Не отдавай меня морю

Он заметил её, улыбнулся и сразу посмотрел на Марка.

— Я здесь, — сказал Тим. — Ты ведь это проверяла?

— Я хотела предупредить.

— О чём?

— У Доры был обыск.

Толстый человек высунулся из-под верстака. Ника узнала мастера Келя. Он учил брата с тринадцати лет и называл её «мамашей», пока однажды не получил за это корзинкой по уху.

— Тащить его сюда было не лучшей мыслью, — сказал Кель, посмотрев на плечо Марка.

— Мы уходим.

— Туда и идите. Во двор. Там бельё, вас прикроет.

Кель встал, тяжело кряхтя, взял из ведра свежую ветошь и сунул Нике. Марку он дал воды. Ничего не спросил.

Во дворе Тим отвёл их в бывшую дровяную пристройку. Ника никогда раньше внутри не была. Стены обшили тонкими досками. Вместо дров стояли верстак и узкая кровать. На полке у изголовья лежали часы без корпуса, кружка с синим краем и книжка о мерах давления. Под одеялом виднелся свёрток с новыми инструментами.

— Ты здесь ночуешь?

— Иногда.

— С каких пор?

— Со вторника.

— Сегодня шестой день.

— Значит, почти неделю.

Ника смотрела на кровать. Последние несколько ночей она возвращалась от Доры поздно, а Тима утром уже не заставала. Решила, что он спит в мансарде и уходит раньше неё. На мансарде всё ещё стояла миска, которую она принесла ему позавчера.

— Кель тебе разрешил?

Тим потянулся к шкафчику, вынул из замка ключ и показал ей.

— Он сдаёт. Мне. За работу. Деньги тоже берёт, чтобы я, упаси вода, не подумал, будто он добрый.

— Там сквозняк под крышей.

— Я заделал.

Ника дёрнула рукой к стене и остановилась. За её спиной Марк опустился на перевёрнутый чурбан. На испачканном рукаве темнело всё больше.

Тим вытер ладонь о брюки и перевернул дощечку, на которой рисовал маршруты. Под ней обнаружился чистовой чертёж небольшой помпы. Ника узнала его старую манеру обозначать давление: маленькими ступенями вдоль трубки. У Келя учили иначе, кругами. Брат сохранил свой способ.

— Это тебе заказали?

— Пока нет. Сделаю образец.

— Из чего?

Он открыл низкий ящик. Внутри лежали шестерёнки, две ровные медные трубки и клапан с аккуратно притёртым седлом. Ника знала, сколько стоила такая медь. Когда-то Тим приносил домой каждый заработанный медяк, и они вместе составляли список покупок. Потом перестал. Она решила, что деньги уходят на сапоги, друзей и дешёвое вино у ремонтников.

— Собирал по частям, — сказал он. — Полгода.

— Я не спрашивала.

— Ты сейчас как раз собиралась.

Ника закрыла рот. Марк у стены разглядывал окно с таким усердием, будто за ним происходило редкое небесное явление.

В дверь поскреблись. Вошла пожилая женщина, держа на груди завёрнутый в платок круглый предмет.

— Кель сказал, вы здесь. Вот. Опять стало свистеть.

Тим взял свёрток. Внутри оказался маленький меховой насос для ножной грелки. Ника знала женщину по рынку, но та прошла мимо неё, не узнав, целиком сосредоточившись на брате.

— Я ставлю у стула, — объясняла она. — Вроде ровно. А потом опять. Кот ложится на шланг. Может быть, из-за кота?

— Кот тяжелее вас?

— Не намного. Он у меня приличный.

Тим наполнил мех воздухом, зажал выход большим пальцем. Прислушался. Ника сама услышала тонкий свист у основания трубки. Герметик высох и отслоился; простого прижима хватило бы на день.

Брат поступил иначе. Снял кольцо, вынул трубку, зачистил край маленьким скребком. Взял другую прокладку из отделения, где хранил лучшие детали, подрезал по окружности, смазал. Движения были спокойные, экономные. Он не спрашивал у Келя, правильно ли делает, не звал сестру придержать.

Женщина стала рассказывать, как однажды её муж пробовал согреть ноги у открытой печки и подпалил чулок. Тим улыбался в нужных местах, проверяя мех. Передал ей насос, показал, где лежит выпускной клапан.

— Эту часть под стул. Коту оставьте мех. Он его не продавит, а сюда пусть не добирается.

— Сколько с меня?

— За прокладку. Работа прошлая ещё на гарантии.

Она заплатила медным кольцом и долго благодарила. Ника отодвинулась, пропуская её в дверь. Женщина заметила Марка, ахнула при виде плеча, пообещала прислать знакомого лекаря. Тим сказал, что они сами разберутся. Она ушла, обернув насос ещё одним слоем платка.

Ника посмотрела на отделение с прокладками. Их осталось две.

— Мог бы просто подтянуть.

— Мог.

— Ты поставил ей новую.

— Потому что старая вылезла бы через два дня. Она бы замёрзла и пришла снова. А я не хочу всю жизнь чинить одно и то же место.

Он сказал это про трубку, совершенно ясно. Ника услышала и другое, возможно несправедливо. Её брату надоело постоянно возвращаться в ту комнату, где она ставила ему еду, проверяла, укрыт ли, и оставалась старше всех живых Реннов. Здесь у него была собственная гарантия на работу и собственная полка для медных деталей.

— Красивая помпа, — сказала она, показывая на чертёж.

Тим не сразу ответил. Потом взял дощечку, прислонил к стене, чтобы не запачкалась.

— Посмотрим, что скажешь, когда заработает. — У тебя есть игла? — спросила она.

— Для ткани или чтобы кому-нибудь сделать больно?

— Для ткани.

— Тогда нет. Что произошло?

Ника рассказала о женщине, о книге и имени. Когда дошла до Ады, Тим прислонился к верстаку. Перестал возиться с клапаном, зажал его в ладони. Марк сидел опустив голову.

— Покажи, — сказал брат.

Она вытащила влажную тетрадь. Листы выгнулись по месту сгиба, где прошёл разрез. Тим принёс ровную доску. Ника раскрыла четвёртый разворот и подставила его дневному свету.

— Здесь её фамилия. Ниже имя.

Тим наклонился, положил обожжённую кисть на стол, не касаясь бумаги.

— Я ничего не вижу.

Ника взяла его указательный палец и направила к краю поля. Он убрал руку.

— Скажи словами.

Она назвала буквы, потом дату. Тим молча сверил день с собственными пальцами. Когда Ада исчезла, ему было одиннадцать. Он помнил, что сестра принесла к ужину вишнёвый пирог с подгоревшим низом и пообещала объяснить ему, как считают высоту затвора. Ника запомнила другую подробность: Ада сердилась, что кто-то забрал её щётку для волос.

— А там не может быть так, — спросил Тим, — что она просто считала расход?

— Может. Поэтому надо узнать.

— Это я понимаю. Я спрашиваю, на что ты надеешься.

Ника стянула листы ровнее.

— Найти её.

Марк поднял голову.

— На обороте маршрут. Нижний шлюз, затем проход к старому сборному архиву. Там можно сопоставить номер расхода с назначением.

— Вы кого уговариваете? — спросил Тим. — Её или себя?

— Я объясняю, где искать.

— А кто вы такой?

Марк назвался. Тим протянул ладонь, получил футляр и проверил его на маленьком казённом справочнике, которым подпиралась ножка кровати. Право сработало. Брат посмотрел на Нику. Она поняла по его лицу, что они думают об одном: Ада работала среди людей, которым тоже открывались эти замки.

— Я пойду с вами, — сказал Тим.

— Нет.

Он усмехнулся так, что Ника услышала себя десятилетней давности.

— Ты сказала это ещё до того, как я закончил.

— У тебя работа.

— А у тебя? У меня выходной с трёх. Ещё есть ноги и руки, если ты не заметила.

— Тебе девятнадцать.

— Вот именно. Запиши где-нибудь, вдруг забудешь.

Они помолчали. Под крышей стукнул ремень: насос поймал полный ход. Ника складывала тетрадь слишком тщательно, и Тим не мешал ей, только крутил ключ вокруг пальца.

— Воротами уже перекрыли два прохода, — сказал Марк. — Троих заметить проще. И вам нужны сведения о нижних механизмах. Отсюда их легче получить.

Тим выслушал его, затем повернулся к Нике.

— Если я останусь, то потому, что так полезнее. Ты за меня не решаешь.

— Хорошо.

— Скажи нормально.

Она взяла воздух, словно собиралась нырнуть.

— Ты сам решаешь, Тим. Прости.

Он перестал крутить ключ. Взял с полки серую тетрадь, вырвал чистый лист, набросал на нём два прохода через набережную. Потом добавил третий, перечеркнул первые.

— После полуденного колокола эту калитку закроют, а нижний насос ещё будут запускать. Пройдёте через водомерный двор. Скажете, от Келя за стопорными кольцами.

— Нам нужна лодка, — сказал Марк. — Юна ещё у солеваров?

Тим недоверчиво взглянул на него.

— Откуда вы её знаете?

— Иногда приносил ей неприятности.

— Тогда да, это вы. Она недавно вашу фамилию употребляла в разных сочетаниях.

Брат вытянул из кармана карманные часы без стекла. На обороте была царапина, похожая на рыбу.

— Юна ждёт, когда закончу. Пока отдай так. Там ход только на три часа, пусть не заводит до упора.

— Она довезёт? — спросила Ника.

— Если заплатите.

* * *

Юна Таль сидела на перевёрнутой лодке, поджав ногу, и ела варёное яйцо над раскрытой картой. Скорлупа падала на нарисованный Верхний остров. У причала покачивалась длинная лодка с зелёным бортом. Название «Крапива» написали на носу жёлтой краской, а под буквами кто-то изобразил очень довольную жабу.

— Скажи, что принёс деньги, — обратилась Юна к Марку.

— Принёс часы.

— Часы привела она. Ты принёс дырку в плече.

Ника передала часы, назвала себя. Юна стёрла с пальцев соль, оценила царапину на корпусе.

— Брат обещал стекло.

— Он сказал, не заводить до упора.

— Я тоже много чего говорю. Люди всё равно делают по-своему.

Она спустилась на настил. Присела у Марка, отняла на мгновение его руку от плеча и велела прижать обратно.

— Глубоко?

— Кажется, крюк прошёл вдоль мышцы.

— Кажется тебе. В нижние шлюзы в таком виде не пустят. Будешь кивать, будто выпил.

Цена составила два серебряных колечка, новую шестерню для лебёдки и тридцать минут помощи при разгрузке. Два колечка были всеми деньгами, которые дала Дора. За шестерню Ника сначала пообещала от имени Тима, затем прикусила язык.

— Я спрошу брата. Или оплачу позже.

Юна взглянула на неё внимательнее.

— Ну вот, начало делового разговора. Серебро вперёд. Шестерня — после отдельного согласия механика. Если откажется, принесёте мне рабочую куртку из промасленной ткани. Без дырок под мышками. И будете сами тащить рулоны.

— Какие рулоны?

— Которые в лодке. Это входит в тридцать минут.

Ника заплатила. Монеты исчезли в кармане Юны, который застёгивался на чужой герб. Лодочница шагнула в «Крапиву», высвободила верёвку.

— До какого места?

Марк назвал номер служебного прохода. Юна остановилась.

— Архив? С закрытой стороны?

— Да.

Она подняла с карты яйцо, так и не доеденное, и бросила в воду чайке.

— Ладно. Но после заката я вас оттуда не жду. На старом причале сгнил настил, а официальные фонари сняли. Подождёте лодочника — провалитесь вместе с ним. Обратно пойдёте пешком.

Ника села у носа, уложила тетрадь в жестяную коробку для чая, которую Юна молча подвинула ей ногой. Марк спустился, держась правой рукой за борт. Лодка ощутимо накренилась. Ника поймала его за локоть, он сразу вернул равновесие и отпустил её пальцы.

На берегу показался Тим. Он нёс свёрток и бежал с таким видом, будто собирался успеть вслед за уже ушедшим человеком.

— Еда! — крикнул он.

Юна подхватила свёрток на лету. На Нику упала краюха хлеба, завёрнутая в носок.

— Чистый! — успел добавить Тим.

Она посмотрела на него. На рубахе брата качался ключ от собственной комнаты. Ника подняла руку, показывая, что поняла. Тим махнул в ответ, потом резко повернулся и пошёл к насосной, уже думая о чём-то своём.

Глава 4 Человек у ворот

У Нижнего шлюза воду держали двумя воротами и полотнищем соляной бумаги между ними. Полотнище, натянутое на дубовую раму, было испещрено латками. Ника увидела, что нижний угол пришит слишком туго. При следующем подъёме он порвёт соседний край.

Юна причалила к лестнице и сунула ей верёвку.

— Держи. Не за петлю, за конец. Если потянет, отпусти.

По другую сторону ворот ждали баржи, нагруженные досками. Мужчины стояли по колено в воде и ругались на управляющего, сухого человечка в высоких сапогах. Его сапоги оставались сухими по колено.

— Очередь будет общая! — кричал он. — Сначала казённый груз!

Ворота не открывались. Из приёмной рамы, висевшей над пультом, стекала мутная вода. Одно из воспоминаний в шве размывалось; такие вещи можно было узнать и без Никиных пальцев. На потёке возникало и пропадало изображение дверной ручки.

Пожилой сторож держал над рамой тесак. Ника сошла на лестницу, привязала «Крапиву» и поднялась к нему.

— Нельзя рубить, — сказала она. — Там только край разошёлся.

— Я трос перережу. Отпустим вторые вручную.

— Первые держат всё давление. Вы их сложите.

Сторож раздражённо повернулся к управляющему.

— Говорил, надо было утром ремонтировать.

— Я разрешение запросил! Без свидетеля вклады не принимают!

Юна подвела к ним Марка. Он уже держал служебную пластинку в правой руке.

— Свидетель есть, — сказала она. — Переплётчица тоже. У вас будут ещё возражения или мы перейдём к материалу?

Управляющий посмотрел на жилет, на пластинку, затем на кровь, просочившуюся под воротником. Последнее он предпочёл не заметить.

— Бумага во втором ящике. Только казённый учёт...

— Потом учтёте, — сказала Ника.

Она сняла рабочий плащ. На настиле валялись щепки, в щели между досками блестела вода. Сторож принёс короб с бумагой и почти полный моток льняной нити. Бумага оказалась сухой, хорошей, но нарезанной поперёк волокна. Ника сразу отложила половину: при нагрузке не выдержит.

Для ремонта требовалась память. Ника могла бы вспомнить тёплый хлеб у Тима, но это едва держало бы оторванную этикетку. Воротам требовался настоящий человеческий вес.

Сторож оглядел очередь. Ника знала это движение. После него обычно наступало молчание; человек вспоминал, сколько уже отдал на город, сколько осталось для себя, и начинал смотреть в воду.

— Я, — сказал бородатый лодочник с первой баржи.

Управляющий поспешно вытащил формуляр. Лодочник снял шапку, вытер лоб. Под бородой у него было ещё молодое лицо.

— Какое воспоминание? — спросил Марк.

— Когда дочь пошла. Первые шаги. Дома, от печи к матери.

Женщина на барже вздрогнула.

— Ост, ты что?

— Я знаю.

— Ты отца уже отдал. Его возвращение.

— Знаю, Вера.

Она подошла ближе, держа в руках пелёнку. Ребёнок на её груди спал, уткнувшись в ворот. Ника держала иглу над бумагой и смотрела на женщину. Ей хотелось найти другое решение, но за воротами скрипнуло ребро баржи. Вода поднималась быстрее, чем полагалось таблице: от прилива ещё было рано, зато ветер загонял её между островами.

— Можно отказаться, — сказал Марк. — Пока я не подтвержу, ничего не произойдёт.

Лодочник поднял руку.

— Я добровольно отдаю первые шаги нашей дочери. Её зовут Мила. Был дождь. Вера поставила ведро под крышу, и Мила решила, что оно стоит затем, чтобы в него залезть.

Женщина отвернулась. Ника пропустила нить через латочный лист. Лодочник приложил к нему два пальца. Марк подтвердил имя и память. Слов было мало, они не напоминали молитву; свидетель должен был услышать согласие, проверить, что человек понимает потерю, и связать заявленное со следом.

На бумаге проступило кольцо от ведра. Затем исчезло. Лодочник моргнул, поглядел на жену.

— Всё?

Она кивнула.

— Помнишь? — спросил он.

— Я помню.

Ника вшила латочный лист в раму. Память легла неровно, потому что нижний край ещё тянуло. Она разрезала слишком короткую нить, добавила свободную петлю. Сторож держал фонарь над самым затылком; от жара волосы начали пахнуть палёным.

— Чуть выше, — сказала она. — Не надо меня жарить.

Марк, стоявший сбоку, поднял фонарь правой рукой. Левой он всё ещё придерживал повязку. Когда последняя петля встала на место, вода ушла из рамки тонкой струйкой. Нижние ворота заскрежетали.

Ника выпрямилась. Перед глазами на миг прошли первые шаги чужого ребёнка — только рисунок движения, без радости и страха. Она не присвоила отданного. В шве осталось ровно столько, сколько требовалось для удержания ворот.

Она на мгновение поднесла иглу к свету. В ушке застряло распухшее волокно; если оставить, следующая нить начнёт перетираться ещё до узла. Ника вытащила его ногтем, тщательно уложила иглу в чехол. Такие мелочи не требовали ни свидетеля, ни платы, зато забывать их было опасно. На шлюзе нельзя было надеяться, что хороший вклад исправит плохое отверстие.

Юна заметила, как Ника рассматривает свой палец.

— Сильно?

— Терпимо.

— Ты не обязана делать вид, что тебе не больно. Я лодку медленнее не поведу, но хотя бы поворачиваться будешь вовремя.

Ника кивнула. Под тканью ладони пульсировали, словно в них ещё держалось давление ворот. Она смотрела, как сторож наносит на раму дату следующего осмотра. Попросила прибавить возле неё маленький знак разрезанной петли. Он понял, нарисовал углём и показал издали. Теперь мастер, который придёт завтра, будет знать, куда сначала поставить руку.

— Прочтёт? — спросила Юна.

— Если нет, пусть меня позовёт. Я бы сама себя за такую работу сняла.

Лодочница хмыкнула. Ника опустила руки на сухую скамью и больше не пыталась продолжать ремонт из лодки. Управляющий уже подсовывал Марку формуляр. Подпись вышла неровной. Бородатый лодочник вернулся на баржу, а жена положила ему ладонь на затылок и долго не убирала.

Перед открытием управляющий остановил лодку. Встал поперёк настила, поднял свой формуляр и заявил, что подпись добровольца должна быть подтверждена при двух служащих. Лодочник Ост смотрел на ворота; вода под его баржей всё ещё толкалась, и канаты стонали.

— Двое есть, — сказала Юна. — Ты и сторож.

— Сторож не уполномочен на приём человеческого вклада.

— Он только что держал бумагу, пока она шила. На пальцах у него соли больше, чем на твоём бланке.

Ника вышла из лодки обратно. У неё сильно болели колени после работы на настиле, но ещё сильнее хотелось встряхнуть управляющего за сухую манжету.

— Что требуется?

— Формальная запись. Во избежание претензий. Люди потом говорят, что не знали, что потеряют.

Ника оглянулась на Оста. Тот держал шапку, мял околыш. Жена стояла рядом, поправляя край пелёнки. Она посмотрела на управляющего так устало, что он отвёл взгляд.

— Он знал, — сказала Ника. — Я слышала, ваш свидетель слышал. Запишите мои имя и мастерскую.

Марк подошёл следом.

— Ремонт произведён в условиях непосредственной угрозы. Применяется краткая форма. Я заверю подписи позже, когда вы укажете ответственного за просрочку замены полотна.

Управляющий опустил бланк на палец.

— Это было в запросе.

— Тогда приложите запрос.

После этой просьбы нашлась краткая форма, лежавшая в другом ящике. Сторож расписался кривыми печатными буквами. Ника тоже поставила имя. Ост держал перо неуверенно, всё время смотрел на жену.

— Мы так и не узнали, — сказал он ей, — она сама решила пойти или ты позвала?

Женщина вытерла свободной рукой щёку.

— Я не звала. Ты увидел первым.

Он кивнул. Сосредоточенно повторил, словно учил слова из чужого письма:

— Я увидел первым.

Ника стояла рядом и не могла сделать шаг. Он уже понимал факт. Через год, если запишет, сможет рассказать его дочери почти правильно: она шла к ведру, мать держала руки наготове. Но в рассказе не окажется того рывка радости, который он отдал воротам. Ни одной дрожащей секунды его собственного ожидания.

Вера поднесла ребёнка к его лицу. Мила проснулась и недовольно потянулась к бороде. Ост наклонился, поцеловал её лоб. Память об этом утре ещё принадлежала ему. Ника заставила себя отвернуться, чтобы не смотреть так пристально, будто проверяла оплаченную вещь.

Управляющий сложил формуляры в футляр. Она задержала его за край рукава.

— На нижнем сгибе оставьте свободный ход. Я показала сторожу. Если снова перетянете, порвётся выше.

— Я не занимаюсь натяжением.

— Тогда скажите тому, кто занимается. Это дешевле следующего воспоминания.

Он хотел возразить, но сторож уже кивнул: услышал. Ника вернулась в лодку. Юна молча подала ей весло, чтобы опереться при спуске.

Марк сел напротив. Она вдруг заметила, что у него тоже дрожит здоровая рука. Неясно было, от потери крови, от напряжения после подписи или от слов лодочника. Ника не спросила. Сложила нить в карман и пересчитала оставшиеся иглы.

— Воды? — предложил он.

Она выпила из фляги, вернула. На латунном горлышке осталась красная ниточка из её перчатки. Марк снял её, не бросил в канал — спрятал в карман вместе с мелким мусором, накопившимся за день. Это была бессмысленная маленькая бережливость. От неё Ника почему-то перестала злиться на его ровный голос, хотя причин для злости хватало. Когда «Крапива» прошла под поднятыми воротами, на противоположном берегу началась ссора.

Женщина в красной юбке держала за руку мальчика. Он вырывался, выкрикивая, чтобы она отпустила. Другой рукой женщина вцепилась в рукав стражника.

— Его отец в суконном ряду! Вы позовите Гера! Он меня узнает!

— Сначала отпустите ребёнка, — сказал стражник.

— Это мой сын!

Мальчику было лет семь. Он плакал от страха, но смотрел женщине прямо в лицо. Оттого Ника сразу поняла: дело не в том, что он её не видит. Видел слишком хорошо — чужую взрослую, которая почему-то требовала быть его матерью.

Юна притормозила веслом.

— Не задерживайся.

Ника уже ступила на нижнюю лестницу.

У женщины расползалась синяя печать на запястье. Края побледнели, центр ещё держался. Она вытащила из кармана вязаную рукавичку, тыкала ею в мальчика.

— Я сама вязала. На мизинце жёлтое, помнишь, синей не хватило. Ты сказал, пусть будет как птичий клюв!

Ребёнок посмотрел на рукавичку и перестал вырываться. Потом стражник повторил, чтобы женщина отпустила, и он снова заплакал.

Ника опустилась перед ним.

— Как тебя зовут?

— Сеня.

— А её?

— Не знаю!

Женщина закрыла рот ладонью. Другую руку всё-таки разжала. Ника взяла рукавичку, перевернула наизнанку. Там было зашито имя. От букв остались короткие цветные хвостики. Ника прижала к ним палец. Очень осторожно, потому что рука после шлюза горела.

Лена.

— Лена, — сказала она. — Вас зовут Лена?

Женщина кивнула, не отнимая ладони от губ.

Ника взяла её за запястье, положила рукавичку между их пальцами.

— Держите. Говорите с ним о том, что делали вместе. Одну вещь. Не много сразу.

Лена начала рассказывать про собаку с обломанным хвостом, которая зимой украла у них рыбу. Сеня слушал; он почти перестал плакать. Ника чувствовала, как в рукавичке натягиваются уцелевшие нитки. Записи не возвращались, зато время между ними стало плотнее, устойчивее.

Марк поднялся с лестницы. Положил руку на перила.

— Нужен третий, — сказал он тихо.

— Мальчик знает.

— Он сейчас не может подтвердить. И мы должны знать конкретную память через след, каждый сам. Ника, здесь нет общего узла. Мы только задерживаем.

Стражник подошёл ближе.

— Свидетель? Вы можете объяснить, чья женщина?

— Своя, — резко сказала Ника.

Марк назвал номер своего права и велел оставить Лену до следующего колокола в сторожке. Проверить суконный ряд. Найти мужа. Пока ещё можно было собрать людей, которые держали её имя.

— Это приказ? — спросил стражник.

— Служебное требование свидетеля при споре о родстве.

Тот с сомнением посмотрел на его плечо, но открыл дверь сторожки. Сеня первым сел на лавку. Лена устроилась на другом конце, не приближаясь к нему. Между ними легла рукавичка.

Ника хотела остаться. Юна постучала веслом о камень, а с верхней площадки донёсся голос управляющего: он звал Марка сверить подпись. Из-за угла уже шли двое людей в форме.

— Если они задержат тебя, — сказал Марк, — ты ей больше не поможешь.

Ника посмотрела на Лену. Та вытерла лицо краем платка и кивнула ей. Благодарностью этот кивок не был: женщина просто видела, что у Ники нет ещё двух рук.

В лодке Ника положила пальцы в воду. Холод больно ударил под ногти. Марк сразу подвинул ей сухую ткань.

— Не держите в солёном, трещины откроются.

Она вытащила руки и вытерла. Ворота за спиной опускались. На пульте теперь держалась память лодочника, а у сторожки сидела женщина, у которой отняли всё разом. Ника знала, как заплатили за бумагу, и по-прежнему не понимала, зачем там понадобились человеческие имена.

— Что с ней сделали?

Марк смотрел на оставшуюся за кормой лестницу.

— Её вычеркнули из государственной книги. Целиком.

Ника повернулась к нему, ожидая продолжения.

— Кто?

— Палата.

— Ваша Палата.

Он кивнул.