Не отдавай меня морю

Ника посмотрела на Марка.

— Она о вас хорошо заботится.

— Она не любит терять должников.

С обратной стороны ткани оказалось ещё несколько цифр. Марк объяснил: номер хранилища при Южном затворе. Юна, проходя на лодке, увидела знак на двери и сопоставила с тем, что они искали.

Ника обвела цифры пальцем. Здесь не было ни чужой памяти, ни голоса Ады, только уголь на тряпке. От такой простоты стало легче. Схему можно было прочитать глазами, проверить ногами и при ошибке спросить человека, который её нарисовал.

Они погасили печь, залили угли и подвесили бадью обратно на крючок. Ника забрала нож, иглу, жестянку и высохшие чулки. У двери Марк остановился, пропуская её вперёд. Она пропустила его сама: теперь хотела видеть, как он идёт.

Глава 7 Где держится край

К старому архиву вели двадцать восемь ступеней. Ника насчитала их, пока Марк останавливался на каждой четвёртой. Нижние были покрыты тиной, верхние обломаны со стороны перил. На стене кто-то написал, что лестницу отремонтируют до зимы. Зима не была указана.

Служебная дверь имела две накладки: новую пустую и старую медную, потемневшую по углам. Марк положил на медь пластинку. Внутри что-то щёлкнуло, но дверь осталась закрыта. Он попробовал ещё раз.

— Ваше право кончилось? — спросила Ника.

— Здесь отрезана связь с центральным узлом. Придётся открыть обычным способом.

— Ломом?

— Ключом.

Ключ обнаружился под отбитым камнем справа. Марк объяснил, что его всегда оставляли там для ночных смен. Ника не спросила, почему о столь надёжной мере охраны не знали все в городе. Наверное, знавшие уже не ходили по этим лестницам.

За дверью пахло сырыми страницами, как в кладовой Доры после весеннего подъёма воды. Но там Дора ругалась, распоряжалась и переворачивала листы. Здесь бумага годами портилась в молчании. Низ стеллажей почернел, на полу лежали коробки без крышек. Над столом висел бюст давно умершего Хранителя, которому плесень придала вид лёгкой щетины.

Ника поднесла лампу к журналу выдачи. В первой графе стояли даты. Во второй когда-то были имена: чернила на соседних строках сохранились, а там, где писарь обозначал получателя, бумага оставалась пустой. Одну такую пустоту обвела детская рука и приписала: «Кто?» Чернила вопроса побледнели, но держались.

Она положила пальцы на строку. Отклик шёл слабый, многослойный. Люди тянулись через стол за связками ключей, кашляли, ссорились о размере платы. В их руках были совершенно обычные задачи. Ника пыталась выделить один нажим и получила только боль вдоль запястья.

— Здесь слишком много, — сказала она.

Марк подошёл, придерживая левую руку за пояс.

— Начнём с номера. Не ищите имя во всём архиве.

На плане у входа стеллажи имели буквы. Половина букв стёрлась, но между рядами оставались латунные метки. Они нашли Ж, потом соседний З, заваленный пустыми ящиками. Марк попробовал сдвинуть один ногой. Ника поставила лампу и взялась сама.

— Плечо, — напомнила она.

— Я ногой.

— А потом чем вы будете поднимать, когда застрянет?

Он отступил. Пока она разбирала завал, он читал уцелевшие ярлыки. «Потребное снабжение», «Выдача камня», «Смена основания». Последний ящик оказался пуст. На дне лежали две сломанные печати и мышиный помёт.

На столе приёмщика лежала длинная линейка с приклеенной к ней инструкцией. Ника сняла бумажную ленту, чтобы подложить под ящик, и увидела печатные слова: «При отсутствии получателя возврат отнести к номеру места». Под ними кто-то написал карандашом: «Если место тоже вымыло?» Ответа не было.

Она показала ленту Марку.

— Человек исчезает, а номер остаётся?

— Часто. Предметы, вложенные в шов, могут удержать связь. Но официальная запись обрывается. Тогда имя уходит с поверхности, а цифры продолжают работать как складская метка.

— Поэтому Ада осталась внизу страницы.

— Возможно. Её связывала выдача материала, а не только право на жалованье.

Ника провела ногтем по графам. Здесь были суммы, даты, количество связок. Про людей писали так, словно они тоже могли вернуться не в свой ящик. Она нашла отметку о потерянной печати и требование возместить ущерб с рабочего. Имя рабочего стёрлось, но сумма удержания уцелела полностью.

Марк перевернул другой бланк. На нём осталась подпись младшего хранителя, яркая, почти новая. Свидетель прочёл её, посмотрел на строку повыше и положил лист обратно.

— Знали?

— Видел в Палате. Недавно. Он утверждал, что здесь ничего нет после закрытия.

— Может, забыл.

— Может.

Ника подняла на него глаза. Марк не поспешил защищать ни человека, ни забывание. У него на лице было тяжёлое, рабочее внимание, с которым она сама разбирала чужой испорченный переплёт: сначала понять, где держится, потом решать, что отрезать.

В соседнем ряду они обнаружили короб с медными номерами. За каждым торчала тонкая соляная полоска. Ника взяла первый попавшийся. Сразу заболел палец. Она положила обратно и вытерла ладонь о фартук.

— Не надо все подряд, — сказала сама себе.

— Вы слышите голос?

— Иногда. Чаще движение. То, что осталось от нажима. Если я начинаю воображать больше, чем чувствую пальцами, всё путается.

Он посмотрел на короб.

— И что делать обычному человеку?

Ника перевернула полоску, выбрала чистый край.

— Обычному тоже лучше сначала посмотреть. Косой свет, сухая подложка. Вот. Возьмите не там, где запись, на поле.

Он приложил указательный палец. Ника подвинула лампу, накрыла край полоски прозрачным обрезком.

— Ведите медленно. Не давите. Если волокно поднимается против движения, под ним проходила нить или перо. Этого достаточно, чтобы начать копировать. Остальное приходит с практикой.

Марк попробовал, не сумел различить и половины. Зато нашёл две проколотые точки, которых она сама не заметила. Ника повернула полоску и увидела, что её раньше пришивали боком. Получилась ложная строка, слишком длинная для имени.

— Вот за это спасибо, — сказала она. — Я бы читала не в ту сторону.

— Значит, могу работать держателем лампы с повышением.

— Пока испытательный срок.

Она рассмеялась. Смех быстро исчез: на полоске проступили чужие инициалы, и снова надо было выбирать, какие читать, а какие оставить. До темноты не хватило бы времени даже на один короб. Ника вернула медный номер на место, отметила снаружи мелом, что осмотрела верхние пять. Порядок казался маленькой защитой от бессилия.

Только после этого они вернулись к пустому ящику назначения. Если нужную тетрадь забрали, при ней могла остаться квитанция; Дора всегда велела проверять низ коробок, потому что люди считали спрятанным всё, что не лежало сверху. Ника присела. Лампа сделала пустоту особенно аккуратной, очевидной. Кто-то вынул всё, что им требовалось, задолго до их прихода. Она чувствовала в себе желание стукнуть ящик об пол. Но пол был старый, ящик казённый, Марк ранен, а злость не поднимала наверх ни одной страницы.

Она перевернула ящик и посмотрела снизу.

Там, под планкой, остался сложенный вчетверо соляной обрезок. Ника вытащила его ногтем, придержала угол ножом. В счётных палатах делали такие кармашки для квитанций, пока не набиралось достаточно на отдельную тетрадь.

На обрезке сохранилась печать затвора и две цифры. Под ними — узел из нитки.

Обычный рабочий узел, выполненный двойным косым стежком.

Ника опустилась на пол. В доме у них осталась подушка с таким швом. Ада зашивала её, когда Ника промахнулась иглой, распорола наволочку и решила скрыть дырку, повернув подушку к стене. Сестра обнаружила, села возле окна и долго объясняла, что косой стежок легче подтянуть, если подкладка сядет. Ника тогда слушала вполуха: ей хотелось убежать на воду.

Здесь двойной стежок шёл поверх служебной нити. Рука чуть растягивала вторую петлю. Точно так же, как на подушке.

— Это её, — сказала Ника.

Марк посмотрел из-за плеча. Не приблизился, пока она не подвинула лампу.

— Можете прочесть?

Она не ответила. Подхватила обрезок пальцами, дала коже привыкнуть к шероховатости. Первое прикосновение принесло лишь влажный холод. На втором встало короткое движение: рука подсовывала лист в карман, человек задерживал дыхание, прислушиваясь к шагам в коридоре.

Ника открыла глаза. Вдоль сгиба появились вдавленные буквы. Она не видела их ясно, но знала направление пера, могла повторить его своим.

— Дайте чистую бумагу.

Марк нашёл в шкафу испорченный бланк. На обороте Ника наметила штрихи, потом проверила каждый прикосновением. В слове было несколько пустых мест. Она оставила их пустыми. Дора научила её рано: догаданная буква живёт дольше настоящей и мешает добраться до неё.

Получилось: «Под...бовые маст...ские. Третий ... ход. Выдавать по числу ...иц».

Ниже, другой строкой: «Связь держится на краях. Проверить...»

— Поддамбовые мастерские, — сказал Марк. — Третий обход. По числу лиц.

— Вы читаете или угадываете?

— Узнаю формуляр. Но ваши пробелы оставьте.

Ника оставила. Затем перевернула обрезок. С обратной стороны была дата, на несколько месяцев позже исчезновения Ады.

Она перечитала её вслух. Сбилась на числе, начала заново. У неё вдруг пропала слюна, и слова прилипали к языку. Восемь лет они жили с днём исчезновения; этот день стоял между Никой и всем, что касалось сестры. Теперь появилась дата после него. Ада куда-то ходила. Получала бумагу. Зашивала кармашек.

Марк достал из кармана флягу. Подал молча, горлышком к ней. Вода была тёплой, с жестяным привкусом. Ника выпила три глотка и снова стала рассматривать стежок.

— Нужно там искать, — сказала она.

— Да. Но сейчас нельзя попасть через расходный вход. Двери закрыты на ночь.

Ника посмотрела на окно. Стекло превратилось в тёмный прямоугольник, где отражалась их лампа.

— Есть другой?

— Дренажный. Он затапливается после шестого колокола.

— Значит, утром.

Он кивнул. Она ожидала, что он предложит отдых, разумные сроки, всевозможные причины остановиться. Марк только подвинул к её коленям свёрток с чистой подложкой: чтобы обрезок не лёг на мокрые доски.

* * *

Перед тем как оставить главный зал, Ника сделала маленькую опись найденного. Номер ящика, место кармашка, положение обрезка под планкой. Нарисовала двойной стежок в увеличении, отдельно обозначила вторую петлю. Марк предложил подписать рисунок, но она покачала головой: пока он подтверждал только то, что видел здесь. Свидетельство о чужой руке требовало большей осторожности.

— Если я завтра начну помнить иначе, — объяснила она, — эта страница меня остановит.

— Вы себе не доверяете?

— Я устала. Это полезно учитывать.

Он кивнул и предложил сверить опись с ящиком. Ника дала ему лист, не чувствуя, что сдаёт свою работу на проверку. Марк нашёл одну ошибку: она обозначила верхний угол, хотя кармашек был снизу, когда ящик стоял правильно. Исправление заняло секунду. Если бы они позже искали похожий обрезок, неправильный угол увёл бы их в другой ряд.

Ника прижала запись грузиком до полного высыхания чернил. От книги в мешковине осталась только восьмая тетрадь; остальное лежало у Доры, под золой. Вернуться к расходам они не могли. Значит, за каждое новое подтверждение приходилось отвечать тщательнее, чем за обычную починку.

Марк принёс сухую тряпку, накрыл стол на ночь. Ему удалось расправить её одной рукой. Ника сделала вид, что не наблюдает, и занялась своей лампой. Они устроились в комнате смотрителя. Там сохранилась печка, две сломанные койки и клетка для птицы. Клетка была пуста, но на прутьях держались белые перья. На одной койке Ника натянула доски, подложив вместо недостающей ножки книги со списанными печатями. Марку досталась вторая, со стеной у здорового плеча.

Он спал плохо. Каждые несколько минут менял положение, потом возвращался к прежнему, стараясь не шуршать. Ника лежала в плаще и смотрела на тёмную дверцу печи. Когда боль разбудила её окончательно, она поднесла руки к углям. Ладони опухли, суставы казались чужими и негнущимися.

— Можно посмотреть? — спросил Марк из темноты.

— Вы же не лекарь.

— Я видел, что с этим делают.

Она села на край койки и протянула руку. Он не потянул её к себе, подвинулся сам. Взял за запястье выше трещин.

— Лучше сухое тепло. Без соли.

— Я знаю.

— Тогда зачем сунули их в воду?

— Больно было.

— Понятно.

Его пальцы были прохладными. Ника чувствовала, как он осторожно разгибает ей большой палец, проверяя натяжение. Шрам на подушечке побелел. Марк сразу ослабил хватку.

— Сильнее нельзя, — сказала она.

— Не буду.

Он положил её руку на подогретую ткань и отпустил. Ника просидела рядом ещё минуту. Хотела спросить, давно ли он один, есть ли дом, куда ему нужно вернуться, кто заметит отсутствие. Вопросы показались опасно домашними. Она спросила, сколько бумаги понадобится, чтобы прочитать весь след.

— Вам виднее, — ответил он. — Я так не умею.

Она неожиданно обрадовалась этому признанию. Весь день он знал двери, права, расположение ворот. Здесь ему приходилось доверять её пальцам.

— Целый лист, наверное, — сказала Ника. — И полчаса без разговоров.

— У нас есть ночь.

— У вас есть рана. Ложитесь.

Она вернулась на свою койку, но спать не смогла. Через несколько минут Марк попросил разбудить его, если понадобится держать лампу. Она пообещала. Два раза проверила обрезок, больше к нему не прикасаясь.

Утром во дворе скрипнул колодезный ворот. Ника проснулась от его звука, села, не сразу поняв, где находится. На неё было наброшено второе покрывало — пыльное, архивное. Марк сидел у окна и читал сквозь лупу старую схему. Он поднял глаза.

— Доброе утро.

Ника посмотрела на левое плечо. Повязка держалась. Губы уже не были белыми.

— Вторые сутки, — сказала она.

Марк кивнул.

До Большой воды оставалось восемь. Она достала сухой хлеб, разломила на столе. Крошки попали на карту, и оба принялись собирать их, чтобы не принять потом за острова. Они смеялись тихо, со сна, не глядя друг на друга. За окном женщина ругала колодезный ворот и обещала наконец заменить ему ручку.

Когда Ника вернулась в зал, косой стежок был виден даже без лампы. Она укрепила обрезок на отдельной подложке, записала обе даты и перечеркнула на плане неверный номер двери. Затем заметила на схеме нижних работ узкую рамку, обведённую красным. «Третий цех. Переведён в резерв». Позже кто-то приписал внизу одно слово: «Авария».

Год Ника прочесть не смогла. Красные чернила расползлись по сгибу. Она не стала пока догадываться, какие люди находились тогда внутри.

Глава 8 Ворота восемь лет назад

В коридоре за архивом ещё работала кухня. Ника поняла это по капустному запаху, который вдруг оказался важнее любых записей. На двери висела табличка: «Для служащих действующих смен». Буквы были свежие, дерево давно почернело от пара.

Кухарка посмотрела на них через прорезь. У Марка за спиной Ника заметила попытку достать служебный футляр и положила ладонь ему на руку.

— Суп продаёте?

— Хлеб с собой?

— Немного.

— Тогда медное кольцо за двоих. Миски вернёте.

Медных денег не было. Ника сняла с фартука латунную застёжку; кухарка повертела её пальцами, положила рядом с черпаком. На полке за ней выстроились другие залоги: напёрсток, ручка от ножа, маленький медный петух. Ни один не имел отношения к желудку.

Суп был густой, с фасолью. Они ели во дворе у колодца. Марк придерживал миску на колене. Плечо не позволяло наклоняться, и ложку приходилось подносить медленно. Ника быстро съела своё и оглядела двор. Отсюда выходили две двери; на левой была старая отметка Южного затвора. Стрелка указывала вниз. Она ждала, пока Марк закончит, и сердилась на себя за каждое движение его ложки, за которым следила.

— Нам туда? — спросила она.

— Внизу вход в третий обход. Но его давно закрыли. Нужно проверить передаточный стол, он снаружи.

— Вы знаете, куда отвели Аду?

Марк перестал есть. С ложки капнул бульон.

— Из этой тетради я узнаю тот же номер, что и вы.

— А без тетради?

Он поставил миску на землю. Лицо изменилось мало, только угол челюсти обозначился сильнее.

— Ника, я должен вам сказать.

Кухарка крикнула из окна, чтобы не ставили посуду на грязь. Марк поднял миску, отнёс обе к прорези. Ника слышала, как он благодарит, как кухарка требует отдать полотенце. Обычный разговор продлился полминуты. За это время Ника успела придумать три объяснения его паузы, и все оказались слишком добрыми.

Он вернулся и остановился возле колодца.

— Я сопровождал вашу сестру за служебные ворота восемь лет назад.

Ника смотрела на мокрую ложку у него в руке.

— Вы меня слышали? — спросил он.

— Слышу. Почему вы держите ложку?

Он посмотрел на неё, будто только теперь заметил предмет, положил на край колодца.

— Я был свидетелем передачи. Аду Ренн провели через западный вход. Я шёл рядом до промежуточной приёмной и передал ведомость старшему смены.

— Когда?

Он назвал день. Тот самый, когда Ада не пришла домой.

Ника знала, что Марк скажет дальше, но всё равно спросила:

— Она была жива?

— Да.

— Ранена?

— Нет.

— Просила вас о чём-нибудь?

— Передать вам и брату, что она не уехала добровольно.

Ника шагнула к нему. Он не отступил. Ей хотелось ударить его, но свободная рука сама взялась за край колодца. Шероховатый камень ободрал костяшку. Боль оказалась ясной, понятной, и она сжала край сильнее.

— И?

— Я не передал.

— Почему?

— Сообщения из приёмной запрещали. Я подчинился.

У колодца болталась верёвка. Ветер вращал пустое ведро, цеплял его за стенку. Марк смотрел прямо на неё, и Ника ненавидела его за эту прямоту: теперь она появилась, после целого дня, после того, как он ел хлеб Тима, позволил вымыть рану, держал её больную руку.

— Вы знали с первой минуты.

— Да.

— Я сказала имя у двери.

— Да.

— А вы спрашивали, могу ли я прочесть. Показывали проходы. Очень помогали.

Он опустил взгляд.

— Я должен был сказать сразу.

— Это вы удачно заметили.

Ника отошла к стене. Она расстегнула карман и вынула его футляр. Кожа согрелась возле её тела, на застёжке остался след соли. Она бросила его Марку под ноги. Он нагнулся правой рукой; Ника увидела, как дёрнулась повязка, и не почувствовала прежнего желания придержать.

— Книгу я оставлю себе.

— Конечно.

— Вы не можете мне это разрешать.

Он выпрямился и прижал футляр к боку. Ника ждала слов о помощи, об опасности разойтись, о том, что у неё нет ключа. Если бы он сказал хоть одно, она ушла бы немедленно, пусть пришлось бы разбивать дверь камнем. Марк молчал.

Из окна кухарка позвала его вернуть ложку. Он машинально протянул руку к колодцу, не нашёл её и стал смотреть по сторонам. Ника подняла упавшую ложку с камней, понесла к окну сама. Руки тряслись так сильно, что металл стучал по кольцу.

— Не понравилось? — спросила кухарка.

— Хороший суп.

— По лицу не скажешь.

Ника отдала ложку. Латунная застёжка всё ещё лежала у черпака; смешно было думать, что к ней можно вернуться, заплатить монету, пристегнуть обратно к фартуку. Некоторые вещи возвращались именно так, с небольшой неловкостью и потерей денег.

* * *

Она не сразу пошла к передаточному столу. Сначала села в пустой сторожке за кухней. Там на полке сохранился кусок извести. Ника взяла его и начала рисовать на кирпиче последние дни Ады: ужин, сапоги, жалованье. Порядок был известен много лет. Между знакомыми точками она добавила ворота, приёмную и Марка. Известь сломалась.

Восемь лет назад Ада уже казалась ей окончательно взрослой. Умела спорить с квартирным старостой, покупала ткань по оптовой цене, без страха ходила в Палату, где каждой двери требовалось основание, чтобы открыться. Аде было двадцать два. Сейчас Ника была старше её тогдашней на пять лет и всё равно иногда оставляла для сестры решение самого трудного вопроса. Если бы Ада вернулась, можно было бы спросить, стоило ли переделывать мастерскую Доры под собственное дело, куда деть материнскую посуду и почему невозможно перестать командовать Тимом.

Она стёрла с кирпича линию ворот. Потом нарисовала снова. Дверь в памяти не открывалась от того, что на неё не смотреть.

Марк ждал снаружи. Он сидел на каменном пороге, здоровым плечом к стене. Не пытался подойти. Когда Ника вышла, поднялся.

— Я иду дальше, — сказала она. — Потому что там моя сестра. Если вы знаете маршрут, идите впереди. Вопросы я буду задавать, когда захочу.

— Хорошо.

— И не решайте снова, что мне лучше не знать.

Он кивнул. Они прошли мимо колодца, и только за дверью в служебный коридор Ника вернула ему ключ от архива. Объяснять этот жест не стала.

Но нижнюю дверь им пришлось открывать не ключом от архива. На пороге сидел мужчина с толстой лентой мерок на шее, штопал рукав и не собирался никуда двигаться. Он поглядел на Марка, затем на Нику.

— Закрыто.

— Нам к передаточным ячейкам, — сказал Марк.

— То же слово. Закрыто.

Ника остановилась рядом с ним. В рукаве был обычный прорыв, нитка проходила поверх него крупными петлями. Через полчаса разойдётся дальше, потому что ткань уже истончилась от локтя.

— Поставить латку? — предложила она.

Мужчина опустил шитьё.

— У вас рук не хватит. Два года говорю, что надо менять лестницу. Мне в ответ латку.

— Я про рукав.

Он посмотрел на свой локоть, хмыкнул.

— Сам дошью. Вам туда незачем. Документы давно забрали.

— Куда?

— В Палату. Куда ещё берут, когда закрывают. Что не забрали, сгнило. Что не сгнило, в печь пошло. Я тут воду выношу и дверь держу, чтобы дети не полезли под обвал.

Марк вынул футляр, мужчина отмахнулся.

— Хоть целого Хранителя из кармана достаньте. У меня плита сверху расколота. Пропущу — свалитесь, мне до вечера вас вытаскивать. Одной трещоткой на двоих.

Ника почувствовала неловкость: человек защищал их от вполне вещественной опасности, а она ждала очередной попытки скрыть сестру. Она положила жестянку на ступень.

— Что нужно, чтобы пройти?

— Страховочную верёвку. И помощника внизу.

Марк посмотрел вверх, на скобу возле потолка.

— Двадцать локтей есть?

— Есть. Если подпишете, что поняли.

Мужчина принёс верёвку из сторожки. Верёвка была хорошая, с новой обмоткой на конце. Он явно берег её для таких случаев. Марк осмотрел волокна, затянул узел правой рукой, помогая коленом. На другой стороне Ника продела петлю вокруг собственного пояса. Смотритель ткнул пальцем в узел.

— Этот держать не будет.

Ника проверила и увидела, что петля перевернулась. Исправила.

— Спасибо.

— Будете благодарить, когда выйдете. Вниз пятку сначала, там скользит.

Они пересекали пролом по одному. Ника почувствовала, как камень под каблуком качнулся, прижалась ладонью к стене. Смотритель выбрал слабину, крепко держал верёвку на плечевом упоре. Вблизи на его шее оказалось столько мозолей, что кожа стала похожа на обрезок толстой подошвы.

На другой стороне она потянула верёвку, показывая, что дошла. Марк шёл ещё медленнее. Ника держала второй конец, следила за его ногами и впервые после разговора у колодца пожелала ему дойти благополучно без оговорок. Он дошёл, опёрся о стену, несколько раз вдохнул.

— Обратно тем же порядком, — сказал смотритель через пролом. — Я никуда не денусь.

Ника спросила, помнит ли он счётчицу Аду Ренн. Мужчина повторил имя, подумал, покачал головой.

— Я с людьми плохо. С вещами лучше. Была такая метка?

Она показала двойной косой стежок на подложке. Он всмотрелся.

— Такое попадалось. Под третьим. Там после повреждения много закладок осталось. Я не трогал, сырость.

Больше он ничего не смог сказать. Ника поблагодарила и убрала обрезок. Этот ответ не стал ни обещанием, ни подтверждением смерти. Человек просто держал верёвку над проломом, пока другие проходили искать своё. Передаточные ячейки находились дальше, за узким поворотом, и она заставила себя туда пойти. Передаточный стол оказался узким помещением между двумя лестницами. В стене были прорезаны двадцать ячеек для дощечек. Над каждой обозначили номер цеха. Половина ячеек забита досками. Ника отыскала третью, сняла накладку ножом. Из щели высыпался песок и упала маленькая свинцовая пломба.

Пломба давила на ладонь. Внутри неё застрял кусок нити. Ника ещё не прикоснулась к следу, но уже знала: здесь работали те же руки, которыми был зашит кармашек.

Марк поставил лампу. Она велела отойти на два шага. Он отошёл.

В ячейке лежали расходные дощечки с одной исписанной стороной. «Выдано восемь полотен», «Принято трое», «Возвращён инструмент». Имена были пропущены везде. Под нижней дощечкой прилипла бумажная накладка. Ника её не отрывала — только смочила край, подвела костяную гладилку, подождала. В бумаге дрожал упорный отклик: человек в темноте ощупывал стену в поисках гвоздя.