Я – жив. Архимандрит Афиноген (Агапов)

Вот как далее описывает он в своих автобиографических заметках годы жизни в Макарьевской пустыни:

«Послушание мне, конечно, было дано по моей специальности – шить одежду.

Меня радовала установка жизни монастырской, ежедневное хождение в церковь. И еще больше меня пленили книги Святоотеческие. Когда я стал их читать – и познавать, что [я] есть прах и какая за него [за этот прах – то есть за самого себя] пред Богом ответственность, то я взялся за чувство покаяния. Когда я читал книгу о грехопадении или о высоте добродетели, то не мог себя удержать, чтобы не плакать, [и останавливался], если только кто помешает, – и нередко меня заставали сидящим за столом с книгой и с заплаканным лицом. Но некоторые братия недоумевали и говорили: “Что это наш брат Василий какой-то невеселый, задумчивый и плачет: наверное – больной”.

Я, конечно, не имел страсти праздношатания – ходить по келиям к другим, празднословить.

Я углубился в чтение книг и молитву Иисусову, а через 7 лет дошел до такого состояния, что не было у меня мысли посторонней: все забыл, и не напоминалось мне мирское; и к этому приложил еще, по совету аввы Дорофея [7], самоукорение, а оно возбуждало чувство покаяния. Когда я коснусь немного самоукорения со смирением, то они у меня вызывали чувство покаяния и слезы. Бывали такие случаи: вот из церкви идешь в трапезную обедать в праздник с братией, садишься на свое место, и вот – появляется мысль: “Ну, какой ты монах – если ты питаешь свое тело такой вкусной пищей; а душу – чем питаешь? Она – голодная. Горе тебе, монах! Какой ответ дашь на суде Богу?”

И вот на таком самоукорении сразу же рождается чувство покаяния со слезами. Берешь ложку, подносишь ко рту – а в нее капают слезы. Кладешь ее на стол и сидишь: уже сыт, ничего не надо больше».

Подобное духовное состояние – чувство сугубого покаяния и слезный дар, хорошо известные в православной монашеской аскетике, – со временем все же несколько ослабело в будущем старце. Случилось это, по собственному свидетельству отца Афиногена, в 1920 г. И все же – из приведенного выше (во Введении) свидетельства монахини Надежды о частом плаче старца над богодухновенными книгами в самые последние годы его жития – становится ясно, что пред самым порогом Вечности благодатный слезный дар вернулся к батюшке вновь.

А жизнь в Макарьевской пустыни все шла и шла своим чередом.

В самом начале 1906 г. игумен Арсений, принявший Василия послушником в монастырь, по распоряжению Священного Синода был отрешен от настоятельства[12]. На его место вскоре же назначили иеромонаха Кирилла[13]– ранее настоятеля подворья обители (подворье это находилось в Любани).

Новый настоятель дал Василию, помимо прежнего послушания закройщика, еще одно – читать во время монастырской трапезы жития святых и поучения на Евангелие. Кроме того, спустя еще три года игумен (с 1910 г.) Кирилл благословил молодого послушника на чтение в церкви молитв полуношницы, кафизм на утрени, часов и повечерия с канонами.

По прошествии пяти лет жизни в обители – 1 июня 1908 г., в день Пресвятой Троицы, на Малом входе во время литургии – Василий был наконец облачен отцом настоятелем в рясофор. В 1911 г. (10 июля) последовало и пострижение в мантию. Василий получил монашеское имя Афиноген – в память севастийского епископа-мученика начала IV в. (церковное празднование – 16 июля по старому стилю).

9 декабря 1912 г. отец Афиноген был рукоположен в сан иеродиакона. Произошло это в новгородском Софийском соборе. Богослужение в тот день возглавлял епископ Тихвинский, викарий Новгородский – Андроник [8].

Спустя же четыре с половиной года, 18 июня 1917 г., иеродиакона Афиногена рукоположили в Макарьевской пустыни во иеромонаха; хиротонию совершил известный архиепископ Новгородский и Старорусский Арсений (Стадницкий) [9].

С 1919 г. отец Афиноген исполнял в обители самые различные послушания. В частности, сначала он был монастырским келарем, а в октябре 1921 г. его назначили монастырским ризничим. Вскоре же последовала и первая награда. В 1922 г. отец Афиноген получил из рук Преосвященного Арсения набедренник. Произошло это в Неделю всех святых – 29 мая – в Макарьевской пустыни.

В самом начале лета 1923 г. в пустынь из Москвы приехали два епископа: Бирский – Трофим (Якобчук) [10] и Аскинский – Серафим (Трофимов) [11]. И, судя по имеющимся ныне более точным, чем прежде, архивным данным, 21 мая / 3 июня 1923 г. именно они тайно рукоположили отца Кирилла во епископа Макарьевского, викария Новгородской епархии[14].

И новопоставленный владыка по-прежнему исполнял здесь настоятельские обязанности.

Епископ Бирский Трофим (Якобчук)

Он все более доверял отцу Афиногену, продолжавшему, как и прежде, исполнять свой монашеский подвиг со столь свойственной ему всю жизнь предельной искренностью, добросердечием и неизменной ответственностью пред Богом и людьми.

Епископ Аскинский Серафим (Трофимов)

К тому времени иеромонах Афиноген сделался уже хорошо известным и среди местных прихожан обители. В пустыни было принято проводить исповедь с вечера и до глубокой ночи. В очередь на исповедь к отцу Афиногену выстраивалась целая толпа. Поэтому порой ему приходилось простаивать в храме до самого утра, выслушивая всех, кто приходил принести покаяние в своих согрешениях пред Господом. Уже должна была начинаться служба, а отец Афиноген все исповедовал народ. Наконец к нему подходил кто-либо из монахов и тихо говорил: «Батюшка, нужно уходить». Тогда только – перед самым богослужением – старец прерывал исповедь.

Случалось, ноги у него от многочасового пребывания без движения так затекали, что он в течение некоторого времени попросту не мог сделать ни шага. Тогда два дьякона брали его под руки, и он с их помощью покидал то место, где исповедовал.

Однако привычная и относительно спокойная жизнь в пустыни все явственней подходила к концу. Грозовые тучи постепенно собирались и над обителью.

Размеренное и прежде столь тихое ее существование, равно как и вседневные пастырские труды отца Афиногена, вот-вот уже должны были прерваться постепенно подкатывающей уже и к Макарьевской обители волной репрессивных мер нового – атеистического – государства.

И поэтому именно здесь следует сказать хотя бы несколько слов о том, как благое влияние макарьевского иночества сказалось на отце Афиногене в годину тяжких испытаний его веры, его беззаветной преданности Христу – в период большевицкого безбожного нашествия и на Макарьевский монастырь, и на весь окружавший святую обитель мир.

Тогда, когда жизнь по-настоящему впервые проверяла крепость его духа – человека, казалось бы, не слишком и образованного, и пусть очень мягкого по характеру, но неизменно предельно искреннего и внутренне всегда собранного, ответственного перед Богом, – проверяла через все испытания, отпущенные отцу Афиногену Промыслом Божиим, – через тюрьмы, суды, лагеря и ссылки.

И сразу следует сказать: все это он выдержал с честью – и с благодарностью Богу!

Что ж, у него были добрые учителя…

Еще, по сути, юношей учился он монашескому подвигу у отца настоятеля Арсения.

Зрелым же мужем он стал при отце настоятеле Кирилле (Васильеве), насколько известно, полностью доверявшем отцу Афиногену и любившем его.

Любившем – за что?

Надо думать, за его искреннюю простоту, и за сохраненную им природную «детскость» души, и за доброе сердце, и за обретенную им в христианстве подлинную мудрость – без какого бы то ни было лукавства, за подлинное знание самого смысла человеческой жизни, даруемое нам одной только искренней и подлинной же верой.

Оба они шли по своей монашеской жизни плечом к плечу – и в родной пустыни, и в большевицком пленении, и в бессудных безбожных судах, и в дьявольских тюрьмах.

Они давно оставили мiр – и им нечего было терять в нем.

Они давно стали гражданами Неба, и у них был только один Хозяин – Небесный. Тот, Кто Хозяин Вечный…

Потому и знали, как «любят» безбожники таких, как они.

И что ни к чему тут лукавить, ибо пощады все равно не будет!

И потому, решив идти до конца – пусть и труднейшим путем, но с христианскою честью, выбрали полное неприятие безбожной коммуно-советской власти, в перспективе готовые влиться в ряды любых защитников Церкви Христовой – например, того же грядущего «иосифлянства»[15].

Однако до всего этого было еще далеко, и отцу Афиногену предстоял первый его арест – 1923 года.

Впервые под чекистским «судом»

С окончанием Гражданской войны большевицкая власть, ощущая набираемую ею постепенно силу, решила наконец активней заняться уничтожением своего основного духовного врага – Православной Церкви России.

Жесточайшее наступление на Церковь власти предприняли в 1922 г., объявив о так называемом изъятии церковных ценностей – под предлогом якобы помощи голодающим Поволжья. Церковь изначально с пониманием отнеслась к самой идее такого благотворительного акта, оговорив лишь необходимость уважительного отношения к православным святыням.

Однако властям было нужно совсем не это.

Изъятые (и с немалой кровью) ценности до голодающих конечно же не дошли: вымиравшая тогда, в значительной степени «контрреволюционная», по большевицким понятиям, «крестьянская масса» коммунистов вовсе не интересовала. Как нисколько не интересовали их и голодающие Поволжья.

Главное, что в тот момент действительно интересовало большевиков, так это спровоцировать противостояние верующих нарочито кощунственному изъятию церковных святынь и окончательно расправиться с Церковью под благовидным предлогом спасения голодающих. И события в отдельных случаях развивались по сценарию, который вполне устраивал ЦК и ЧК.

Святейший Патриарх Московский Тихон ответил на большевицкий декрет 1922 г. посланием к православной пастве, в котором заявил о невозможности изъятия тех священных предметов, «употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается ею как святотатство: миряне – отлучением от Церкви, священнослужители – извержением из сана»[16].

На местах кампания эта повсюду встречала вполне понятный отпор со стороны монастырей и православных приходов.

Для Церкви представлялось невозможным отдать в руки безбожников – на их поругание – многие из своих святынь: бесценные ковчеги-мощевики, потиры, лжицы и иные предметы, имевшие литургическое употребление. В то же время такие сокровища, как, например, драгоценные оклады и украшения икон, серебряные лампады, подсвечники, передавались Церковью властям (на нужды голодающих и обездоленных) по благословению самого Первосвятителя Тихона.

Однако представителям советского государства не было никакой нужды интересоваться характером конфискуемых предметов. Изъятие их проводилось повсеместно и без всякого разбора – Церковь лишали всего, что только могло представлять материальную ценность.

Понятно, что при таком отношении большевиков к православным святыням происходили различного рода столкновения между представителями властей и верующими; в этих столкновениях, жестоко подавлявшихся сатанинским коммунистическим режимом, проливалась человеческая кровь.

Но многие обители и приходы скрывали, прятали самые чтимые из своих икон, а также мощевики и литургические сосуды.

15 июля 1924 г. в Макарьевскую пустынь из Новгорода нагрянули чекисты. Ими был произведен обыск и найдены спрятанные в обители святыни. По результатам обыска арестовали настоятеля монастыря епископа Кирилла и вместе с ним 15 человек насельников обители, среди них и иеромонаха Афиногена. Всех их увезли в Новгород и поместили в городскую тюрьму.

По окончании следствия состоялся суд. Проходил он в течение трех дней – 28, 29 и 30 января 1925 г. На третий день в 3 часа утра Губернский суд вынес постановление: епископа Кирилла (Васильева) заключить в тюрьму со строгой изоляцией сроком на 5 лет.

Чекистские приговоры остальным насельникам Макарьевской пустыни оказались несколько менее суровыми, чем приговор в отношении епископа Кирилла.

Иеромонаха Афиногена приговорили «только» к трехлетней высылке из Северо-Западной области России. Ему даже был предоставлен выбор города, в котором он желал бы поселиться: отец Афиноген избрал местом ссылки небольшой городок Осташков.

Одновременно с этим он, совместно с другими насельниками Макарьевской пустыни, послал апелляцию в Москву. Спустя шесть месяцев из столицы пришло решение с подтверждением приговора Новгородского суда: отец Афиноген был вынужден отправиться в Осташков, куда и прибыл 8 августа.

Здесь каждую неделю ему вменялось в обязанность являться «на отметку» в местные репрессивные органы, где он состоял на учете.

И все же ему, пусть и не без труда, удалось вскоре поселиться в обители преподобного Нила Столобенского – неподалеку от этого города, на одном из островов озера Селигер.

Знаменательно, что именно образками этого святого и благословили Василия Агапова перед уходом в монастырь его отец и его крестный. Так и привел старца Господь, по молитвам преподобного Нила, в самые трудные годы жизни в Столобенскую обитель – пустынное, замечательной красоты место, расположенное среди проток огромного озера.

Нило-Столобенская пустынь (современный вид) на озере Селигер, где в 1925–1926 годах подвизался отец Афиноген

Настоятель монастыря архимандрит Иоанникий [12] принял отца Афиногена в число братии и определил ему послушание по специальности – шить и чинить облачения.

Архимандрит Иоанникий (Попов), настоятель Нило-Столобенской пустыни (с 1931 г. – епископ)

По прошествии одного года отец Афиноген отправил в Москву заявление с просьбой освободить его от высылки. Прошение это было неожиданно удовлетворено, а вскоре (дивны дела Твои, Господи!) отец Афиноген получил освобождение – и даже со снятием судимости.

В период с 1927 по 1932 г. он продолжил свою связь с Макарьевской обителью.

Настоятелем ее одно время был отец Ферапонт, живший, однако, уже не в самом монастыре, а на монастырском подворье в Любани.

Отца Афиногена он оставил при себе в городе – помощником, и тот служил в Крестовоздвиженском храме любаньского подворья пустыни.

В самой обители в эти годы уже располагался колхоз; монахам же были оставлены лишь два дома.

В 1929 г. отец Афиноген был награжден золотым наперсным крестом. Решение о награждении принял митрополит Серафим (Чичагов) [13]; само награждение состоялось в Ленинграде 15 апреля – в воскресенье Входа Господня в Иерусалим. Крест на отца Афиногена надел известный владыка (тогда епископ Петергофский) Николай (Ярушевич) [14] – в соборе Александро-Невской лавры.

Однако, по воле Божией, по Господнему неисповедимому Промыслу, отца Афиногена впереди вновь ожидали тяжкие испытания. Ему предстояло пройти дальнейший – еще более скорбный и мучительный, чем прежде, – путь страданий за Христа в сталинских концентрационных лагерях.

Трагедия «иосифлянства» и «святая ночь» Макарьевской пустыни. Исповедничество отца Афиногена

Переходя ныне к рассказу об еще одной поре мученичества отца Афиногена, достойно перенесенной им ради Христа и Церкви Его – теперь уже в русле так называемого иосифлянства, следует сказать несколько слов о том, откуда оно появилось и что собой представляло.

Название этого движения – «иосифлянство» – связано с именем митрополита Иосифа (Петровы́х; 1872–1937).

«Иосифлянство» явилось одной из наиболее трагических страниц истории Русской Православной Церкви – в период второй половины 20-х – 30-х гг. прошлого века. К этому времени вся организационная структура Патриаршей Церкви считалась большевицкой властью, по сути, незаконной.

С этим нужно было срочно что-то делать, ибо ее богоборческая политика постепенно вела Церковь к определенной неуправляемости (повсюду проводились массовые аресты епископата и священства, и наряду с этим чекистами поддерживались всевозможные раскольничьи группы типа «обновленцев», пытавшихся заигрывать с новой властью).

Иеромонах Афиноген. Фото 1929–1931 гг.

После кончины Патриарха Тихона и затем ареста в декабре 1925 г. Местоблюстителя Патриаршего престола, митрополита-священномученика Петра (Полянского), по распоряжению последнего Заместителем Местоблюстителя стал митрополит Нижегородский Сергий (Страгородский).

Однако в конце 1926 г. арестовали и Сергия, после чего обязанности Заместителя некоторое время исполнял достойнейший архипастырь и просто добрейший человек – митрополит Ленинградский Иосиф, весьма уважаемый, в том числе и жителями тогдашнего Ленинграда.

Стремясь преодолеть временный кризис церковной власти, спровоцированный большевиками, митрополит Сергий, находясь еще в тюрьме, решил пойти на компромисс с ними, согласившись выполнить ряд выдвинутых чекистами условий. ОГПУ потребовало от него провозглашения – от лица всей Церкви – лояльности к советской власти, с признанием права контроля государственными органами всей церковной жизни – вплоть до назначения архиереев на кафедры и т. п. При этом митрополит Сергий наивно надеялся на прекращение дальнейших репрессий и освобождение заключенных, вообще – на постепенное создание необходимых условий для нормальной церковной жизни, на саму легализацию Церкви как таковой.

Ему это обещали, выпустили его из-под ареста, дали резиденцию в Москве, и уже в июле 1927 г. он опубликовал требуемый властью документ – так называемую «Декларацию»[17]. Однако большевики его обманули и, исходя из самого духа «Декларации», начали регистрацию всех приходов, епархиальных советов и всех архиереев, основную часть которых они попросту отправляли в концлагеря.

Как пишет один из известнейших современных церковных историков: «Несогласие с общими формулировками “Декларации” возникло сразу же после ее публикации. Так, в послании архиереев, заключенных на Соловках, говорилось: “Мысль о подчинении Церкви гражданским установлениям выражена в такой категорической и безоговорочной форме, которая легко может быть понята в смысле полного сплетения Церкви и государства”[18]. Критики митрополита Сергия, кроме того, подвергали сомнению само право его как Заместителя Патриаршего Местоблюстителя выступать с таким основополагающим документом, а также организовывать при себе Временный Священный Синод…

Провозглашение готовности Церкви сотрудничать с советской властью, иметь с ней “общие радости и успехи” с сомнением воспринималось многими верующими в разных частях страны»[19].

Особенно напряженное положение сложилось тогда в Ленинградской епархии, где и клир, и прихожане в целом были особенно настроены против антицерковной политики властей, препятствовавших к тому же возвращению на здешнюю кафедру законного митрополита Иосифа (Петровых), пользовавшегося искренней любовью и уважением и «имевшего большой авторитет у верующих»[20].

В августе 1927 г. викарий, епископ Гдовский Димитрий (Любимов), протоиерей Александр Советов и схимонахиня Анастасия (Куликова) обратились к митрополиту Иосифу с посланием, в котором выражалось несогласие с политикой Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, митрополита Сергия.

Послание это митрополит Иосиф полностью поддержал.

И вот в сентябре этого же года – новый скандал: митрополит Сергий и его Временный Священный Синод, выполняя требование властей, приняли указ о назначении митрополита Иосифа на Одесскую кафедру. Тот отправил митрополиту Сергию письмо с отказом подчиниться указу.

Ситуация все более усложнялась.

Некоторые архиереи начали делать заявления о полном разрыве с митрополитом Сергием.

Так, 26 декабря 1927 г. вместе с уже упомянутым епископом Димитрием (Любимовым) подписал акт отделения от митрополита Сергия еще один викарный Ленинградский епископ – Нарвский Сергий [15] (Дружинин; хиротонисан во епископа самим Патриархом Тихоном)[21], убедившись в том, «что новое направление и устроение русской церковной жизни, им принятое, ни отмене, ни изменению не подлежит».

Священномученик Сергий (Дружинин), епископ Нарвский

«В Ленинграде сторонники митр. Иосифа, составлявшие значительную часть духовенства и мирян, требовали уже не только возвращения своего архиерея, но и кардинального изменения церковного курса, проводимого после издания “Декларации” митрополита Сергия»[22].

К тому же именно в это время митрополит Сергий издал указ о «поминовении властей» по формуле «О богохранимой стране нашей, о властех и воинстве ея» (предложенной ему ОГПУ). Впрочем, с этим можно было смириться: ведь и Господь призывал Церковь молиться о всех, но что было с еще большей непримиримостью воспринято верующими, так это «отмена поминовения епархиальных архиереев, находящихся в заключении или в ссылке. Теперь уже не только сторонники митрополита Иосифа, но и другие епископы выразили сомнения в правильности выбранной митрополитом Сергием линии.

Они осуждали то, что Заместитель Патриаршего Местоблюстителя допускал совершение епископских хиротоний только с согласия государственных органов, что происходили перемещения архиереев с кафедры на кафедру по политическим мотивам (за несколько месяцев было перемещено около 40 архиереев), замещения кафедр осужденных архиереев и т. п.»[23].

Таким образом, «иосифлянство» в основе своей явилось вполне естественной отрицательной реакцией православных верующих на безбожие и нарушение многих нравственных христианских законов – равно как в мiрской, так даже (нередко, увы) и в собственно церковной жизни.

«Обновленцы», эти якобы тоже «христиане», «либеральствовавшие» порой до такой степени, что не останавливались даже перед тем, чтобы вешать в алтарях вместо икон портреты Маркса, и в своем «революционном» порыве напрямую порой отрицавшие каноны Православия, – такие «обновленцы» не могли не вызывать у сознательных христиан ничего, кроме чувства отвращения и полного отрицания.

С другой стороны – и достаточно порой лукавые, и, увы, весьма недалекие действия тех, кто пытался надеяться на «милость» со стороны большевицкой власти, стараясь внешне сохранить христианские ценности и даже чуть ли не саму Церковь Христову, – тоже не принимались наиболее верными Ему и наиболее последовательными в своей вере христианами.

Недаром в свое время еще Святейший Патриарх Алексий II так оценил всю ситуацию с «Декларацией» 1927 г.: «Трагедия митрополита Сергия заключается в том, что он пытался “под честное слово” договориться с преступниками, дорвавшимися до власти»[24].

Следствием всего этого – особенно после провозглашения «Декларации» – и стало появление тогда большого числа так называемых непоминающих, то есть архиереев и представителей священства, не поминавших во время службы митрополита Сергия.

Итог же всего этого – множество мучеников за веру, тысячами расстреливаемых или ссылаемых по всей России большевицким ОГПУ.

Именно в ответ на все подобные интенции в общецерковной жизни того страшного времени и появилось «иосифлянство» и даже гораздо еще более жесткая в абсолютном своем неприятии большевизма «Катакомбная Церковь».

По всей стране шла борьба не только безбожной власти с Церковью Христовой, но даже и в самой Церкви, поскольку многие не приняли основной идеи «Декларации» как полного «примирения» с безбожием власти: более 40 архипастырей вовсе не признали ни канонических полномочий власти Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия, ни сути его «Декларации»; тайно поставлялись новые архиереи (и нередко параллельно с уже существовавшими – на тех же кафедрах) – раздирались, по сути, сами Ризы Христовы. И все это происходило как в мiру – на приходах, так и в монастырях[25].

Особенно «иосифлянством» была охвачена Петербургская епархия и прилегавшая к ней епархия Новгородская.

При этом следует подчеркнуть, что в «иосифлянской» среде абсолютно не присутствовало каких-либо догматических разногласий с «сергианами»; более того – и сам владыка Иосиф вовсе «не являлся противником официальной регистрации своей иерархии и был готов исполнять законные требования советских органов, не выходившие за рамки принципов формально провозглашенной в СССР религиозной свободы»[26].

Вскоре, впрочем, испытывая на себе явное ужесточение давления со стороны властей, по сути, лишь еще более усилившееся с начала применения в церковной жизни принципов «Декларации», многие православные России также заняли вполне «проиосифлянскую» позицию.

И дело тут было вовсе не в защите верующими любимого и столь заслуженно уважаемого ими владыки Иосифа (фактически в то время почти весь Петербург-Ленинград стал «иосифлянским»), а для многих – даже и не в самой «Декларации», а в том, КАК проводились в жизнь абсолютно беззаконные принципы предельно безбожной коммуно-советской властью – при полном притом попустительстве такому страшному положению Церкви со стороны митрополита Сергия[27].