной беседы, хотя и понимали, что время теперь не совсем подходящее – начало Поста. Старец, как всегда, не мог никому отказать и принял нас – на следующий день. Почему-то он посадил меня на свое обычное место, а сам присел рядом и выразил готовность выслушать. Я же от смущения смогла сказать ему лишь несколько самых общих слов, просила его молитвенной помощи и, получив благословение, уехала. Но, по молитвам старца, на следующий год я вновь посетила обитель – и опять на Первой седмице Великого Поста. Отец Афиноген так же безотказно принял меня. А на третий год я уж попала к нему перед самым праздником Успения Божией Матери.

…Тогда у батюшки собралось нас несколько человек. Он рассадил всех вокруг, а сам присел на кровать. Я же спросила у него: “Батюшка, можно я рядом с вами на коленочки встану?” Он позволил. Я пристроилась у его ног, и вот – пока другие рассказывали ему о своих скорбях (а он им отвечал), я, стоя перед ним на коленях, все это время проплакала. От слез я ничего не видела вокруг. Только ощущала на голове чью-то руку и думала, что это находившаяся тут же моя знакомая выражала так мне свое сочувствие – но, как потом я узнала, это сам батюшка так утешал меня, горько плакавшую. Затем он обратился и ко мне: “Ну вот – другие всё о себе рассказали, а ты что поведаешь?” Я же ответила: “А я, батюшка, уже всё вам сказала”, – имея в виду свои, так облегчившие мою душу, слезы. Он благословил меня. Собрались уходить. Я стала просить: “Батюшка, дайте мне на память о себе что-нибудь – хоть тряпочку какую-нибудь”. Он начал ходить по келье, приговаривая: “Ну вот и задачу же ты мне задала”. Наконец он нашел платочек с вышитым цветком в уголке и подал, улыбаясь, со словами: “Что ж – вот тебе платочек, вот тебе и цветочек”… Я потом всё носила батюшкин подарок на груди.

Поначалу я собиралась сразу же после посещения отца Афиногена уехать обратно во Всеволожск, где проводила тогда лето; там намеревалась быть и на самый праздник Успения. Но батюшка, узнав об этом, сказал: “Что так? Все сюда к нам на праздник едут, здесь у нас такое торжество, а ты – отсюда”. Я ответила: “Да мне там нравится, там – тихо, народу – мало. А я не люблю – когда толчея, народ”. Он удивился: “А ты что же – не народ?” Тут уж я, конечно, осталась и была совершенно потрясена праздничной монастырской службой. И так стала я ездить к батюшке часто – исповедоваться у него. Я тогда еще работала, но все равно, бывало, приеду в ночь под воскресенье, утром поисповедуюсь, причащусь – и сразу снова на автобус, обратно домой.

…На исповеди батюшка прежде всего требовал осознавать два великих наших греха и каяться в них: первый – это неблагодарность Богу за всё, что Он дает нам, а второй – отсутствие истинного страха Божия, благоговения перед Ним; а уж потом нужно было рассказывать о всех других грехах, из этих двух проистекающих. Исповедовал батюшка хотя и строго, но милостиво и обычно не назначал никаких особых епитимий… А ведь у нас священники, тем более молодые, нередко стараются – якобы “по-старчески” – даже, быть может, и излишне епитимьи накладывать. У батюшки же этого в обычае вовсе не было, и порой он говорил, вздыхая: “Вот приду ко Господу – Он меня и спросит: почему не давал епитимий? А я только и отвечу: уж очень я народ любил”.

Вообще всегда чувствовалось, что он как-то особенно живо ощущал (при всем его самом неподдельном смирении) естественную неразрывность своей связи с Богом. Помню, однажды батюшка, сидя за столом, вдруг произнес: “Господь мне сказал: ты да Я, да мы с тобой…” Я тут же и подумала: “Что это батюшка – уж не в прелести ли он какой?

Обычно ведь люди так о себе не говорят. А монахи, подобные ему, – так те себя иногда даже еще и слишком унижают”. Но не успела эта мысль во мне промелькнуть, как он сразу же и продолжил (впоследствии я не раз убеждалась в том, что он нередко знал, о чем я думаю): “Вот говорят: отец Афиноген – старец; да какой же, мол, он старец – он просто в прелести…”

Святые врата Псково-Печерского монастыря. Фото третьей четверти XX века

Однако батюшка – будучи конечно же одним из достойнейших печерских иноков – всегда оставался преисполнен самого глубокого смирения и часто говорил о всеобщем нашем недостоинстве пред Господом. Как-то раз я спросила его по поводу сильно болевших язв у него на ногах: “Вы, батюшка, верно, очень от них страдаете?” Он ответил (одновременно – с самоукорением и со столь свойственной ему порой шутливостью): “Мы страдаем – за вас, а вы – за нас, за грехи поповы – за то, что нынче мы, попы, бестолковы”. Все это, разумеется, он говорил оттого, что сам считал всякое самоукорение, осознание своей греховности драгоценным христианским даром и что скорбь о своих грехах как раз и отличает нас от безбожников, делая нас – через наше же покаяние – “Христовыми”.

В связи с этим вспоминается такой наш разговор. Я тогда еще сравнительно молодой была. Летом, живя на даче, любила еще и пройтись – погулять на свежем воздухе. Но от этого иногда на душе так тяжело становилось! Вот иду раз мимо соседнего дома – люди там сидят во дворе, отдыхают, в карты играют, а я все думаю: вот ведь ни о чем духовном даже и не помышляют, ничего-то, бедные, не переживают. Приезжаю затем к батюшке и горько плачу – от пустоты такой жизни, а он вдруг и спрашивает: “Ну что – всё гуляешь?” Отвечаю: “Да”. И опять плачу. А батюшка продолжает: “Вот люди-то – всё сидят, всё в карты играют, ни о чем духовном не думают. А мы ведь – мученики Христовы!” Я удивилась – как он мои мысли знает – и подумала: “Да отчего же – мученики? Какие же мы – мученики?” Он тут и отвечает: ”А оттого, что если мы и согрешаем, то ведь как потом-то сами о своих грехах страдаем – и тем мучаемся… И вот хоть нас и мало, а всё же мы-то – Христовы!”

Сам он очень скромный был и не терпел, когда кто-нибудь его хвалить начинал. Один год, когда я летом в отпуск приехала в монастырь, он меня даже и на порог кельи не пускал – из-за того, что узнал, как я его перед этим в Петербурге всё прославляла; так и пришлось довольствоваться его благословением на монастырском дворе.

Но и находясь в келье, батюшка порой знал о нашем (своих чад) духовном состоянии. Помню, уже незадолго до его смерти (он тогда очень страдал из-за язв по всему телу) я, по милости Божией, ходила к нему каждый день – хоть чем-нибудь иногда помочь его келейнице и побыть с ним рядом. И вот как-то раз иду так к нему и вслух все твержу: “Дорогой мой батюшка, как ты страдаешь, батюшка дорогой…” Прихожу, а келейница и говорит: “Это, верно, ты шла да все кричала: “Батюшка дорогой, дорогой мой батюшка”. Я удивилась, отвечаю: “Да”. А келейница мне: “Вот лежит он сейчас и еле слышно все повторяет: “Бегают и кричат: батюшка дорогой! батюшка дорогой! А что кричать-то? У меня-то вот у самого и говорить-то сил нету…”

Следует особо сказать, что отец Афиноген был не только мудрым и опытным духовником, но нередко проявлял и благодатный дар прозорливости. Помню несколько подтверждающих это случаев.

…Однажды я очень плохо себя чувствовала: думала – и до пенсии не доработаю. Но отец Афиноген тогда твердо сказал: “Доработаешь! Да еще и потом там же потрудишься, еще поможешь им”. И действительно – доработала до полного “стажа”, да еще и переработала там потом полгода.

А вот другой случай. Как-то батюшка вдруг говорит мне: “Нина! Тебе предстоит суд и следствие, которое сразу не закончится”. В это время я уже находилась на пенсии, но по роду моей бывшей работы могли все равно возникнуть подобные неприятности. Я заранее очень расстроилась. Келейница же батюшкина на это заметила: “Да что это ты говоришь? Ведь она уже на пенсии”. А батюшка никогда в таких случаях не возражал – только, бывало, скажет: “Ну-ну” – и всё.

Разговор этот был летом; постепенно я о нем и забыла – прошло с полгода. Но вот 5-го января (году, кажется, в 78-м) в квартире, где я проживала, во время моего отсутствия прорвало кран горячей воды и залило три квартиры внизу; мне предъявили счет на очень большую сумму – за ремонт этих квартир. Но, разумеется, кроме небольшой пенсии, денег у меня никаких не было; я и говорю: “Ни в чем я не виновата, и денег у меня нет, хотите – хоть в суд подавайте”. И вот тут-то я и вспомнила батюшкины слова. Суд действительно состоялся. Я пыталась доказать, что все это произошло не по моей вине. Потянулось следствие, была назначена техническая экспертиза, а суд отложили. Поехала я к батюшке – рассказала о случившемся, а он и говорит: “Что с тебя, пенсионерки, взять? Да мне и ”Обер-Прокурор” (это он Господа разумел) сказал, что ничего тебе не будет”. Так всё и вышло. Явился эксперт в апреле – а у меня уже давно новый кран поставили: развел эксперт руками, да и ушел. А суда никакого так больше и не было.

Еще о себе расскажу. Очень мне тогда хотелось в Печоры насовсем переехать. Я даже объявления об обмене пыталась в газетах давать, расспрашивала знакомых – может, кто поменяется. Но батюшка на это говорил: “Не время, Нина. Да и кто за мамой будет ухаживать? А придет время – саму найдут”. Так и получилось. Маму вскоре парализовало: она более полутора лет пролежала – я за нею ухаживала. А уже после смерти батюшки, через несколько лет, желающие сами нашли меня и предложили обмен на Печоры, где вот теперь и живу.

…Другой случай прозорливости старца, быть может, кому-то покажется и не слишком значительным, но мне особенно дорог. Уже перед самой его кончиной я как-то стояла в Михайловском соборе перед образом моего любимого святого – угодника Божия Серафима Саровского – и подумала: “Вот бы батюшка благословил меня иконочкой этого преподобного, которая у него в келье, – точно такая же, как в соборе”. И тут же сама себе отвечаю: “Очень многого уж ты хочешь!” После службы прихожу к старцу, а он вдруг и говорит келейнице Надежде: “Дай-ка ей иконочку Серафима Саровского” – и благословил меня ею.

Вообще же духовная проницательность отца Афиногена, при всей его внешней “простоте”, была иногда просто удивительна.

Как-то приехала со мной к нему одна замужняя особа – но еще молодая. Батюшка смотрел-смотрел ей в глаза, а потом и говорит: “Ох, уж у тебя и глаза! Ох, и глаза! Надо бы тебе остановиться…” А позже я узнала, что она изменяет своему мужу.

Прозорливость старца проявлялась временами даже и на большом расстоянии: для духовных даров ведь и оно – не помеха.

…Был у меня знакомый военный, майор. Он тоже – правда, изредка – ездил к отцу Афиногену на покаяние: пил порой запоем, но, по молитвам батюшки, стал все же пить меньше. И вот узнала я о его смерти и написала старцу письмо с просьбой поминать усопшего Василия… Приезжаю потом в обитель, а келейница, матушка Надежда, и говорит: “Вот поминает батюшка твоего знакомого, но почему-то – как убиенного Василия. Уж не раз его спрашивала: “Что ты не дело говоришь?” А он всё свое продолжает”. Удивилась я тогда этому, а потом выяснилось, что батюшка прав оказался. Смерть Василия была трагической: его как-то привели – видимо, уже нетрезвого – домой, дали еще выпить, да и удавили на галстуке – как будто он сам удавился. Но все это выяснилось лишь значительно позже…

По молитвам отца Афиногена случались и исцеления. Так, по милости Божией, благодаря молитвенному предстоянию старца исцелилась моя знакомая, жительница Петербурга – Мария Емельяновна Голубева (случилось это приблизительно в 1977 году). У нее очень болела спина, и она временами не могла даже вставать с кровати – как все мы обычно встаем: ей надо было буквально сползать с нее на пол, а уж потом постепенно подниматься. Приехав к старцу, она попросила только помолиться о ее грехах да перекрестить ей спину – может, полегчает. И вот батюшка взял крест и осенил им ее с молитвой, да еще и по спине постучал. Вернулась она домой, а через неделю боли в спине и прекратились.

Мария Емельяновна работала тогда бухгалтером, но вскоре наступил срок ухода ее на пенсию. Приехав к батюшке в очередной раз, она просила его благословения поработать на прежнем месте еще. Но он благословения на эту работу не дал, а сказал: “Потом еще поработаешь – дворником”. Удивилась она, но вот прошло немного времени – и разболелась ее мать: разбил паралич. Пенсии на жизнь не хватало – нужно было где-нибудь подрабатывать, но и на целый день мать одну не оставишь; вот и устроилась она на работу в своем же доме – убирать и мыть лестницы, причем указали ей написать в заявлении: прошу принять на работу дворником. Тут-то и сбылись батюшкины слова. Стала она так трудиться, но вскоре заболела у нее правая рука – невозможно работать! Поехала она снова к отцу Афиногену (а до этого сколько врачей обошла, сколько разных процедур ей назначали – ничего не помогало!). Вот пришла она со мной к старцу. Тот взял ее за руку со словами: “И что это она у тебя болит?” – и помолился. На другой день мы снова пришли к батюшке. И вот опять берет он ее за руку и те же слова повторяет: “И что же это она у тебя все болит?” И тут, к радости своей, моя знакомая почувствовала, что боль в руке ослабела, а вскоре и вовсе прошла».

Таковы некоторые из свидетельств «мiрянки», духовной дочери отца Афиногена, – об этом добросердечном и богомудром пастыре.

Но и сами печерские иноки, некогда общавшиеся с ним, всегда с особой душевной теплотой вспоминают о старце как об истинном христолюбце.

Как монастырский духовник старец Афиноген всегда был одновременно и взыскателен, и любвеобилен, – снисходя к слабостям человека, но скорбя о его грехах. При этом он отличался требовательностью прежде всего к самому себе и неизменно – по возможности – стремился дать трезвый и точный ответ на любой задаваемый ему вопрос.