Не отдавай меня морю

Юна молча дала лодке больше хода. Шлюз остался позади; между складами открылась узкая полоса дневного моря.

Глава 5 Товар без запаха

Рынок воспоминаний располагался под навесами бывшей рыбной сушильни. На крыше всё ещё торчали шесты, но теперь на них сушили бумагу: прямоугольники с зубчатыми краями, мелкие полосы для лодочных швов, дорогие листы с тонким водяным рисунком. У входа висела доска с расценками. За детский день рождения давали меньше, чем за смерть близкого. Под доской женщина продавала горячую репу, посыпая её одной и той же солью для взрослых и детей.

Юна завела лодку в щель между сваями и погасила носовой фонарь, хотя до сумерек оставалось несколько часов.

— Выгрузим, — сказала она. — Потом ходите где угодно. Только в конторку с синим стеклом не заходите. Там мой кредитор.

В лодке лежало семь рулонов промасленного полотна. Ника вытянула первый на настил и поняла, почему Юна так легко согласилась на тридцать минут работы. Рулон был толщиной с туловище. Ткань впитала воду из трюма и теперь прибавила в весе, должно быть, целого человека.

Марк взялся правой рукой за край.

— Отпустите, — сказала Ника. — Вы нас уроните.

— Я держу конец.

— Вы держите его плечом. Юна, возьмись здесь.

Они вдвоём доволокли рулон до первого ряда столбов. На третьем Ника стёрла ладонь. На пятом ругнулась так, что Юна одобрительно кивнула. Марк нашёл на соседнем причале короткую доску и привязал к ней два поплавка; последние рулоны выкатили по этому сооружению. Ника не поблагодарила сразу, потому что ещё сердилась на его привычку молчать до нужной минуты. Потом сказала спасибо, отвернувшись к креплению.

— Тридцать две минуты, — объявила Юна. — Две я вам прощаю. Стойте здесь, договорюсь со своим.

Лодочница ушла между прилавками. Марк присел на мешок с обрезками. Ника раскрыла жестянку. На бумаге выступили белые кристаллы. Переход через шлюз не пошёл ей на пользу: сгиб начал трескаться.

— Что такое особое обеспечение? — спросила она.

— Им так называют расход человеческой связи.

— Помню, вы уже объясняли красиво. Я спросила, что произошло с Леной.

Он провёл ладонью по лицу. Над губой осталась тёмная полоса грязи.

— Имя записано в городской корневой книге. По нему работают права на жильё, служебные двери, защитные швы. Человек связан с местами и с людьми. Палата может разом забрать эту связь и пустить в основание дамбы. По крайней мере до большой воды она держит лучше отдельных вкладов.

— А человек?

— Его отправляют в поддамбовые работы. Там следы ещё сохраняются, можно обслуживать узлы. На поверхности он быстро становится чужим.

Ника посмотрела на его запястье.

— Ваша печать ещё синяя.

— Моё имя пока есть в книге.

— Значит, женщина в шлюзе сбежала с работ?

— Вероятно. Или её не успели увезти.

Мимо прошли две девочки с корзиной печатей. Они спорили, сколько стоит покупателю узнать, что он сегодня ел на завтрак, если завтрак был невкусный. Старшая объясняла, что такие воспоминания никто не покупает: груз на них не поставишь. Младшая сказала, что тогда она оставит себе завтраки получше.

Ника дождалась, пока они отойдут.

— Моя сестра тоже была расходом.

— След в книге это подтверждает.

— И вы считаете, я поверю тому, кто эту книгу вёл?

— Я не вёл расходных томов.

— Вы поняли.

Он кивнул. Ника ждала оправданий, но их не последовало. От этого разговор стало труднее продолжать. Она закрыла жестянку, почувствовала, что защёлка не попала в паз, и надавила ещё раз. Металл резко щёлкнул.

* * *

Юна вернулась с тонким человеком, у которого на шее висели три лупы. Человек пахнул подогретым воском и тёр нос о плечо, потому что руки у него были в мучном клейстере.

— Это Краст, — сказала Юна. — Он знает бумагу. Краст, она умеет ругаться и таскать рулоны. Дальше сами.

Краст поставил на ящик дощечку, потряс на ней несколько зерён соли, попробовал одно на язык.

— Для казённого ремонта ничего нет.

— Для частного, — сказала Ника.

— Частный ремонт казённого документа тоже казённый. Покажите сгиб.

Она открыла тетрадь на пустом участке. Краст не пытался повернуть её к себе. Осмотрел край через лупу, приподнял ногтем волокно и присвистнул.

— Такого не делаем лет десять. Слишком дорого. Здесь морская трава внутри. Новая бумага на неё ляжет, как наклейка на мокрый сапог.

— Мне нужен кусок подложки. И нить без казённой памяти.

— Чем оплатите?

У Ники оставалось одно медное кольцо в кошельке. Она положила его на ящик.

Краст коснулся монеты мизинцем.

— На клей. Для бумаги у вас есть что-нибудь личное?

Ника знала эти разговоры. У Доры иногда появлялись люди, которые потом стояли у чужого прилавка и говорили «что-нибудь личное», словно предлагали снять ненужную кофту. Она присмотрелась к образцу: две полосы, каждая длиной с ладонь. Достаточно для укрепления сгиба, ни крупинки лишней соли. За такое не следовало отдавать ни сестру, ни детство, ни единственный вечер с матерью.

— Есть работа, — сказала она. — Вон тот ящик с вашими образцами неправильно сшит. Из шести тетрадей три уже режутся. Переплету.

Краст оглянулся на собственный стол.

— Где режутся?

Она показала ему левый край. Он взял лупу, поджал губы.

— Мне их в подарок сделали.

— Подарок хороший. Нитки просто перетянули.

Марк поднялся и подошёл к прилавку. Краст заметил на его запястье печать и спрятал под стойку небольшой мешочек.

— Я не по службе, — сказал Марк.

— Это почти всегда хуже.

Марк достал из внутреннего шва жилета футляр со служебной пластинкой.

— Два мотка чистой нити. И две полосы травяной подложки. Расписка свидетеля о подлинности вашего договора с солеварами. Вы просили прошлой осенью.

Краст замер. Юна, которая разглядывала рядом сушёные яблоки, медленно повернула голову.

— Осенью вы сказали, это выйдет в три серебряных, — произнёс торговец.

— Теперь я предлагаю обмен.

— Ваше право действует?

Марк положил пластинку на книгу образцов. Третья пряжка отщелкнулась. Краст снял с гвоздя нужные мотки и подложку, завернул в тряпицу.

— Договор у меня наверху. Одну минуту.

Когда он ушёл, Ника спросила:

— Так можно было сразу?

— Я не знал, что он здесь.

— Вы могли сказать, что умеете не только распоряжаться чужой памятью.

— Вы ведь ещё не закончили перечисление.

Она посмотрела на него. На этот раз в его голосе действительно была попытка пошутить. Ника неожиданно фыркнула, разозлилась на себя и занялась бумагой. Подложка оказалась хорошей, чистой. От неё не шло даже короткого отклика.

Краст принёс договор и блюдце со сладкой репой. Блюдце поставил перед Никой; она съела один кусок и поняла, как голодна. Марк правил текст правой рукой, медленно, прижимая нижний угол локтем. Левое плечо он держал неподвижно. Ни одного намёка на чудесное улучшение после шлюза: лицо стало серым, на лбу блестел пот.

Ника достала хлеб Тима. Носок положила под локоть, чтобы не съезжал документ. Краст посмотрел, хотел что-то спросить, передумал.

Книга образцов осталась раскрытой возле её руки. Краст пару раз посмотрел на повреждённый шов, затем на очередь у другого прилавка. Ника знала, что будет дальше: он закроет книгу, забудет до вечера и начнёт чинить только после того, как из неё выпадет лучший лист.

— Дайте подтянуть две петли, — сказала она.

— У вас же своих забот хватает.

— Эта мне понятна.

Он уступил. Ника сняла натянутый каптал, вывела две последние петли на свободный край. В третьей тетради нить уже прорезала бумагу, едва различимая трещина прошла к самому изображению водяного знака. Она положила нож, попросила у Краста тёплой воды. Торговец принёс целую миску. Марк освободил край стола, переставив для этого стопку тяжёлых прессов. Ника хотела остановить его, но он всё сделал правой рукой, по одному, без усилия на плечо.

Клей размокал медленно. Она рассказывала Красту, куда лучше поставить распорку и почему широкая лента надёжнее нескольких узких. Тот слушал, задавал точные вопросы. Оказалось, раньше он занимался только выделкой бумаги, переплётами занялся за последний год, когда дочь вышла замуж и уехала к мужу на другой остров.

— Она у меня это делала. Сразу всё ровно. Слушаешь со стороны, будто болтает, а пальцы уже на три страницы дальше.

— Где училась?

— У южных переплётчиков. Ещё в училище при Палате. Я ей говорил, к ремеслу привыкай, документы всегда кому-нибудь нужны. Но документы теперь больше без имён идут.

Он сказал это слишком тихо и посмотрел на Марка. Свидетель не стал притворяться, что не услышал. Подвинул к книге маленькую дощечку, чтобы Ника могла выровнять натяжение.

Она ввела под разрыв крошечную бумажную латку. Память для неё не требовалась: образцы держались обычной нитью. Помнящий шов нужен был, чтобы отогнать море, связать право или сохранить имя в казённой книге, но прилавок под навесом можно было спасти от развала клеем и разумным количеством петель. Если начать оплачивать памятью чужую небрежность, материала всё равно не хватит.

Марк удерживал корешок двумя пальцами. Когда она протянула иглу через отверстие, один его палец оказался на пути. Ника подтолкнула его тупым концом.

— Здесь будет больно.

— Принял к сведению.

— Вы всегда так говорите?

— Когда не успеваю убрать руку.

Краст прыснул со смеху, испачкал губу клейстером и стал искать чистый платок. Ника тоже улыбнулась. Образцы постепенно собирались в ровный веер. Она оставила наружную петлю чуть длиннее, показала торговцу свободный ход и велела не сушить под прямым солнцем.

— Всё, — сказала она. — Теперь может жить.

Краст принял книгу обеими руками. Пролистал, проверил каждый край, погладил повреждённый лист. В коробке рядом лежала маленькая серебряная пуговица; он положил её на стол.

— За работу.

— Мы договаривались за бумагу.

— Бумагу он оплатил.

Ника посмотрела на Марка. Тот уже убирал со стола пресс, будто расчёты не имели к нему отношения. Она взяла пуговицу и спрятала в карман: пригодится обменять на еду или нитки. Отказаться из гордости было бы легко, но на шлюзе гордость никого не покормила.

Торговец принёс ещё одно блюдце с репой и сел напротив. Теперь Ника могла спросить его про том без ощущения, что вытягивает признание из человека, который только что помог. Она показала уцелевший номер, не разворачивая имя. Краст поправил лупу и подвинул лампу ближе к номеру. — Кому принадлежал том? — спросила Ника, когда договор был скреплён.

— Такие выдавали счётным палатам. Отдельные партии — в службы под затвором. Номер есть?

Марк назвал три цифры и штрих с оборота. Краст принёс из-под прилавка тонкую книгу поставок. В ней имя каждого заказчика стояло дважды: обычными чернилами и на вшитой соляной полосе. Где-то между строчками Ника увидела несколько пустых мест. Торговец накрыл их ладонью.

— Старый сборный архив, — сказал он. — Под Рыбной лестницей. Там хранили дубликаты привязок. Потом перевели расход в Палату, архив объявили сырым. Если идёте по воду, лучше к колодцу. Она там чище.

— Нам не по воду.

— Тогда я вам ничего не говорил.

Юна вернулась к лодке, а Краст провёл их за навес, к покосившемуся столу для резки. Там было тихо. Ника раскатала подложку, отрезала тонкую полоску. Старый шов надо было укрепить, сохранив открытым след. Если закрыть имя новым клеем, она сама станет ещё одним человеком, спрятавшим Аду.

Марк придержал жестянку. Ника вставила полоску под сгиб, разровняла гладилкой и пропустила чистую нить через прежние отверстия. У нижнего края обнаружилась маленькая выемка, похожая на след зуба. Она провела по ней пальцем. В бумаге ответило движение руки, складывающей другой лист: раз, другой раз, наискось.

— Тут что-то было прикреплено.

Марк придвинулся, чтобы рассмотреть.

— Опись назначения. Её отрывали после выдачи работ.

— Она может быть в архиве?

— Копия. Если не уничтожили.

За тонкой перегородкой кто-то предложил покупателю вспомнить лето, проведённое у бабушки. Покупатель спрашивал, можно ли оставить запах печи, а всё остальное отдать. Продавец терпеливо объяснял, что разделить подробности удаётся не всегда. Ника прошила последнее отверстие и откусила нить. Руки уже не так дрожали: обычная работа вернула им меру.

Краст дал ей ещё кусочек подложки.

— Этот для сушки, — сказал он. — Твой сгиб ещё сырой.

— Положите образцы повыше. На нижней полке отсыреют снова.

Он повторил, чтобы запомнить.

На причале Юна проверяла натяжение верёвок. Она посмотрела на завёрнутую тетрадь и приподняла бровь.

— Нашли, что искали?

— Адрес, — сказала Ника.

— Адреса самые дорогие. Пока не дойдёшь, думаешь, что уже почти всё.

Ника помогла ей оттолкнуться. Марк сидел на корме, задрав подбородок, чтобы воротник не давил на рану. Она вынула из свёртка оставшийся хлеб и протянула ему.

— Ешьте.

— У вас больше нет.

— У нас обоих, если будете спорить.

Он взял половину. Юна попросила корку, съела её с сушёным яблоком и направила «Крапиву» к длинной тени Рыбной лестницы. По навесу рынка ещё стучали ножницы, в корытах полоскали чужие прожитые дни. Ника прижала жестянку к коленям и подсчитывала, сколько сухой бумаги у неё осталось на дорогу.

Глава 6 Баня для сухих

У Рыбной лестницы стоял человек, которого Ника прежде видела только издали. Теперь расстояние позволяло разглядеть заштопанный воротник форменного плаща и тонкую нитку у подбитого каблука. Начальник стражи Варн держал в руке её поддельный том.

— Ровнее к стене, — сказала Юна, не меняя голоса. — Оба.

«Крапива» скользнула под нависающий склад. Ника пригнулась, прижимая жестянку к животу. На лестнице Варн говорил с рыжим стражником из мастерской. Тот держал полотенце Доры и пытался показать, где разошлась обложка.

Варн слушал без раздражения. Это было хуже крика. Он сам снял остатки тесьмы, вынул блок с пошлинами, перевернул первый лист. Потом позвал кого-то с верхней площадки.

Марк попробовал подняться. Юна прижала веслом его колени.

— Будешь стоять, он тебя увидит.

— Пропуск на лестнице работает только на двоих. Он перекроет боковые проходы.

— Он и так перекроет. Посиди, не помогай ему.

Сверху раздался свисток. Юна бесшумно отвела лодку в карман между двумя баржами. На одном борту сохли детские штаны; на другом красовалась надпись «Милость воды». Грузчик спал под ней на мешке с мукой.

— Здесь на берег, — сказала лодочница.

Лестницы не было. От баржи к стене шёл мокрый брус. Ника ступила на него, держась за шнур от детских штанов, и поняла, что за эту поездку придётся расплатиться ещё чьим-нибудь бельём. Марк полез следом. На середине у него подогнулась нога. Ника перехватила его здоровую руку, Юна подтолкнула сзади. Брус скользнул по камню с сухим скрежетом.

На лестнице закричали. Ника обернулась: Варн указывал в сторону склада. Он ещё не видел их целиком, зато видел качнувшуюся верёвку.

— В проулок, — сказала Юна. — Второй поворот налево. Серая дверь с лошадью. Баня давно закрыта, засов только выглядит целым.

— А ты?

— У меня лодка. У тебя ноги. Пользуйся.

Она отвязала бельевую верёвку и уронила на воду. Штаны расплылись яркими пятнами. Юна зачерпнула веслом, протиснулась между баржами и пошла прямо на лестницу, ругаясь на служебные суда, загородившие проход.

Ника потянула Марка в проулок. Он пошёл сам, но слишком медленно. У серой двери действительно была нарисована лошадь: в лучшем случае, поскольку голова у неё походила на утку. Засов выглядел крепким, пока Ника не подняла его вместе с двумя гнилыми досками.

Они оказались в тесном предбаннике. У стены стояла кадка, полная сухих листьев. Марк закрыл дверь, подпер её скамьёй и сел прямо на пол.

— Простите, — сказал он.

Ника не ответила. Она держала его за рукав и боялась отпустить: казалось, от этого всё, что ещё стояло, тоже упадёт. Во дворе пробежали люди. Один остановился у двери, потрогал засов. Потом пошёл дальше.

Только когда шаги исчезли, Ника убрала руку.

— Я не умею лечить, — сказала она. — Если вы сейчас умрёте, будет очень неловко.

— Согласен.

— Вы как-то неубедительно согласны.

Марк попытался пересесть на скамью, но она держала дверь. Он огляделся и нашёл перевёрнутую бадью.

— Лучше снимем плащ.

Она помогла. Плащ прилип к разрезу на жилете. Под ним рубаха промокла до лопатки. Ника разрезала ткань ножом для бумаги и откинула край. Рана шла от левого плеча назад, к верхней части лопатки. Она была длинной и неровной. Кожа вокруг посерела от воды, в разрыве темнели волоски шерсти.

Ника сглотнула.

— Нужно вымыть.

— В дальней комнате есть резервуар. Если его не осушили.

Резервуар оказался полон на треть, вода пахла железом. Ника принесла ковш, понюхала ещё раз, вылила на кирпичи. Нужна была кипячёная. В бане имелась маленькая печь с целой трубой; в зольнике лежала растопка, а за кадкой — три сухих полена. Вода нагревалась долго. Всё это время Ника сидела напротив Марка и слушала звуки с улицы.

— Вы раньше сюда ходили? — спросила она.

— С отцом.

— На Верхнем острове бань нет?

— Есть. Я тогда жил ниже. Отец чинил причальные лебёдки.

Она посмотрела на его руки. Хорошие руки для служебного человека: не белые, ногти короткие, на указательном пальце старая мозоль от пера. Правой он держал под подбородком снятый воротник, чтобы не тянул рубаху. Левое предплечье лежало без движения на колене.

— А потом вы стали свидетелем.

— Потом.

Он не стал связывать два события красивой историей о том, как хотел спасти город. Ника была ему за это почти благодарна. Вода в котле загудела, и она отвернулась к печи.

* * *

В дальнем отделении стукнуло стекло. Ника обернулась к двери и сразу поняла, что доски на ней не помешают тому, кто решит войти всерьёз. С улицы послышался кашель, за ним мужской голос. Не крик, обычный разговор двоих людей, остановившихся от ветра.

Марк медленно поставил ковш на пол. Ника накрыла угли железной заслонкой. Огонь перестал светить, но дым ещё тянуло в трубу.

— Там топили? — спросил один снаружи.

— Из домов несёт. Здесь же закрыто.

Ручка дёрнулась. Скамья выдержала. Ника вслепую нашла жестянку, прижала к себе, боясь задеть крышкой каменный пол. Второй человек подошёл к слуховому окну. Через щель между рамой и кирпичом прошёл жёлтый клин света.

У стены висел банный колокол, к которому когда-то подвязывали верёвку от дверей. Верёвка свисала почти до пола. Ника увидела её лишь сейчас. Сквозняк качал конец, петля могла в любой миг задеть крючок и выдать их, как нарочно выставленный сторож.

Марк тоже заметил. Он медленно потянулся здоровой рукой. Ника удержала его за колено: не достанет, а сползёт с бадьи слишком громко. Полезла сама. Доска под ногой скрипнула. Снаружи перестали говорить.

Луч прошёл по потолку. Ника замерла, отведя ладонь от верёвки. Она видела на стене свою тень — бесформенное пятно, упавшее за кадку. Под пальцами нащупала маленький осколок кирпича. Подняла, перебросила в дальний угол, туда, где пол уже провалился.

Кусок ударил по пустому тазу. Из-под половицы выбежала настоящая крыса. Ника никогда прежде не была так рада крысе. Та метнулась через свет, исчезла под дверью. Снаружи выругались.

— Живут же твари.

— И тепло им. Пойдём к проходу. Начальник сказал, все двери до воды.

Шаги удалились. Ника ещё долго стояла на одной ноге. Вторая подогнулась так неудобно, что начало сводить икру. Марк поднял руку, предлагая опору. Она приняла, спустилась на пол и сразу села.

— Говорил, что вам можно остаться у брата, — прошептал он.

— Сейчас подходящее время напомнить.

— Нет. Неподходящее.

Она посмотрела на него, ощутила совершенно несвоевременный смех. Сдержала, закрыв лицо ладонями. Если начать, потом уже не остановиться. Марк подождал, пока она выдохнет, и подвинул к ней жестянку. Ника поставила её возле печи, где не было видно света.

— Ваш начальник всегда так ищет? — спросила она.

— Варн любит перекрывать выходы прежде, чем входить. Самому ему необязательно бегать.

— Умный.

— Достаточно. Мы задержимся здесь до следующего обхода, потом уйдём с их спины.

— Он знает, что вы здесь?

Марк покачал головой.

— Видел возле склада. Думает, что пойдём к нижним причалам. Он прав, просто мы пока не можем.

Он посмотрел на рану. Ника поняла, что ждёт не поисковый патруль, а её: она должна закончить, зашить одежду и решить, когда он снова может двигаться. Это была тяжёлая, неприятная власть. Она не хотела, чтобы от её руки зависело чьё-то плечо, если эта рука умеет чинить бумагу.

— Я уберу последние нитки, — сказала она. — Потом перевяжем и посидим. Если начнётся жар, идём к лекарю, хоть через весь пост.

Марк согласился. На этот раз без шутки. Ника подняла заслонку, проверила, что с улицы огня не видно, и придвинула к себе миску с тёплой водой. В старом шкафчике нашлась банка мыла, слипшаяся в один серый ком. Ника вымыла руки, очистила нож, прокипятила полотняную тряпку Келя. Уголь в печи раскалился, стало душно. Она отворила маленькое слуховое окно под потолком.

— Я сейчас буду тянуть ткань, — сказала она. — Если плохо, говорите.

— Уже плохо. Продолжайте.

Она поливала рану тёплой водой, снимала размокшие волокна пальцами. Марк держался за край бадьи. Один раз он попросил остановиться. Она сразу перестала, подождала, пока он кивнёт. Потом убрала последние нитки и наложила сложенное полотно.

Перевязывать оказалось труднее: лента соскальзывала с плеча, а оборачивать слишком туго было нельзя. Ника трижды распустила узел. На четвёртый Марк подсказал, как завести перевязь под здоровую руку. Она сделала. Его дыхание постепенно выровнялось.

— К лекарю надо, — сказала она.

— Да.

— Вы так отвечаете, будто речь об очередной форме для подписи.

— От этого не меньше надо.

Она села на пол, вытянула ноги. Ботинки промокли, чулки прилипли к пальцам. В бане пахло мокрой шерстью, старым можжевельником и кровью. Ника сняла ботинок, вывернула чулок и поднесла к печи.

— Не смотрите так, — сказала она. — Будь у меня выбор, я пригласила бы вас на более светский приём.

— Я смотрю на огонь.

Она проследила за его взглядом. Действительно на огонь. Отчего-то это её рассмешило, нелепо и громко. Ника закрыла рот тыльной стороной ладони. Марк тоже улыбнулся, потом поморщился.

— Вам смеяться нельзя, — сказала она.

— Тогда не предлагайте светских приёмов.

На несколько минут они замолчали. За стеной прокатилась тележка, торговец выкрикнул цену на уголь. Город продолжал торговаться, мыться в открытых банях, забывать о вчерашней еде. Ника развернула полотняный свёрток с остатками хлеба и нашла внутри маленькую луковицу. Тим всё-таки решил позаботиться о них с размахом.

Они разделили луковицу. Марк ел медленно. На правом виске у него осталась белая полоска от штукатурки. Ника смочила чистый край ткани, протянула ему. Он понял и вытер лицо сам.

— Почему вы отказались от новой ведомости?

— Там было триста сорок имён. Без проверки связей, без расчёта, какие узлы выдержат.

— Если бы расчёт был правильным, подписали бы?

Марк посмотрел на свои ботинки.

— Прежде — да.

Ника сжала мокрый чулок в кулаке. Хорошо, что он не сказал «никогда». Сказать такое было бы удобнее обоим. Она могла бы решить, что встретила единственного честного человека внутри чужой беды, а он получил бы право оставаться рядом.

— Значит, вы отказались, потому что плохо посчитали.

— Я слишком долго делал вид, что считаю только узлы.

Он сказал это без нажима. Ника не знала, что ответить. Ей хотелось спросить о каждом человеке, которого он провёл через служебные двери, и одновременно хотелось сейчас не слушать ни одного имени. Она развесила чулки на крючках, провела ногтем по засохшему клею на фартуке.

— Не уходите от меня с книгой, — сказала она наконец.

Марк повернулся.

— Я не собирался.

— Люди обычно не предупреждают, когда собираются. Я говорю сейчас: я иду к сестре. Вы помогаете найти дорогу. Пока это всё.

Он кивнул.

— Пока это всё.

Снаружи три раза ударили в колокол. Ника поднялась. Дневной свет в слуховом окне стал жёлтым. Они потеряли больше часа, возможно два. Она проверила повязку: кровь проступала только маленьким пятном у верхнего края. Тёплое питьё помогло Марку ожить, но шаг он всё ещё делал осторожно.

В дальнем моечном отделении обнаружилась дверца для доставки дров. Она вела во двор, заросший мятой. На корыте лежал обрезок промасленной ткани, прижатый кирпичом. Под ним Юна оставила углём схему двух проходов и короткое слово «ПЕШКОМ». На поле она нарисовала жабу.