Не отдавай меня морю

Она развернула накладку на ткани.

«По мастерским. А. Ренн». Ниже стояло: «Не ставить по одному. Слабнут после третьей смены. Нужны связи между...»

Продолжение было оторвано. Ника прочла начало трижды. Не ставить по одному — что? Якоря? Людей? Оторванный край был древним, не сегодняшним. Внутри волокон скопилась чёрная пыль. Она могла прочесть ровно то, что осталось, и не больше.

— Здесь её служебная подпись, — сказала она.

Марк не двинулся с места.

— Я вижу.

— Она продолжала считать.

— Поддамбовым нужны счётчики. И переплётчики.

— Все нужны. Очень удобные люди, когда никто не придёт за ними.

Он принял слова молча. Ника испытывала от этого злое удовлетворение, которое быстро перестало помогать. Хотелось ответа — такого, чтобы он всё исправил. Но она уже слышала достаточно про добровольную отдачу, чтобы понимать разницу между объяснением и возвращением.

На наружной стороне дощечки был штамп перевода цеха в резерв. К нему прилагалась неровная приписка: «После повреждения водосброса». Дата утонула в сыром пятне. Ника подержала дощечку перед лампой, потом отдала Марку, не касаясь его пальцев.

— Что здесь произошло?

— При Южном затворе были аварии. Я не занимался расследованием. Нужно найти журнал работ.

— Когда вы ушли из этой службы?

— Три дня назад.

Ника кивнула. Значит, до этого дня он всё ещё принадлежал тому месту, где Ада должна была ждать смены, бумаги, разрешения выйти к воде. Вопросов становилось больше, а короткие ответы причиняли почти физическую усталость.

Снизу ударила дверь. Ника погасила лампу ладонью над колпаком, не касаясь горячего стекла. В коридоре послышались шаги. Они шли тяжело, с длинными остановками. Кто-то нёс груз.

Марк показал на верхнюю лестницу. Ника собрала накладку, дощечку и пломбу в ткань. От подъёма плеча в старой ране у него снова проступило пятно. Она посмотрела, отвернулась и пошла наверх.

Они вышли в маленький двор с перекошенным флюгером. Небо над ним было белое, без солнца. Ника прислонилась к стене, чтобы выровнять дыхание. За следующей стеной работали люди; скрежетала тележка, кто-то считал мешки. Она встала на носки, пытаясь увидеть крышу затвора. Виднелась только верхняя часть красного сигнального шара.

До мастерских было меньше ста шагов по прямой. Прохода к ним у неё пока не было.

Глава 9 До другого берега

Вернуться тем же путём не удалось. На верхней площадке Рыбной лестницы сидел стражник с короткой трубкой. У его ног лежала раскрытая корзина с луком; похоже, часть дня он собирался провести здесь. Ника увидела, как мужчина сверяет служебные знаки у проходящих, и отошла за кирпичный выступ.

— Он знает вас в лицо? — спросила она.

— Возможно.

— Как неудобно.

Марк опёрся спиной о стену. Она не предложила сесть, хотя он бы, вероятно, согласился. Между ними оставалось всё сказанное у колодца. Ника всё ещё могла на него смотреть, говорить с ним о дверях и ступенях, но когда взгляд попадал на повязку, хотелось унести его на другого человека.

На карте Юны была ещё одна линия — от водомерного столба к пристани ремонтников. Ника развернула промасленную ткань.

— Здесь только обход или вода?

— Отливная канава. Сейчас можно пройти по карнизу.

— Вы сможете?

— Попробую.

— Мне нужен ответ до канавы.

Он посмотрел вдоль стены, оценил высоту. Ника видела, что ему неприятен её тон; она сама говорила с ним как с ленивым подмастерьем. Но изменить голос пока не могла.

— Если не придётся подтягиваться левой рукой, смогу.

Они пошли через двор, где сушились пустые сети. Марк держал лампу погашенной. Ника несла сумку на боку, жестянка билась о бедро. На повороте им встретился мальчик с корзиной ракушек. Он предложил десяток за медное кольцо. Ника показала пустую ладонь. Мальчик посмотрел на её пальцы и убрал корзину подальше, словно болезнь могла перескочить на товар.

Канава отделяла стену архива от складских пристроек. Вода оставалась в ней тёмными неподвижными лужами. Карниз был широким с обеих сторон, но в середине его пересекала сломанная решётка. Ника сняла плащ и перекинула на железо, проверила правой ногой, потом протиснулась между стеной и прутьями. Нить фартука зацепилась. Она не стала тянуть, разрезала завязку ножом.

Марк проходил следом. В тот миг, когда он занёс ногу над решёткой, сверху раздался окрик.

Рыжий стражник стоял у водомерного столба. Он держал в руке короткий самострел, но не поднимал: между ним и ними проходила женщина с двумя вёдрами. За ним уже спускался второй.

— Идите! — сказала Ника.

Марк задел плечом кирпич и остановился, закрыв глаза. Она ухватила его правое предплечье, потянула. В сумке хрустнула жестянка. Они спрыгнули с карниза на настил возле пристани ремонтников, и Ника тут же провалилась ногой между досками.

Боль ударила в голень. Она дёрнулась, не смогла высвободиться. Марк опустился рядом, удержал её за пояс, чтобы она не упала дальше. Правой рукой стал отгибать доску.

— Ломайте, — сказала Ника.

Он нашёл на настиле обрезок железа, подставил под край. Доска треснула. Ника вытащила ботинок, потеряв каблук. До воды оставалось меньше локтя.

На площадке над канавой застучали сапоги. Марк поднялся, и они пошли дальше, насколько позволяла нога Ники. У ремонтного сарая стояла тележка с кольцами для бочек. Ника подхватила её рукоять и толкнула поперёк прохода. Тележка ударилась колесом в стену. Кольца рассыпались и покатились по настилу с ужасным металлическим грохотом.

Из сарая вышли двое мастеров. Один сразу начал ругаться, второй попытался собрать кольца. Ника сказала им правду — что нога застряла в настиле — и попросила не идти за ними. Объяснение получилось бессвязным, но хозяин сарая заметил самострел в руке приближающегося стражника и сам загородил дверь.

— Здесь люди работают! — крикнул он.

Этого хватило. За сараем были ворота, запиравшиеся обычным деревянным штырём. Марк выдернул его и пропустил Нику. Они затворили створки, вернули штырь со своей стороны и пошли по берегу за соляными складами.

Ника хромала. Марк не предлагал помощи до тех пор, пока она сама не взяла его под здоровую руку. Он сразу подстроил шаг, и оттого у неё с новой силой заслезились глаза. Она смотрела только под ноги, выбирая целые доски.

* * *

У Нижнего шлюза стражи не было. После утренней толчеи здесь работали двое плотников. Новая латка на раме лежала ровно, и Ника с коротким облегчением отметила, что свободная петля выдержала.

Из сторожки вышел мальчик с жёлтым мизинцем на рукавичке.

Ника остановилась. За ним шёл мужчина в засаленном жилете, а следом — Лена. Женщина держалась за его рукав. Круглое лицо обвисло от усталости, на щеке остался след подушки. Мужчина говорил с ней терпеливо, как с больной родственницей, чьего имени стыдится не знать.

— Вы с Нижней набережной? — спросил он Нику. — Стражник сказал, здесь девушка была.

— Я.

— Гер. Я торгую сукном. Сын говорит, вы читали рукавичку.

Лена посмотрела на неё с надеждой. Ника уже ненавидела этот взгляд: он требовал от рук больше, чем они могли сделать.

— Вы её помните? — спросила она Гера.

— Кажется. Когда она рядом — помню. Отвернусь, и как будто мы только познакомились. Я знаю, что женат. У меня дома женская одежда. Только на её имя никак не складывается.

— На одежде есть пометки?

— Были.

Он показал воротник, который принёс с собой. На белой ткани осталась выцветшая полоска. Ника села на ступень, разложила воротник и рукавичку. Пальцы не слушались после бегства. Она сняла кольцо со среднего, чтобы не давило на опухший сустав, и сунула в карман.

— Лена, расскажите ему одну вещь. Такую, которая между вами двумя.

Женщина кивнула. Стала говорить о крыше дома на Лозовой, где они когда-то пытались повесить желоб. Гер перестал теребить жилет. Ладонь его легла поверх её руки.

Ника прочитала в воротнике две буквы и почувствовала, как перед ней возникает вечер: человек стоит на лестнице, другой смеётся снизу, жёлтая вода переливается через край ведра. Надо было удержать это ровно, провести от ткани к словам и людям. Она говорила имя вслух, повторяла подробности. Лена распрямила плечи.

Потом Гер поднял взгляд на мальчика, который шагнул слишком близко к воде. «Сеня, назад», — сказал он. Рука оторвалась от жениной ладони.

Он повернулся обратно и смутился.

— Простите. А вы кому...

Лена согнулась. Ника ухватила воротник обеими руками так сильно, что шов начал рваться.

Марк присел рядом, поднял её локоть.

— Отпустите ткань.

— Ещё раз.

— Вы порвёте след.

Она ненавидела его и за эти слова тоже, но пальцы разжала. Воротник целиком держался на тонкой нитке. Ника положила его на колени Лене, встала и прислонилась к перилам. На ладони осталась кровь: одна из трещин раскрылась.

Марк объяснил Геру то, что говорил ей раньше: одному человеку можно задержать забывание. Для временного закрепления нужны трое, каждый с собственным подтверждением через сохранившийся след. Нельзя заменить их количеством повторений. После Большой воды вернуть связь будет почти невозможно.

— Так мы втроём, — сказал Гер. — Я, сын и девушка.

— Сын пока не удерживает имя. Он испуган. И у нас нет безопасного общего листа для этого воротника. Здесь нельзя начинать на сырой ступени.

Ника повернулась.

— Где можно?

— У Лады Мор. Через две улицы. Она иногда прячет людей до пересчёта.

Лена выпрямилась. Гер взял её за руку и на этот раз не отпускал даже когда Сеня потянул его за жилет. Они пошли вместе, мальчик впереди, показывая дорогу. Ника хотела проводить их до двери. Марк глянул на ближний мост; там показались двое стражников.

Гер проследил за его взглядом.

— Мы сами, — сказал он. — Вы уже... Спасибо.

Он не знал, за что благодарить, и Ника не знала, что ответить. Она назвала имя женщины ещё раз. Лена кивнула ей, крепко удерживая воротник и рукавичку. Дальше им предстояло искать троих, способных остаться рядом достаточно долго.

* * *

Перед тем как идти к мастерской, они свернули к дому Реннов. Ника сама предложила: нужно взять сухую одежду, немного денег из шкатулки и вещи для Тима. Марк показал, как лучше обойти открытую площадь, но на последнем перекрёстке остановился.

— Дальше вы сами. Я подожду у стены.

Она хотела возразить, потом увидела своё окно. Ставни были закрыты. Дома не происходило ничего, что относилось бы к нему. Ника кивнула и поднялась по наружной лестнице.

В комнате пахло холодной золой. На мансарду вела деревянная ступенька, которую Тим безуспешно обещал переделать с прошлого лета. Ника толкнула её ногой и услышала внутри перекат маленьких винтов. Под ступенькой брат хранил запас. Она провела по краю пальцем, вытащила конверт с монетами и положила обратно: деньги были его, даже если лежали в её доме.

На столе стояла миска с засохшей кашей. Рядом Тим оставил записку, прижав камнем: «Я у Келя. Вода в кувшине чистая». Ника прочла её дважды. Записка была написана четыре дня назад; она всё это время принимала её за список покупок. Перевернула камень. На нижней стороне брат вырезал маленькую помпу, такую же, как в чертеже.

Ей хотелось сейчас собрать его рубахи, инструменты и простыню в большой узел, отнести в пристройку и сказать, что всё поняла. Ника поняла достаточно, чтобы этого не делать. Взяла свою запасную рубаху, чулки, тёплый шарф. Из шкатулки вынула два серебряных кольца и медь. Адину квитанцию за шерсть оставила на месте. Та ничего не могла сообщить о мастерских и только рисковала потеряться вместе с остальными бумагами.

На стене висела отметка роста. Ада делала её ножом, потому что уголь стирался после побелки. Тима померили последним, в прошлую весну. Он давно был выше обеих старших сестёр, но однажды встал к косяку, потребовал, чтобы Ника проверила, и смеялся, пока она тянулась рукой. Та царапина осталась особенно кривой.

Ника приложила к ней ладонь. Дерево не было соляной бумагой, не держало казённого следа. В нём не возникло ни голоса, ни движения. Она помнила сама, без помощи своего умения. Это простое различие вдруг показалось огромным: иметь пережитое внутри, а не искать его в трещинах чужой записи.

Из соседней комнаты выглянула хозяйка дома.

— Ты где пропадала? Приходили спрашивать.

— Кто?

— Двое. В форме. Сказала, на работе. Они и ушли. Ты им должна?

— Работа казённая. Переплёт.

Женщина подняла брови. Она не поверила, но не стала расспрашивать. Вместо этого сунула Нике свёрток с сушёной мятой.

— Доре отнеси. Она просила. И сама выпей, а то опять как после горячки.

Ника взяла мяту. Хозяйка посмотрела на её ботинок без каблука, сокрушённо покачала головой.

— Надо принести человеку, который умеет чинить.

— Принесу.

— Вы все так говорите, пока не останетесь босиком.

С лестницы Ника увидела Марка. Он стоял у стены, смотрел на сток, по которому плыла щепка. Рядом два ребёнка запускали в лужу бумажную лодочку. Один попросил у него подтолкнуть, но лодка оказалась слишком далеко. Марк нашёл длинную палку, подвинул нос к струе. Дети убежали вслед за ней, даже не поблагодарив.

Ника спустилась. Он взял её узел правой рукой, и она позволила. Только шарф оставила себе. Шла рядом, прислушиваясь к вывихнутой голени. Не ожидала, что дом причинит больше боли, чем бегство по канаве. Там хотя бы было ясно, куда ставить ногу.

— Дома всё цело? — спросил он.

— Да.

Через несколько шагов она добавила:

— Уже приходили. Так что в следующий раз надо сначала смотреть на окно. Если ставни закрыты среди дня, хозяйка боится.

Он кивнул. Ника понимала, что только что включила его в своё «следующий раз», но сейчас не собиралась ни отменять это, ни объяснять. Они несли чистую одежду и мяту, и до мастерской оставалось два квартала. Дора открыла чёрный ход только после того, как Ника назвала количество петель на первом её учебном переплёте. Их было одиннадцать. Ника когда-то забыла двенадцатую и всю зиму подшивала за это счета за жильё.

— Входите, — сказала хозяйка. — Дамба с вас не выросла, уже хорошо.

Тим сидел у печи. Он вскочил, увидев ногу сестры, но остановился, когда она отдёрнула руку.

— Заноза, — сказала Ника. — И каблук сломала.

— Садись. Занозы тоже предпочитают, чтобы о них думали всерьёз.

Дора поставила чайник. Марку велела сесть у дальней стены, выставить левое плечо к свету и ждать, пока она закончит с ногой. Ника вытащила жестянку. Сумка при падении помялась, но тетрадь осталась сухой. Обрезок Ады лежал между полосами подложки, как кость в перевязи.

Дора посмотрела на него один раз и сразу отвела глаза.

— Где нашли?

Ника рассказала. О Марке пока не сказала ничего. Он сам мог рассказать, если решит. Сейчас ей хотелось, чтобы кто-нибудь просто убрал из ноги деревяшку и налил горячего.

Дора держала пинцет над пламенем. Когда Ника произнесла «поддамбовые мастерские», хозяйка резко повернула его, и кончик ударил по краю блюдца.

— Больше туда не ходите.

— Почему?

— Сгниёт всё на ваших плечах. Переходы старые, бумага сырая. Что вы там найдёте?

— Аду.

Дора вытянула занозу. Ника сжала зубы. Тим сидел на корточках рядом и смотрел на хозяйку.

— Ты знаешь эту бумагу, — сказал он.

— Конечно знаю. Я переплётчица.

— И мастерские знаешь.

Дора не ответила. Положила пинцет, замыла Никину голень. От воды на каменной тарелке пошли розовые круги.

— Знала, что там есть работа, — сказала она наконец. — Всегда была.

— Для кого? — спросила Ника.

Хозяйка посмотрела на Марка. Тот сидел неподвижно, правой рукой придерживая бинт у подмышки. Тим перевёл взгляд с одного на другую.

— Сначала поешьте, — сказала Дора.

Ника стянула полотенце с колена.

— Ты тоже будешь говорить это вместо ответа?

Дора поднялась. Её лицо стало старым, утомлённым, каким Ника редко его видела: хозяйка обычно успевала встретить чужую боль готовым распоряжением. Сейчас распоряжение кончилось.

— Я отвечу, — сказала она. — Только дайте ему до этого не умереть у моей стены.

Тим встал за чистой водой. Проходя мимо Ники, коснулся её плеча. Сам выбрал — без просьбы и разрешения. Она накрыла его руку ладонью на секунду, потом отпустила.

Глава 10 Трое у стола

Дора распорола рубаху Марка по старому разрезу и долго смотрела на рану. Ника стояла у печи, сушила тряпку и старалась не помогать раньше, чем её попросят.

— Жить собрался? — спросила хозяйка.

— Пока да.

— Тогда перестань тереться о стены. Кто перевязывал?

— Ника.

Дора взяла чистую ткань.

— Неплохо. Туго только под локтем. Левая рука к утру распухнет. Тим, принеси широкую тесьму, у нижнего ящика. Синюю не тронь, она на заказ.

Марк сидел на высоком табурете, опустив голову. От плиты ему на щёку ложился жёлтый свет. Ника смотрела на царапину у его уха, которой утром не замечала, и пыталась представить этого человека двадцатичетырёхлетним. Молодым, уверенным, шагающим рядом с её сестрой. Не получалось. Она видела только нынешнего Марка и оттого злилась ещё сильнее: когда причина боли получает живое лицо, лицо начинает мешать удобной ненависти.

Тим вернулся с тесьмой и маленькой бутылкой, которую держал за горлышко.

— От Келя. Он сказал, если будете умничать, вылить в чай.

— Спирт, — определила Дора. — Кель разве что в суп его не кладёт. Оставь здесь. На коже вокруг пройдёмся, в рану нельзя.