Дом на изнанке зимы

— В театре это входит в работу. Только платят за новые мысли одному человеку, а переставляют стены другие.

Она рассказала про «Лодку», про долг труппе, про Эллу, которая умеет мешать серую краску так, что она не становится грязью. Про Марту, у которой смешной смех, зато она может за утро написать шестьдесят одинаковых кирпичей и не начать ненавидеть дом. Ей было приятно говорить о помощницах как о мастерах. Обычно о них спрашивали, только когда нужно было срочно найти дешёвые руки.

— Вы хотите вернуться туда? — спросил Адриан.

— Я хочу получить то, что мне должны. Вернуться — не знаю. В Лайре есть большая сцена. Там задник виден с галереи целиком, без трубы посередине. Я видела зал один раз. Представляла, как сделала бы свет на воде. Уже третью зиму представляю.

— Подавали работы?

— Сначала не было денег на хорошую бумагу. Потом был сезон. Потом я решила, что ещё не готова. Если долго ждать, эти три причины отлично меняются местами.

Она смутилась собственной откровенности. Нужно было сказать что-то смешное, но Адриан не дал ей спешно закрыть разговор.

— У вас есть эскиз?

— Дома. Почти.

— Что значит «почти»?

— Написано всё, кроме того, на что будут смотреть.

Он кивнул, будто понял слишком хорошо.

— У меня мастерская в Бревене. Два окна во двор, одно на улицу. Я снял её на год. Ещё ни разу не работал за передним столом: всё время чужие выезды. Купил стул, на который хотел садиться по утрам. Теперь кладу на него чертежи.

— Вы хотите большой заказ?

— Небольшие. Сразу несколько. Лестницу, у которой виден каждый гвоздь. Крышу над мастерской, где хозяин платит за сухой пол. Окно без тайного хода. Может быть, школу, если найдётся человек, согласный показать мне все свои бумаги.

Она посмотрела на красивую сложную раму и поняла, что он не хвастается скромностью. Ему хотелось знать границы своего дела. После дня в этом доме это было вполне взрослое желание.

— Значит, в Лайр не собираетесь?

— Нет. Там я уже работал. Слишком много людей, которые ищут имя, а не расчёт. В Бревене тоже хватает. Но там я могу дойти до реки пешком.

За окном зашумел ветер. Вера представила путь из Бревена в Лайр: два дня почтовой дорогой, расходы, холодные станции, обед, который приходится доедать на ходу. Это был простой разговор двух мастеров, ещё ни к чему не обязывавший. И всё же расстояние между их будущими вдруг получило длину. Ей стало жаль, хотя сожалеть пока было не о чем.

Адриан поднялся и начал закрывать баночки. Она показала, какие крышки нельзя закручивать плотно, пока не остыло. Их пальцы встретились на одной жестянке. Он отнял руку не резко. Вера закончила с крышкой, а потом ещё несколько секунд смотрела на своё запястье, будто там остался след краски.

— Я сегодня говорил с вами грубо, — сказал он.

— Про поднять человека?

— Да.

— Вы были неправы. Это не совсем то же, что грубо.

— Я был и тем и другим.

Вера взглянула на него. В театре извинение обычно занимало целую сцену, в которой следовало сначала признать, как тяжело извиняющемуся. Здесь хватило двух фраз.

— Принято. Я тоже нарочно сказала про дешёвые ряды. Хотела вас уколоть.

— У вас получилось.

— Тогда и моя работа принята.

Они рассмеялись. За дверью послышалось тихое покашливание. Тео принёс коробку для стекла и сообщил, что Матильда велела всем прекратить труд до того, как у неё кончится терпение. Он задержался у рамы, восхищённо провёл взглядом по совмещённому камню.

— Дядя бился с этим месяц. Говорил, что окно вредничает.

— Кусок дерева просел, — сказал Адриан.

— Я так ему и говорил бы. Но он предпочитал окно.

Тео принёс ещё и первую запись: снял её с полки в кабинете, как просила Вера, и положил в деревянную укладку с мягким ложем. Она проверила этикетку. Именно тот цилиндр, с её именем. Вторую коробку Тео оставил у Яна. Сказал, что утром осмотрит шов, если сумеет выпросить кабинет без людей, которым нужны то печать, то счёт, то покойный голос.

Они погасили лишние лампы. Адриан проводил Веру только до западной лестницы и остановился там, где расходились коридоры. Она могла бы предложить чай у себя, но её комнату занимало море на полу, да и предложение оказалось бы слишком поспешным. Вместо этого она сказала:

— Утром проверим при свете. До похорон.

— Да. Я буду здесь к восьми.

Он не пожелал ей снов, не взял за руку. Просто подождал, пока она поднимется на верхнюю ступень, и ушёл в другую сторону. Вера задержалась у перил на миг дольше, чем следовало, затем отперла свою дверь.

В комнате пахло высыхающим картоном. Море было цело. Она поставила цилиндр на холодную полку у окна, вдали от печи, и записала время. Потом вынула письмо матери, оборот ещё оставался белым. Написала: «Заказ странный, но платят. Помощницам отправлю утром. Не волнуйся». Подумала и зачеркнула последнее. Мать всё равно будет волноваться, но, по крайней мере, ей не придётся считать это нарушением просьбы.

Вера вымыла лицо, погасила лампу и легла. Железная ставня почти не пропускала свет. Внизу закрывали двери, шуршала щётка, Матильда негромко напевала. Где-то в другой части дома Ян проверял замки. Ключи не звенели. Она знала о его шаге лишь по короткой паузе у каждой двери.

Через несколько минут она всё же встала и снова зажгла лампу. Сон можно было отложить ещё на четверть часа. В портфеле оставался лист хорошей бумаги, который она берегла для чужой срочной просьбы. Она положила его на стол, прижала чашкой и нарисовала край сцены в Лайре по памяти.

Зал она видела летом, с последнего ряда, за очень широким плечом соседа. На сцене шёл скучный спор о наследстве, но свет лежал на досках так, что актёры казались ближе, чем были. Вера тогда зарисовала лишь портал. Теперь попробовала восстановить вид снизу. На листе возникли лестница, вода, две узкие лодки. Сначала она дала им слишком большие борта. Стерла. Второй набросок вышел легче.

Это не был обещанный столице великий эскиз. Никто не ждал его к утру, никто не выделял на него ни марки. Она могла скомкать бумагу или отложить на год. Именно эта свобода почему-то пугала сильнее срочного заказа. У чужого окна были размеры и цена. У собственного замысла — только её желание.

Вера поставила над лодкой маленький фонарь. Подумала о том, как блеск от него мог бы перейти на лицо актёра, и написала сбоку: «Проверить ткань, тёплый свет снизу». Потом долго выбирала, оставить ли пустое небо. Хотелось заполнить его, чтобы работа казалась богаче. Она убрала карандаш. Пустота держала движение лодки лучше любой красивой тучи.

На соседнем листе она набросала низкий ящик, на котором сидел Адриан. Отдельно — руку над линейкой. Рисунок получился слишком узнаваемым. Вера закрыла его письмом. Через минуту открыла снова и дорисовала край рукава. Она никому не обязана была показывать эту страницу.

Охра на манжете оставила след на столе. Вера стёрла его влажной тряпкой и обвела ногтем едва заметную выбоину в дереве. Здесь раньше тоже работали. Возможно, человек, которому не платили вовремя. Возможно, тот, кто сидел с чашкой и не мог решить, стоит ли отправлять свой рисунок. От этой простой мысли комната стала ещё немного своей.

Она убрала новый лист в портфель отдельно от заказа. На обороте написала адрес мастерской, названной Ингой. Теперь он был связан с вещью, которую можно отправить, а не только с надеждой на следующий сезон. После этого лампу удалось погасить с первого раза. Она вернулась под одеяло. Сон пришёл не сразу. Вера думала о северной комнате и о том, что утром на свежем воздухе всё, возможно, покажется менее важным. Потом вспомнила взгляд Адриана, когда он сказал о своём стуле. Почему-то именно пустой стул в маленькой мастерской не давал ей забыть, что после этой работы у каждого из них начнётся отдельная жизнь.

Глава 9 Дорога к кладбищу

Утром окно выдержало свет. Вера стояла на отметке, держала чашку с остывшим чаем и смотрела, как бледная балюстрада совмещается с тонкой линией на стекле. На краю пробы остался мазок, заметный вблизи. Она хотела стереть его, но Адриан остановил руку.

— Это край поля. В рабочей точке его не видно.

— Я всё равно знаю, что он есть.

— Тогда оставьте себе на память о пределах совершенства.

Он был выбрит, в чистой рубашке. Чёрный жилет делал его строже. Вера вдруг заметила, что на ней рабочее платье и охряный манжет. Она допила чай, приписала к пробе время проверки и пошла переодеваться. У дверей спальни её ждал Тео. Он держал чёрную ленту и никак не мог завязать её на рукаве так, чтобы узел не походил на детский бант.

— Облака получались лучше, — сказал он.

Вера помогла. Под его лёгкой шуткой чувствовалась бессонная ночь. Он спросил, нужно ли снять шляпу заранее или уже на кладбище. Вера сказала, что не знает местного обычая. Тео кивнул с таким облегчением, словно чужое незнание позволяло и ему не изображать опытного человека.

Внизу готовили гроб. Вера остановилась в холле и стала ждать, пока вынесут. Нора вышла из основной спальни с Матильдой. На руках у кухарки лежало сложенное бельё, поверх — старое покрывало, которое они подшивали вечером. Нора несла только одну белую простыню. Край свисал и волочился по полу; Вера подхватила его, не раздумывая.

— Спасибо. Я отнесу в бельевую, — сказала Нора.

— Давайте помогу.

В узкой комнате они разложили ткань на столе. На углу виднелась детская вышивка — та самая неровная буква, которую Нора показывала вчера. Ниже шёл серый след с короткой красной чертой. Вера узнала пятно, быстро закрытое другим краем. Сейчас его было видно целиком. Оно состояло не из одного прямоугольника, а из нескольких полос, как будто мокрую ткань прижимали к доскам и передвигали.

— Это с кровати? — спросила Вера.

Нора держала край, глядя в сторону двери.

— Матильда сняла в то утро. Я вчера нашла в мешке, пока выбирала чистое.

— Из основной спальни?

— Оттуда принесли. Но само бельё северное. Мы с матерью разметили его разными стежками. Для холодной комнаты брали плотное. Отец не любил, когда всё путали.

Вера провела взглядом по красной черте. Не тронула. На её рисунке была такая же отметка у ножки кровати. Красный плотницкий мел имел особый жирный край; на ткани он расплылся чуть иначе. Она не могла доказать, что это тот же мел. Просто таких совпадений стало на одно больше.

— Здесь раньше стирали пол? — спросила она.

Нора резко посмотрела на неё.

— Этой простынёй? Нет.

Вера сразу объяснила, что не обвиняет никого в небрежности. Холодная комната, сдвинутый ковёр, серое покрытие — она пытается понять, зачем северное бельё оказалось в основной спальне. Нора медленно отпустила край.

— Отец мог велеть принести. Ему нравились именно эти простыни. Но Матильда сказала, что они были сырые, когда она их сняла. Я думала, это от воды. Когда человек умирает, вокруг всё моют.

Из холла позвали. Нора сложила ткань, на этот раз пятном наружу, и положила на верхнюю полку.

— Не отдавать в стирку, — сказала она Матильде у дверей. — До вечера.

Та посмотрела на них обеих, кивнула и пошла за пальто. Никто не стал обсуждать это возле гроба. Вера была благодарна за молчание. Ей предстояло идти на похороны человека, о котором она знала больше по вещам, чем по лицу.

Главная дверь открылась на крыльцо. Снег был рыхлый, на краю ступеней его присыпали золой. Мужчины из города, нанятые для похорон, вынесли гроб и поставили на сани. Ян проверил ремни, дал вознице указания. Он выглядел усталым. Пальто было старое, но хорошо вычищенное; на рукаве осталась белая нитка. Вера сняла её, прежде чем успела подумать. Управляющий поблагодарил и открыл ей место в экипаже.

Дорога шла между низкими оградами. Вдоль канав торчали прошлогодние стебли, над ними висел туман. Вера смотрела на колею и с каждым поворотом убеждалась, что усадьба стоит в настоящей местности, среди настоящих соседей. Мальчик у ворот махнул Тео, тот поднял руку и тут же смутился. На маленьком мосту пришлось подождать телегу с сеном. Возница похоронных саней попросил дорогу; хозяин телеги снял шапку и осадил коня, не задавая вопросов.

На кладбище уже был Фальк. Он стоял у ограды с двумя мужчинами из городской управы. Никаких торжественных стражей, только люди, знавшие покойного по долгам, заказам и старым спорам. У Норы дрожала перчатка. Вера хотела взять её под руку, но та сама сунула ладонь в сгиб локтя Матильды. Это было вернее.

Служба оказалась короткой. Священник говорил о труде и о том, что остаётся после человека. Вера смотрела на глину, на снег у края могилы, на чёрную ленту Тео. Оставалось многое: дом, письма, слишком холодная комната, чужая обида, заплаченный аванс. Она не могла соединить всё это в хорошую речь. Вероятно, поэтому речи и поручали людям, которым не нужно было разбирать счета.

Нора подошла к краю после остальных. Ничего не сказала. Положила маленькую ветку ольхи, которую сорвала у крыльца. Ян шагнул к ней, но остановился. Матильда стояла чуть позади, беззвучно шевеля губами. Вера не знала, молится она или поёт про себя; спрашивать было бы нелепо.

Когда стали расходиться, Фальк подошёл к Норе. Подтвердил, что запрос врачу отправлен. Ответ может прийти позже завещания. Он попросил не связывать отсутствие скорого ответа с чьей-то виной. Нора выслушала и сказала о северной простыне. Вера показала красную черту на своём рисунке. Констебль попросил оставить ткань сухой, не тереть и не добавлять к следам собственных пометок. Доказательством переноса тела одна простыня не была. Но он запишет её происхождение отдельно.

— Вы вернётесь все? — спросил он.

— Я заеду в прачечную, — сказала Нора. — Потом в дом.

— Я на почту, — сказала Вера. — С ними же.

— Тогда до четвёртого утра. Если понадобится раньше, пришлите записку с мальчиком. Адрес знаете.

Вера ещё раз посмотрела на дорогу. Можно было сесть в городской извозчик, довезти портфель до театра, отдать помощницам деньги лично и больше не возвращаться. Пока существовал этот выбор, остаться не казалось подвигом. Она просто не хотела бросать вещь в середине, а теперь у неё были вопросы, которые не помещались в первоначальную смету.

В прачечной пахло паром, мокрым льном и горячим хлебом. Нора сразу изменилась: сняла шляпу, проверила котёл, спросила, пришёл ли заказ из гостиницы. Её работницы не стали обнимать её всем составом. Одна молча поставила чашку, другая дала книгу, третья пожаловалась на треснувшую ручку корзины. Вера поняла, почему Нора любит это место. Здесь соболезнование могло выглядеть как продолжение дела, которое человек выбирал сам.

Нора выдала плату, оставила распоряжения до следующего вечера и поправила мальчику передник. Вера дождалась у двери. Потом они пошли на почту. Вера отправила деньги Элле и Марте, каждый перевод — на своё имя, с точной суммой. В записке не было ни премии, ни обещания вернуться знаменитой. Она написала, за какие недели платит, и попросила прислать расчёт за остаток. Когда служащий поставил печать, у неё разом стало меньше денег и меньше тяжести в груди.

Они купили нитки, мыло и свечи для Матильды. Нора сама несла пакет, не позволяя завернуть его в ещё одну ненужную бумагу. По дороге к саням Вера спросила, хочет ли та остаться в городе. Нора покачала головой.

— Сейчас я буду думать о доме даже здесь. Лучше пойму, что там происходит. Потом уеду. И дверь должна остаться там, где я её оставлю.