Дом на изнанке зимы

— Я знал Эмиля двадцать лет. Моё отсутствие выглядело бы страннее.

Нора вдруг рассмеялась коротким, сухим смехом и прикрыла рот. Потом сказала:

— Он бы всё равно нашёл повод вас отчитать.

— Уже находил. За скрипучий экипаж. У него гостям приходилось слышать чужие колёса.

На этом общий разговор кончился. Ян пошёл с Фальком к двери, но Нора задержала констебля у вешалки. Вера стояла рядом, собирая листы, и слышала, как та спрашивает о заверенной копии завещания. Нотариус должен был прислать пакет утром через день. Фальк согласился зайти на четвёртое утро, если бумаги доставят. Он хотел забрать фотографии и ещё раз поговорить о северной комнате. Нора сказала, что после похорон останется до сверки: не хочет, чтобы отчёт о её доле подписали без неё. Она обещала вечером третьего дня передать короткую записку, пришёл ли пакет. Если вестей не будет, Фальк заглянет до назначенного времени: ночной обход всё равно проходил по нижней дороге.

— Остальные тоже здесь? — уточнил он.

— До окончания проверки, — ответил Адриан. — Я не обещаю завершить её за завтра.

Фальк записал. Потом посмотрел на Веру:

— А вы?

Она могла сказать, что всего лишь художница. Могла указать на портфель и напомнить, что договор связан с одним окном. В холле за её спиной глухо звякнула скоба, и она вспомнила холодный овальный след на полу.

— Пока остаюсь. Если уеду, оставлю адрес в городе.

Констебль открыл главную дверь. На крыльцо вошёл белый воздух, пахнувший снегом и дымом. За ступенями виднелась дорога, обычная, с тёмной полосой от полозьев. Фальк спустился, обернулся и велел не проверять опасные места ради любопытства. Затем пошёл к экипажу. Вера смотрела, как он ступает по снегу, и ни один порог не мешает ему уйти.

Ян придерживал дверь.

— Могу вызвать вам извозчика. Если вы передумали.

Она поняла, что он говорит серьёзно. Никакой угрозы не прозвучало. Он даже не попытался напомнить об авансе. Именно поэтому ей пришлось сделать выбор самой.

— Я обещала закончить окно.

— Остаток получите по акту. Питание за домом, как в письме.

— А если я найду, что работа опасна?

— Вы вправе отказаться от опасной части. Я не требую нарушать договор.

Это было так разумно, что Вера почти рассердилась на собственное сомнение. Она вернулась к столу, перечитала письмо Вальдена и посчитала деньги ещё раз. На дорогу домой хватало. На оплату помощниц — тоже, если не покупать сейчас зимнее пальто. Но оставшиеся сто марок дали бы ей два месяца без унизительных мелких поручений. Она смогла бы отправить в Лайр эскиз, который всё откладывала, потому что нужно было срочно писать чужие гербы на театральных ложах.

Адриан вошёл за линейкой. Вера не стала закрывать деньги ладонью.

— Я остаюсь из-за оплаты, — сказала она.

— Хорошая причина.

— И потому, что мне интересно.

— Опасная причина.

— У вас те же?

— У меня ещё дурная привычка хотеть закончить проверку, если начал.

Он убрал линейку в чехол. Вера спросила, почему он ушёл от Вальдена. Адриан помедлил, глядя на пустую коробку цилиндра.

— Он мог не показать мне исправление, а потом требовать, чтобы я подтвердил весь узел своей подписью. Я однажды отказался. Дальше мы долго говорили о верности. После этого я открыл отдельную практику.

— Он вам задолжал?

— Деньги отдал. Это было бы проще.

Вера подумала о собственных «непременно», о письме Элле и о Норином совете. Люди охотно называли верностью чужую готовность делать их дело за свой счёт. Но произнести это вслух ей показалось слишком гладким. Она просто спросила:

— А теперь вы подпишете?

— То, что проверю. Остальное — нет.

Вера сложила монеты в кошель. С этого ответа хотелось начать свою завтрашнюю работу, хотя пока она умела лишь записать его на отдельном листе.

Матильда позвала её помочь с тканью для гроба. Просьба была такой будничной, что Вера согласилась раньше, чем поняла, куда придётся идти. Но кухарка привела её в бельевую, а не в спальню. На широком столе лежали две простыни и тёмное покрывало. Нужно было подшить край: старый шов распустился, и бахрома торчала белыми нитями.

— Знаю, у тебя работа дороже, — сказала Матильда. — Но у меня хлеб на подходе, а Нора сейчас не станет ровно шить.

— Я могу. В театре художники ещё и штопают.

— Вот видишь. А я раньше пела, теперь считаю муку. Все с лишним ремеслом.

Вера села у стола, продела нитку и свернула край. Игла была толстая, ткань плотная. Пришлось надеть напёрсток, слишком широкий на её палец. Матильда ушла к печи. В бельевой осталась Нора. Она перебирала белые полотна, проверяя метки на углах. На одном была вышита буква, неровная, детская. Она положила его отдельно.

— Я сама это шила, — сказала она. — Мать учила. Отец велел не тратить глаза на такую мелочь. Он хотел, чтобы я разбирала чертежи. Когда я разбирала чертежи, он говорил, что я ещё слишком мала, чтобы спорить.

Вера продолжала шить. Ей хотелось спросить, зачем Нора вернулась, если ей было так тяжело. Вместо этого она подвинула стул, чтобы та могла сесть.

Нора не села. Подошла к узкому зеркалу, поправила воротник, потом вдруг стала вытаскивать шпильку. Вера увидела, что одна прядь была туго защемлена и тянула кожу.

— Дайте, — сказала она.

Нора послушно повернулась. Вера освободила прядь и заколола волосы заново. Без слов это было проще. Чужое горе не требовало от неё хорошей реплики. Ему понадобились две шпильки и рука, которая не дёргает.

— Я не знаю, как вести себя завтра, — сказала Нора. — Если не плакать, все подумают, что радуюсь. Если плакать, получится, будто я простила ему всё за один вечер.

— Кто будет смотреть?

— Я сама.

Вера вернулась к шву.

— Тогда можно решить завтра. Я обычно узнаю, как буду вести себя, уже после того, как повела.

Нора тихо засмеялась и наконец села. Несколько минут они работали рядом: одна шила, другая подрезала выбившиеся нитки маленькими ножницами. Вера рассказала о матери, которая любит поправлять чужие подолы даже на улице. Нора — о работнице прачечной, умеющей по одному воротнику определить, где человек провёл вечер. Ничего об отце. Когда край был готов, они вместе свернули покрывало.

У самого нижнего полотна Вера заметила серый прямоугольный отпечаток. Как от холодного камня на сырой ткани. Нора быстро закрыла его другим краем.

— Это старое. Пойдёт под низ.

Вера не стала всматриваться. Она пришла помочь со швом, и ей казалось жестоким превращать каждую простыню в вопрос. Только позже, вернувшись к своим краскам, она вспомнила, как ровно лежала пыль на северном полу, и подумала, что у старых вещей бывают новые следы. Эту мысль она не записала. Ей пока было нечего сказать, кроме того, что увидела серое на белом.

Глава 7 Хозяйственное распоряжение

К вечеру Вера узнала, что дом тратит на тряпки больше, чем театр на паруса. Это открытие началось с просьбы о чистой ветоши для стекла. Матильда выложила перед ней пять свёртков, велела не брать пятый, потому что тот идёт на лампы, затем раскрыла книгу и провела пальцем по расходам. В каждой строке стояли не только сумма и товар, но и тот, кто унёс его со склада.

— Иначе один человек берёт тряпку, второй ещё одну, а третий говорит, что тут всегда берут сколько хотят. К концу недели полотенца висят на железе, а я вытираю стол передником.

Вера узнала свои мастерские. Она попросила самый дешёвый свёрток и расписалась в книге. На соседнем листе были расходы за последние дни: свечи, войлок, чистое бельё, масло, два воза угля. Против одной строки — «грунт, серый, для сев. пола» — дата была замазана. Матильда перехватила её взгляд.

— Пролила воду. Не загадка.

— Когда грунт брали?

— Ян забирал. Может, за неделю до смерти хозяина. Может, раньше. Я не всякий раз записываю в тот же час. На закваску отвлеклась, а к вечеру забываю, что было утром. Потому и держу здесь клочки.

Она показала булавку, на которую были нанизаны записки. Вера не могла отличить дату заказа от даты выдачи и не стала притворяться, что может. Но попросила сохранить клочки. Матильда посмотрела на неё, потом сняла их все вместе и положила в пустую банку.

— Это из-за констебля?

— Из-за того, что потом мне понадобится знать, чем покрыт пол.

— Вот так и скажи ему, если спросит. А то у нас всё хотят чинить со слов.

Тео сушил у печи свой рукав. Он принес две коробки с цилиндрами, найденные в верхнем шкафу. Одна была пустая. В другой лежал цилиндр с бумажной лентой: «Хозяйство. Варосу». Тео тронул воск, наклонил к свету, поморщился.

— У него трещина? — спросила Вера.

— Край затёрт. Дядя сам брал не за те места. Послушаем, пока не стало хуже.

— В кабинете, — сказала Матильда. — Крошки на столе для воска не полезны.

Они пошли втроём. Ян сидел за столом с раскрытыми бумагами. При виде коробки он поднялся и сразу освободил место у прибора. Вера отметила готовность, но не нашла в ней ничего необычного: запись была адресована ему. Тео завёл пружину, очень осторожно поставил иглу. Матильда осталась у двери. Её руки были заняты полотенцем, которое она всё складывала пополам.

Голос Вальдена зашипел в трубе.

«Варос. По хозяйству. До зимней сверки все расходы вести отдельно. Не передавать ключей без записи. Мастерам предоставить всё необходимое. Дом…»

Раздался мягкий стук. После него голос пошёл чуть выше.

«…сохранять в нынешнем составе. До принятия решения никаких отдельных действий с участками. Отчёт представить мне».

Тео поднял иглу. Вера ждала продолжения, но цилиндр кончился. Ян закрыл папку.

— Вот распоряжение. Я не мешаю проверке. Я не могу допустить, чтобы каждый исправлял свою часть без общего плана.

— Это разумно, — сказала Вера. — Он записал до того, как позвал меня?

— Точной даты на коробке нет.

Матильда подняла голову.

— А он тут не кашлянул?

— Вы слышали, — ответил Ян. — На таких записях много шумов.

— Мне показалось, слово съехало. Как когда певец догоняет музыку после вдоха.

Тео вернул цилиндр на ладонь, осмотрел край. В жёлтом воске шла тонкая черта. Он сказал, что на стыке могла быть трещина, которую заполнили при починке. Саму дорожку нужно смотреть при хорошем свете. Сейчас же не стоит гонять иглу по одному месту: от этого оно станет ещё хуже.

— Я утром посмотрю, — сказал он.

Ян попросил оставить коробку в кабинете. Распоряжение касалось хозяйства, и до выяснения состояния носить его по дому не следовало. Тео с лёгкостью согласился. Вера почувствовала досаду, но не могла назвать причину. Она сама только что просила беречь первую запись.

Матильда вернулась на кухню. Тео ушёл за лупой. Вера осталась у стола с ветошью под мышкой. Ян заметил её взгляд на бумагах.

— Садитесь. Вы имеете право знать, в каком доме работаете.

Он повернул к ней лист оценки. Сумма внизу была так велика, что Вера сначала приняла две последние цифры за дробь. Ян пояснил: большая часть цены приходилась на исключительное пользование схемой переходов. Земля и обстановка стоили меньше. Покупатель не хотел содержать музей Вальдена. Он намеревался перенести некоторые узлы в другой дом и использовать их для частных поездок.

— Это возможно?

— При правильном расчёте. В этом и ценность. Он платит за готовое решение, за годы проб.

— А сами комнаты? Их тоже повезут?

— Они остаются на местах. Меняется доступ. Как если купить мост, а не реку.

Вера посмотрела на окна, на тёмные грани стола. Дом, который поразил её утром, вдруг стал складом деталей. Человек мог купить чужой путь к горному воздуху и распорядиться, чтобы другие шли туда по дороге. Это было законно, как покупка театра, после которой актёры перестают входить со двора.

Ян показал второй лист. В нём значилась его доля от будущей сделки и возмещение накопленных расходов. Он не прятал цифр.

— Вам кажется, я наживаюсь на смерти? — спросил он.

Вера поняла, что ей предлагают либо оправдать, либо обвинить. Она выбрала точность.

— Я не знаю ваших расчётов.

— Двадцать лет я нанимал людей, искал топливо, договаривался с соседями. Эмиль менял замысел и считал, что остальное устроится. Оно устраивалось. За это тоже полагается плата.

— Разумеется.

— Но если участки разойдутся по разным владельцам, готовая схема перестанет иметь цену. Ни один покупатель не станет платить за право каждый раз спрашивать три разрешения.

Он сказал это с усталостью, и Вера неожиданно увидела в нём человека, которому знаком тот же недобрый счёт: сколько труда уйдёт в прошлое, если начальник передумает в последнюю минуту. Она сама два дня писала лестницу для сцены, а утром режиссёр захотел вместо неё пустую стену. Но лестница стоила восемь марок. Здесь за поворотом мысли хозяина лежала чья-то жизнь в двадцать лет.

— Нора хочет разделить?

— Она ещё не решила, чего хочет. Не следует говорить за неё.

Он мягко вернул её же правило. Вера кивнула. На нижнем краю листа был штамп конторы займов. Она знала такой: театр закладывал там будущие сборы. Рядом с долей Яна была рукописная помета о погашении. Управляющий перевернул бумагу, прежде чем она успела разобрать дату.

— Я покажу это оценщице целиком, — сказал он. — Вам достаточно знать: деньги на ваш заказ не зависят от продажи. Они уже выделены. Я не прошу вас подписывать ничего лишнего.

Из коридора донёсся голос Норы. Она требовала счета на уголь, которые Ян обещал ещё днём. Он собрал папку, но лист о своей доле оставил отдельно, под стеклянным грузом. Вера помогла подхватить выпавший конверт. На нём не было марки, только надпись: «К рассвету. Лично». Она вернула его без вопроса. В доме, готовившемся к сверке, почти любая записка могла быть адресована к рассвету.

После его ухода Вера вернулась к фонографу. Коробка со вторым цилиндром стояла на полке у запертого бюро. На столе лежала лупа Тео, но его самого ещё не было. Она не взяла коробку. Вместо этого достала первую запись и сравнила бумагу этикеток. Та же рука, похожие чернила. Разные люди могли наклеить этикетку на починенный воск, и ни одна красивая догадка не заменила бы проверки.

Вошла Инга с тёмной шалью на плечах. Ей удалось устроить место для пластинок в чулане, но вода там быстро остывала. Она шла за лампой и раздражённо говорила сама с собой. Увидев Веру, остановилась.

— Вы тоже потеряли свет?

— Скорее порядок.

Они вместе подняли коробки со стула. Инга увидела предварительную оценку, оставленную под грузом, и нахмурилась.

— Это не окончательная цифра. Он уже показывал её?

Вера рассказала о разговоре. Инга попросила повторить фразу об исключительном пользовании схемой. Затем сняла с листа номер и записала его у себя.

— У меня другая оговорка к этой сумме. Покупатель должен получить права на документацию. Пока не доказано, что их вообще можно передать в полном объёме.

— Завещание?

— И распоряжения собственника. Я не юрист. Но я умею читать, когда к цене пришита тонкая нитка.

Она не стала обсуждать Яна, лишь вернула лист точно туда, где он лежал. Потом попросила Веру помочь перенести таз с тёплой водой. Вместе они донесли его до чулана. Инга закрыла дверь и предупредила, что некоторое время не сможет отвечать. За стеной послышался плеск. Никакого чуда, проявляющего истину на воздухе: нужна была темнота, посуда и работа, за которую ни один богатый дом не хотел платить отдельно.

Вера вернулась на кухню за ужином для Адриана. Он всё ещё сидел у окна павильона. Матильда положила на поднос хлеб и горячую похлёбку, потом остановила её.

— Ты не обязана кормить геометра.

— Я иду туда работать.

— Тогда и себе положи. У нас в хоре одна певица всегда говорила, что голодна только её соседка. Соседка потом толстела, а она падала на репетиции.

Вера добавила вторую тарелку. Матильда удовлетворённо кивнула и вернулась к счётной книге. В банке у лампы торчали сохранённые записки о грунте.

— Вы слышали что-нибудь ещё в той записи? — спросила Вера.

Кухарка не ответила сразу. Подвинула банку от жара, закрыла книгу.

— Слышала, как он дышит. Всю жизнь слушаю, как люди берут воздух. Там перед словом «сохранять» он будто уже выдохнул, а слово всё же пошло. Может, прибор. Может, я устала. Не буду тебе врать.

Вера подняла поднос. За дверью громко засмеялся Тео, отвечая на какую-то сухую реплику Норы. Дом начинал обычный вечер, и в нём можно было почти забыть о северном холоде. Она пошла к работающему окну, считая ступеньки и стараясь не пролить обе тарелки сразу.

На повороте она встретила Нору с кипой счетов. Верхний лист сполз прямо в похлёбку. Вера отступила, но край бумаги всё же намок. Нора выхватила его, посмотрела на бурое пятно и так выразительно вздохнула, что обе невольно засмеялись.

— Это оплата за соль, — сказала Нора. — Теперь хотя бы ясно, где она.

Они поставили поднос на подоконник. Нора разложила листы, промокая мокрый край своим платком. Вера предложила ветошь, но та отказалась: на ней мог остаться лак. Ей и это было знакомо. В прачечной нельзя вытереть чистое чем попало, даже когда всё вокруг спешит.

— Ян прав насчёт продажи, — сказала Нора вдруг.

Вера не ответила. Не знала, должна ли согласиться или ждать продолжения.

— Я не потяну этот дом. Тео тем более. Если начать содержать его из прибыли прачечной, к весне у меня не будет ни дома, ни прачечной. Но отец приучил меня ждать: вот сейчас он назовёт условие, и окажется, что цена помощи — я сама.

Она вынула из пачки маленький листок. На нём стояла давняя сумма — втрое меньше той, которую Вера получила сегодня.

— Когда я начинала, он предложил дать мне на котёл. Если буду приезжать каждое воскресенье. Потом добавил: субботу тоже, потому что воскресенье занято работой. Я отказалась. Ян считает, что я гордая.

— А вы?

— Я просто не хотела сдавать выходные вперёд на всю жизнь.

Вера посмотрела на своё блюдо. Она знала, что легко пообещала бы воскресенья, а потом искала бы способ не приехать, болела бы от каждой поездки и злилась на человека, которому сама дала право ждать. Норина прямота казалась грубой лишь до тех пор, пока не приходилось считать цену собственной любезности.

— Мне сегодня дали два адреса в Лайре, — сказала Вера. — Я ещё ничего не получила, а уже думаю, кому что обещать на дорогу.

— Сначала спросите, сколько там платят.

— Это так скучно звучит.

— Зато ответ бывает занимательный.

Нора убрала счета. Соль высохла волнистым пятном. Прежде чем уйти, она взяла с подноса один ломоть хлеба и спросила, можно ли. Вера кивнула. Через несколько шагов Нора вернулась и положила рядом маленькую грушу из своего кармана.

— Из города. Тут одни сушёные. Только господину Керну не говорите, что я хожу с плодами на случай обмена.

— Он архитектор. Он оценит запас.

Вера пошла дальше уже медленнее. Поднос стал легче на ломоть и тяжелее на грушу, а разговор почему-то лишил её желания оправдываться за деньги, которых она честно ждала.

Глава 8 Четыре точки

Адриан нашёл место для обеих тарелок, не убрав ни одной нужной вещи. Он сдвинул деревянный брусок, поставил на него чертёж, прижал углы линейкой и сел на низкий ящик. Вера заняла скамью у стола. Рядом сохла проба на стекле. За настоящим окном лес уже почернел, но его верхний край ещё держал бледную полосу неба.

— Нора прислала грушу, — сказала Вера.

— Мне или вам?

— Нам. Но это следует принять как запас крепёжного материала.

Он посмотрел на маленький плод и очень серьёзно кивнул.

— Неправильная форма. Придётся съесть.

Он разрезал грушу на четыре части. Нож был складной, с поцарапанной деревянной ручкой. Две лучшие четвертинки он подвинул Вере. Она вернула одну и забрала ту, на которой осталось пятно. Он заметил, но не стал повторять обмен. Ей понравилось, что для него забота не была соревнованием.

Они ели молча. Вера только сейчас поняла, как проголодалась. За день она успела испугаться двери, замёрзнуть, лезть по лесенке и говорить с констеблем, а в памяти всё это было похоже на одно длинное ожидание. Горячая похлёбка разъединила события. Теперь у каждого появился свой час, свой вкус и своя причина.

Когда посуда опустела, Адриан отнёс её за дверь, а Вера поднесла пробное стекло к раме. Старый слой она сняла лишь на узкой полоске. Новая линия лежала точнее, но краска ещё была слишком яркой для сумерек. Если сейчас судить по ней, можно испортить дневное положение. Она закрыла половину пробы белым листом и стала смотреть попеременно на стекло и на вид за ним.

— Мне нужен постоянный свет из комнаты, — сказала она. — Не в окно. Чуть выше.

Адриан поднял лампу. Тень его руки легла на дерево. Вера покачала головой, показала, куда встать. Он переставил лампу на полку и отошёл. Теперь блик с нижнего ребра исчез. Она дала ему нить и попросила натянуть между двумя метками, которые поставила днём.

— Держите так. Я попробую на глаз. Потом вы измерите.

— А если не сойдётся?

— Тогда я постараюсь не говорить, что у вас неверный метр.

Он улыбнулся. Она провела первую линию, отступила, присела, выпрямилась. Скамья скрипнула под ней. Адриан хотел придержать край, но она показала на ножку: та стояла в канавке пола. Он молча подложил тонкий клин. Вера снова поднялась. Теперь они уже знали достаточно о работе друг друга, чтобы не объяснять каждое движение.

За окном чёрная балюстрада совпала с нарисованным ребром. Вера не стала радоваться сразу. Закрыла один глаз, потом другой. Сдвинулась к краю комнаты. На два шага вправо линии расходились, как и должны были: любая точка зрения имеет своё место. Но у рабочего знака на полу, где находился зритель, камень был цельным.

— Смотрите.

Адриан встал на знак. Некоторое время смотрел молча. Затем приложил отвес к накладке и проверил просевшую опору. Новая прокладка держала ровно. Он записал размер и повернул запорный винт на четверть.

Треск получился такой слабый, будто лопнула сухая нитка. Сквозняк под створкой сменился ровным холодом. Вера протянула ладонь, остановив её у самой щели. Воздух шёл оттуда; окно по-прежнему открывалось на настоящий павильон. Они не создали ни гор, ни ночи. Просто заставили два края держаться вместе без ложного смещения.

Она засмеялась с облегчением.

— А теперь вы скажете, что всё сделал кусок дерева под планкой.

— Он многое сделал. Но его никто не собирается просить расписаться в акте.

— Напрасно. Дерево не спорит с заказчиком.

— Пока не поведёт от сырости.

Они прикрутили внутреннюю раму. Вера подписала на обороте пробы дату и состав смеси, оставив отдельную пометку, что окончательное принятие возможно при дневном свете. Адриан проверил дверь в сам павильон и оставил её под скобой. На рисунке комната казалась тёплой, но стоит открыть лишнюю щель — и столбик воды в стакане замёрз бы за ночь.

Потом работа кончилась. Не весь заказ, даже не всё окно, но дело этого вечера. Вера не сразу нашла, куда деть руки. Она вымыла кисть в маленькой банке, завернула её в тряпку и вдруг почувствовала, что устала настолько, что ещё час могла бы бестолково исправлять уже хорошую линию.

Адриан сидел на своём ящике и чистил лезвие ножа.

— Вы всегда хотите закончить сегодня? — спросил он.

— Если завтра кто-нибудь может передумать, то да.

— И часто передумывают?