Я – жив. Архимандрит Афиноген (Агапов)

Верующих возмущали одновременно и большевицкий сатанизм власти, и предельно мягкотелая при этом позиция Местоблюстителя[28].

Именно тогда «иосифлянской» – фактически полностью! – оказалась и вся Макарьевская пустынь во главе с ее отцом-настоятелем, владыкой Кириллом (уже вскоре ставшим схиепископом Макарием).

Тогда же «иосифлянином» оказался и иеромонах Афиноген.

Но вот именно «законники» ОГПУ определили его таковым и по форме. Было заведено следственное дело о «контрреволюции и контрреволюционном “иосифлянстве”» отца Афиногена, по версии чекистов, якобы принимавшего активное участие в создании Макарьевского некоего «филиала» – чрезвычайно злодейской ИПЦ!

Как пишет в известной книге о петербургской Александро-Невской лавре церковный историк, профессор М. Шкаровский: «Глубоко трагичной была так называемая “святая ночь” с 17 на 18 февраля 1932 года, когда органы ОГПУ арестовали свыше 500 человек – в основном монахов и послушников, еще проживавших в Ленинграде и пригородах[29]. Арестованных было так много, что их разделили на несколько групп (по 50–60 человек), на каждую из которых завели отдельное дело. По одному из них, объединившему около 60 подследственных, проходили 14 насельников Александро-Невской лавры и 13 сестер закрытого еще в 1923 году Иоанновского монастыря, проживавших в Феодоровском корпусе лавры…

Арестованные обвинялись в том, что “создали нелегальные монашеские общежития и превратили их в места сосредоточения контрреволюционных элементов и в источники распространения церковно-монархических сочинений, гимнов, контрреволюционных стихов и всяких провокационных контрреволюционных слухов. В сознание верующих систематически внедрялось учение черносотенных теоретиков о примате “бога-царя и царя земного”. Поддерживали тесную связь с заключенным в концлагеря ссыльным духовенством, путем переписки, посылки денег и продуктов. Устраивая нелегальные богослужения, анафематствовали (проклинали) Соввласть, стремясь к реставрации монархического строя”.

22 марта 1932 года Коллегия ОГПУ приговорила бо́льшую часть монахов к 3 годам ссылки в Казахстан и Среднюю Азию…

При завершении уничтожения монашества в Ленинграде 17–18 апреля 1932 года были арестованы еще 129 человек, в том числе почти все остававшиеся на свободе насельники лавры»[30].

Вот что вспоминает об этой ночи писатель-публицист, историк обновленчества А. Краснов-Левитин:

«…Наступила светлая и страшная дата, страстная пятница русского монашества, никем не замеченная и сейчас почти никому не известная – 18 февраля 1932 года, когда все русское монашество в один день исчезло в лагерях.

18 февраля в Ленинграде были арестованы: 40 монахов из Александро-Невской лавры, 12 монахов из Старо-Афонского подворья, 25 монахов Сергиевой пустыни, пятеро монахов из Киевского подворья (остальные были арестованы еще раньше – в 1930 г.), 10 валаамских монахов, 90 монахинь из Новодевичьего монастыря, 16 монахинь из Леушинского подворья, 12 монахов Федоровского собора, 8 монахов из “Киновии”, отделения Александро-Невской лавры за Большой Охтой, монахов и монахинь из различных закрытых обителей, живших в Ленинграде, – около сотни. Всего – 318 человек. Была арестована и привезена в Питер вся братия Макарьевой пустыни…

По всей Руси прокатилась волна арестов (главным образом среди монахов). Из белого духовенства был арестован в Ленинграде только лишь отец Александр Медведский (видимо, уж очень намозолил он глаза ГПУ со своими проповедями). Все были отправлены в Казахский край. И из всей этой массы знакомых мне людей вернулось только трое: иеромонах Серафим (Гаврилов), иеродиакон Вукол и ныне здравствующий, единственный оставшийся в живых монах Александро-Невской лавры, иеромонах Симеон (Сиверс) – в схиме иеросхимонах Сампсон.

Одновременно в Ленинграде началась дикая вакханалия с закрытием церквей.

На одной неделе было закрыто около двух десятков церквей.

На Петроградской стороне: Введенская, Матвеевская, Алексия, Человека Божия, Иоанна Милостивого, Спаса-на-Колтовской, “Николы Трунилы”. На Выборгской стороне: Спаса-на-Бочаровской. В Лесном – Тихвинская церковь. В центральной части города – Казанский собор и Спасская часовня у Гостиного Двора. На Песках (старое название той части города, которая находится за Московским вокзалом) – церковь Божией Матери Скоропослушницы и Рождественская церковь. В селе Смоленском – Смоленская церковь, церковь Всех Скорбящих Радости, Михаило-Архангельская церковь. В Александро-Невской лавре – все церкви, кроме собора и Духовской церкви. В Московско-Нарвском районе – собор Новодевичьего монастыря и Преображенская церковь. В Коломне – старинное название той части города, которая находится за Мариинским театром, – церковь Михаила Архангела и церковь Спас-на-Вводах.

Через два месяца были закрыты также Покровская церковь (в Коломне) и огромный храм Владимирской Божией Матери на Владимирском проспекте, а также Коневское подворье и еще целый ряд церквей.

Хотели закрыть тогда и великолепный Знаменский храм против Николаевского вокзала. Спас этот храм академик И. П. Павлов. Поехал в Москву лично. Ему обещали этот храм оставить; он был усердным прихожанином Знаменской церкви – там исповедовался и причащался и считался почетным старостой храма. Храм был закрыт и снесен в 1937 г., уже после смерти И. П. Павлова. Все мы очень болезненно переживали этот страшный период; каждый чувствовал себя так, как будто плюют ему в душу; на глазах твоих избивают мать. Ужасное чувство обиды и бессилия. Я его испытал впервые весной 1932 года…»[31]

Именно в ту «святую ночь» суждено было пострадать и отцу Афиногену!

В течение ночи с 17 на 1 февраля 1932 г. были арестованы и все жившие – как в кельях самой Макарьевской пустыни, так и на монастырском подворье по соседству – здешние насельники[32]. Их привезли в Ленинград и заключили в известную своими весьма жестокими порядками тюрьму «Кресты».

Как вспоминала позднее свидетельница тех событий Наталия Георгиевна фон Китер: «…все монахи и братия Пустыни преп. Макария Римлянина были арестованы и привезены в Ленинград – как опасные преступники, самое присутствие которых угрожает обществу. С ними обращались как с ядовитыми насекомыми, которых нужно раздавить…»[33] И далее: «…“Святой ночью”, как назвал ее народ, была ночь с 17 на 18 февраля 1932 года. Я хорошо помню ее, поскольку 16 февраля умерла моя мать. Незадолго до этого она приняла постриг и была монахиней в мiру.

18 февраля наш духовник, иеромонах Вениамин, должен был прийти на похороны. Я долго ждала и решила позвонить ему. Мне сказали: “Он не может прийти; вы понимаете”. Пауза затянулась, и я без слов поняла, что он в опасности. Я хотела найти другого священника, но во всем Петрограде не было священников, кроме обновленцев. В тот день не было священников ни в одном храме! Я побывала на Валаамском подворье. Все священники оттуда были арестованы. Мне повезло, и я нашла доброго батюшку на кладбище. Удивительно, но он не был обновленцем, а ведь только обновленцев оставили на свободе.

Вскоре я услышала о трагедии, происшедшей в Свято-Макарьевском монастыре, и с одним мальчиком-подростком поспешила туда, поскольку знала, что в монастыре не осталось ни одного человека. Церковь была заколочена и охранялась агентами НКВД.

Это был невероятный случай в нашей советской жизни.

Величайшей святыней монастыря были вериги преподобного Макария Римлянина, столетиями выставлявшиеся для почитания верующими. Их нужно было спасти.

Крест преподобного Макария. Фото начала 1910-х гг.

Наша дорога к монастырю пролегала через густой лес и болота. Нам с трудом удалось избежать трясины. Обходя дороги, на которых нас могли заметить, мы пропели молебен преп. Макарию. После долгих блужданий мы наконец достигли монастыря. Разбив окно, мы пробрались в храм и увидели ящик, набитый церковными ценностями.

Я взяла святые вериги преподобного, несколько икон и книг. Св. Макарий сокрыл нас своей мантией от глаз агентов НКВД, и чудом мы не были изловлены.

Я хранила вериги дома, ожидая такого времени, когда можно будет отдать их Церкви. Но и мне было опасно держать их дома.

Тогда я ненадолго отдала их на сохранение своей подруге, близкой мне по духу молодой женщине, соработнице в винограднике Господнем. Она убрала их в ящик своего ночного столика.

Внезапно ее брат, школьник, был арестован и обвинен в религиозной пропаганде. Агенты НКВД ворвались в дом для обыска. Они перевернули все вверх дном, заглянули в каждую коробочку, и только ящик, в котором хранились вериги, не был открыт.

Ничего не найдя, они освободили брата моей подруги. Это было подлинное чудо. Воистину преподобный Макарий сохранил нас всех.

После этого случая я отдала вериги одной надежной монахине, которая забрала их в Москву. Где они теперь?»[34]

Монастырь же и подворье оказались окончательно закрыты[35] – осквернены безбожниками и полностью разорены.

Как и большинству арестованных, отцу Афиногену вменили участие в деятельности так называемой ИПЦ, т. е. «Истинно-Православной Церкви».

В реальной жизни понятие это было достаточно размытым: «истинно-православными христианами» называли себя еще в первой половине 1920-х гг. некоторые наиболее радикально настроенные верующие; на рубеже 1920-х – 1930-х гг. к ним относили ряд «непоминальщиков», т. е. вовсе не признававших каноническую безупречность митрополита Сергия (тем более после его «Декларации»), а потому и не поминавших его за литургией; также и те, кто шел в тот период в так называемую «Катакомбную Церковь», хотя последних в 1930-е гг. оставалось уже и немного. Дьявольское ОГПУ не дремало!

Следует заметить также, что в значительной степени понятие «ИПЦ» было нарочито используемо органами ОГПУ-НКВД – и применяемо ими в отношении тех же «иосифлян», – когда чекисты фальсифицировали свои процессы против монастырей, объявляя их для пущей строгости якобы некими «филиалами ИПЦ».

Именно так произошло и при аресте всех монахов Макарьевской пустыни, когда и их обвинили в создании подобного «филиала».

По прошествии двух месяцев пребывания отца Афиногена в заключении последовало вынесение ему (как проходившему по делу «филиала ИПЦ») приговора следующего содержания: «Василия Кузьмича Агапова заключить в концентрационный лагерь на работы – на три года, с конфискацией имущества»[36].

Через два дня отец Афиноген был отправлен в лагерь – сначала в Новосибирск, а затем на страшную стройку сталинского времени – на Беломорканал («Белбалтлаг»).

Тысячи и тысячи заключенных – кто по политическим мотивам, кто по религиозным – лишались здесь своих жизней, трудясь в совершенно нечеловеческих условиях.

Отец Афиноген выжил тогда лишь по милости Божией, по сути – чудом.

Как отмечал позднее старец в своих келейных записках 1968–1971 гг., «…“наказуя наказа мя Господь, смерти же не предаде мя”. И в тюрьме, и в лагере – везде Господь охранял меня от смертных случаев».

Особенно страдал он тогда от голода. Случалось, что по три дня подряд он не получал своей пайки хлеба – не вырабатывая дневной рабочей нормы. Жизненные силы почти совсем оставили его, и, даже выходя из барака на работу, он все норовил по дороге прилечь под каким-нибудь деревцем для минутного отдыха.

Старец, как уже упоминалось ранее, был очень худ и невысок ростом и никогда не отличался особой физической выносливостью (вспомним его собственные слова: «я – полчеловека»). «Как же мне было возможно, – говорил он спустя много лет о своем пребывании в лагере, – сделать то, что делают здоровые люди?»

Однажды в лагерь ему пришла посылка. Чтобы получить ее, отцу Афиногену нужно было проделать немалый путь. В сопровождение старцу дали конвоира. Обессилевший, больной и непрестанно мучимый чувством голода, старец с большим трудом дошел до места выдачи посылки; по дороге он несколько раз падал, но снова вставал и через силу шел дальше. Однако и эту посылку присвоил конвоир. Из ее содержимого отец Афиноген успел взять лишь шарфик да пяток сухарей. Но и тут беды его еще не кончились.

Когда наконец, расстроенный и обессиленный, вернулся он в барак и лег на нары, рядом с ним появились заключенные по уголовным статьям – урки, прослышавшие уже о том, что отцу Афиногену пришла посылка. Они стали требовать поделиться с ними присланными старцу продуктами и вещами. Отец Афиноген сказал, что посылку у него отобрали. Урки не поверили словам старца, сбросили его с нар на пол и принялись обыскивать. Шарф с него тотчас же сорвали; кроме того, во время обыска из кармана у старца выпали его сухарики – все, что осталось из присланного. Увидев сухари, урки окончательно решили, что монах пытается их обмануть и что на самом деле он где-то спрятал свою посылку. И вот ни в чем не повинный отец Афиноген был еще в довершение всего жестоко избит. Так, по попущению Божию, терпел он холод, голод и побои, полагаясь во всем на волю Господню и надеясь лишь на Его милосердие и помощь.

Спустя некоторое время жизнь в лагере сделалась для него немного легче. Физические нагрузки нисколько не уменьшились, но зато отец Афиноген получил неожиданно весьма ощутимое духовное утешение, духовную поддержку: в лагере появился еще один иеромонах. Таким образом, два инока могли хотя бы беседовать на подобающие им темы, а главное, исповедоваться – один другому. Покрывая друг другу голову листом лопуха вместо епитрахили, иноки взаимно по-братски отпускали грехи, и в узах совершая великое очистительное таинство исповеди и покаяния.

В лагере – вместо положенных ему по приговору трех лет – отец Афиноген пробыл два года. Он был освобожден досрочно, и 24 февраля 1934 г. ему определили место жительства – город Малая Вишера Ленинградской области.

По приезде в Малую Вишеру, получив паспорт и встав на учет, отец Афиноген с помощью знакомых нашел себе в городе комнату. Здесь, по собственному его выражению, он «стал жить, как и прочие граждане нашей страны». Старцу приходилось то работать сторожем, то заниматься рукоделием. Так прожил он в Малой Вишере до самой войны с Германией.

И вновь у престола Божия…

Наиболее тяжким лишением для отца Афиногена в этот период его жизни было отсутствие всякой возможности предстоять Престолу Божию – он не служил в церкви со времени второго своего ареста в течение целых девяти лет.

Вскоре после начала войны отец Афиноген вновь оказался в Любани (это произошло 17 августа 1941 г.), и оттуда он уже не вернулся в Вишеру. Немцы внезапно заняли Чудово и Любань, и старец остался на оккупированной территории.

Из политических и пропагандистских соображений немецкие власти старались продемонстрировать свое терпимое отношение к представителям православного духовенства и верующим.

В результате появилась реальная возможность вновь начать служить во многих закрытых ранее большевицкой властью храмах: в Прибалтике, в Псковской области, а также частью в Ленинградской и Новгородской областях в то время действовала так называемая Псковская миссия[37], поддерживаемая выдающимся святителем, неизменно остававшимся в юрисдикции Московской Патриархии, – митрополитом Литовским Сергием [16] (Воскресенским). В Миссии было задействовано большое число представителей православного клира, среди которых оказался и отец Афиноген.

Митрополит Сергий (Воскресенский)

Вскоре же после захвата оккупантами Любани местные жители, еще хорошо помнившие этого достойного иеромонаха, попросили немцев разрешить ему возобновить богослужение в здешнем храме – и те не стали чинить препятствий. 11 сентября 1941 г., в день памяти Усекновения главы святого Иоанна Предтечи, отец Афиноген совершил в любанской Петропавловской церкви свое первое – после столь длительного перерыва – богослужение[38].

Верующие жители города были очень рады тому, что в их храме вновь начались церковные службы: множество народу стало приходить к отцу Афиногену исповедоваться – впервые за все эти долгие годы и причащаться Святых Христовых Тайн.

Радость же отца Афиногена была безмерна: он вновь предстоял Господу – пред Его святым Престолом! Так прослужил отец Афиноген в Любани до 1 апреля 1942 г. Затем его перевели в Тосно, где он совершал богослужения в местном храме во имя иконы Божией Матери «Казанская» до 26 октября 1943 года.[39]

И как раз в это время ему вдруг пришлось столкнуться с очередной неожиданной бедой – его начал нагло шантажировать некто Амозов, вкравшийся в доверие как к главам Псковской миссии, так и к немецким местным оккупационным властям. Скрыв, что являлся прежде коммунистом, и заявив, что он, мол, репрессированный большевиками священник, этот проходимец начал требовать от своих же сослужителей-священников деньги, угрожая им в случае отказа возможным арестом – по его же доносу немцам[40].

И. В. Амозов – аферист, когда-то псаломщик, затем партиец, чекист-особист, случайно попавший в немецкое окружение и лагерь, где объявил себя священником, был оттуда немцами выпущен и обманом проник в ряды Псковской миссии. Впоследствии этот лжесвященник, втеревшись в доверие начальства Миссии, был даже назначен благочинным над 8 приходами (Вырица, Мга, Лезье, Саблино, Поповка, Тосно, Любань и Ушаки). Здесь он писал доносы в СД[41] и подводил под немецкие расстрелы некоторых своих коллег, затем переправился в Псков, далее в Таллин, где был в июне 44-го арестован эстонской полицией и затем освобожден в сентябре – уже после прихода Красной армии. Оттуда он направился в Ленинград, где, впрочем, вскоре был вновь арестован и вместе с другими членами Миссии осужден на 20 лет лишения свободы в ИТЛ.

К чести Миссии следует добавить, что это был единственный, исключительный случай пребывания такого лжепастыря-проходимца в ее рядах[42].

«Как правило, доносы Амозов писал в корыстных интересах, из-за личной выгоды; занимался шантажем, то есть запугивал людей, вымогая у них деньги, вещи и т. п. Так, например, иеромонах Афиноген (Агапов) из Тосно подвергался давлению Амозова, который требовал 300 рублей, угрожая в противном случае упрятать о. Агапова в тюрьму»[43].

Возможно, что именно этот аферист и способствовал тому, что 28 октября отец Афиноген был вывезен немцами в качестве рабочей силы в латвийский город Тукумс.

Однако, как говорится, нет худа без добра.

Хозяин Вечный явно не забывал о Своем верном слуге Афиногене, и Промысл Божий продолжал заботливо вести его дорогами жизни…

«Проданный» отец Афиноген. Встреча с Псково-Печерскими монахами

В Латвии отец Афиноген ненадолго оказался как бы в некоем подобии рабства.

Как через много лет рассказывал он об этом своей келейнице Надежде, его выставили тогда «на продажу» на базаре (с целью пополнения работниками местных латышских ферм) – в обычном для священника виде, то есть прямо в рясе и с крестом на груди: «Молодых отправили в Германию, а старых здесь распределяли. Я уже пожилой был… Вот подошел латыш, говорит: “Батюшка, я тебя куплю” – и ушел за подводой. А тут другой подходит и то же самое говорит… Да ведь уже с первым уговор был. Вот тот подогнал подводу и отвез меня к себе. Дали мне домик, а рядом и храм оказался – так я там все время и служил». При этом батюшка помогал, конечно, и в сельскохозяйственных работах.

Латыш, по счастью, оказался человеком добрым и отца Афиногена никогда не обижал. Завершая тогда свой рассказ келейнице, старец Афиноген в шутку заключил: «Так что я у тебя – проданный».

Впрочем, в здешнем храме он прослужил совсем недолго – всего не более трех месяцев – и вскоре, в соответствии с распоряжением епископа Рижского Иоанна (Гарклавса) [17], оказался в Митавском уезде – в Преображенской Валгундской женской пустыни[44]. Прибыл он сюда в феврале 1944 года, прожил тут до сентября, но затем его переселили в Ригу – в женский Свято-Троицкий монастырь[45], филиалом которого и являлась пустынь.

Иоанн (Гарклавс) – в 1943–1944 гг. епископ Рижский. В период немецко-фашистской оккупации – защитник Православия и православных.

По некоторым сведениям, именно в Спасо-Преображенской пустыни отцу Афиногену довелось встретиться с частью монахов Псково-Печерского монастыря, главой которых там являлся архимандрит Агафон (Бубиц), ставший монастырским наместником после несправедливого ареста органами НКВД в октябре 1944 г. его предшественника, отца наместника, игумена Павла (Горшкова)[46].

Печерские иноки оказались в Латвии – в тихой (хорошо известной ныне) Преображенской обители под Елгавой (Митавой) – в связи с какими-то перипетиями войны. Спустя некоторое время после прибытия сюда они, однако, по приказу немцев были выселены из келий пустыньки.

Монахам пришлось выстроить себе неподалеку от монастыря – в болотистом месте, в чаще леса – жилища-землянки. Жили они по два-три брата в одном помещении и в определенные часы сходились на трапезу. Выстроили они и церковь, регулярно совершая в ней богослужения.

Печерский игумен (затем – архимандрит) Агафон и здесь оставался старшим – как бы настоятелем.

По окончании войны отец Агафон вместе с частью монахов вернулся в Псково-Печерскую обитель (по имеющимся сведениям – некоторые иноки тогда были даже подвергнуты насильственному вывозу из Латвии в Германию).

Такая встреча отца Афиногена с архимандритом Агафоном и иноками Псково-Печерского монастыря не прошла даром.

Прожив около четырех месяцев в Риге, 25 января 1945 года отец Афиноген выехал в Печоры. Вскоре по указу тогдашнего архиепископа Псковского и Порховского Григория (Чукова) [18] он был официально переведен из Преображенской пустыни в Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь. Произошло это 10 февраля 1945 г. – при упомянутом настоятеле обители, архимандрите Агафоне.

Архимандрит Агафон (Бубиц). Фото Torrop V.

Как уже говорилось, перед уходом из своей родной деревни – в поисках монастыря, где он смог бы поселиться навсегда, – будущий старец Афиноген молил Пресвятую Богородицу указать путь иноческой жизни: куда ему надлежит идти. И вот, более чем сорок лет спустя, Пречистая привела его наконец, в собственную Свою обитель – Дом Ее, носящий имя преславного Успения Божией Матери. Здесь отныне и нашел он после стольких лет тяжких мытарств тот духовный покой, ту располагающую к монашеским трудам и молитве иноческую среду, что позволила ему достичь в последние годы жития особой степени богооткровения и богомыслия – поистине стать духоносным старцем[47].

В июне 1945 г. отец Афиноген был утвержден владыкой Григорием – тогда уже митрополитом Ленинградским и Псковским – в должности монастырского казначея и ризничего. Наряду с этими новыми трудами повседневным послушанием отца Афиногена, как и прежде, оставалось шитье церковных облачений и монашеских одежд. Как иеромонах он также исполнял и седмичную череду священнослужения.

24 марта 1947 г., в день Входа Господня в Иерусалим, отца Афиногена (уже при следующем наместнике обители – архимандрите Нектарии [19]) удостоили сана игумена и наградили палицей.

В 1949 г. епископ Порховский Владимир [20] благословил старца временно совершать богослужения на Псковском озере, на острове Залит[48], где отец Афиноген и прослужил несколько месяцев. Последние же тридцать лет жизни престарелого иеромонаха – вплоть до его кончины в 1979 г. – оказались уже неразрывно связанными с Псково-Печерским монастырем.

Отец Афиноген – старец Псково-Печерской обители

«Он всегда был добрый и ласковый…»

Начиная с 1960 г. отец Афиноген сделался братским духовником и, по благословению старца – мудрого иеросхимонаха Симеона, принял на себя еще одно послушание – «отчитывание» одержимых злыми духами.

С этого времени к отцу Афиногену стало приезжать множество страждущих – порой из самых отдаленных уголков России. Одни из них более страдали физически (чаще всего по грехам своим), другие – сугубо духовно, от бесов. Батюшка старался принимать и тех и других несчастных, стремясь по возможности облегчить их скорби, и немало больных действительно исцелялось.

Приведем здесь сначала два рассказа об исцелениях по молитвам отца Афиногена от болезней скорее чисто физического характера.

Об одном таком случае, произошедшем весной 1974 г., рассказала некая раба Божия Мария[49]:

«Я стала плохо себя чувствовать – пошла к врачам: у меня обнаружили опухоль. Я сдала все анализы, их признали плохими; гемоглобин низкий. Меня назначили на операцию (в больницу) – на Березовую аллею. Я поехала, но там не положили – не было заключения областного онколога. Когда проверил онколог, заключение дал плохое – надо срочно на операцию. Мне достали номерок (направление) в Институт онкологии и акушерства – к профессору Савицкому. Его считали светилом, и он сказал тоже, что нужна операция – чем быстрее, тем лучше, потому что опухоль увеличивается очень быстро. Я пришла домой и сказала, что без благословения батюшки не лягу на операцию, и на другой день поехала к батюшке. Все батюшке рассказала, и он говорит: “Иди в храм, исповедайся, причастись и зайдешь ко мне”. Я пошла в храм, но огорчилась, что батюшка исповедовал всегда сам в келье, а тут меня, больную, не пожалел, а послал в храм. Я все исполнила, зашла к батюшке, встала на коленочки; он надо мной почитал Евангелие и благословил – сказал: “Господь поможет”. Я спросила: “Батюшка, ложиться мне в больницу?” Он сказал: “Ложись, врачи Богом благословлены”.