Дом на изнанке зимы

Георгий Прост

Дом на изнанке зимы

Часть I

Чужая работа

Глава 1 Цена окна

Картон с морем лежал в снегу лицом вниз. Извозчик держал его за угол и говорил, что это уже второе место багажа, а за второе место нужна доплата.

— Там нет багажа, — сказала Вера. — Там море. Весь ваш возок в него бы вошёл.

— Тогда за большой груз.

Она стояла по щиколотку в снегу и сжимала два медяка. Ехать с ней на холм он согласился за шесть. Четыре она уже отдала, ещё два держала до конца пути, как учил отец. Отец был хорошим портным и плохим знатоком извозчиков. Тот, кого он удержал от обмана двумя медяками, видимо, был редким честным человеком.

— Вы же видели, что я везу.

— Но не знал, что оно так велико.

— Оно не выросло по дороге.

Извозчик взял картон выше. С края сошёл пласт мокрого снега. Вера бросилась ловить лист, нога ушла в яму, и она села на свой сундук. Человек у дверей дома кашлянул. До сих пор она принимала его за тёмный столб под навесом.

— У госпожи Лоран заказ оплачен с доставкой, — сказал он. — За большой груз рассчитаетесь со мной. Пожалуйста, внесите его в сени.

Извозчик сразу перестал быть судьёй и стал работником. Взял море бережно, прижал к груди и прошёл мимо Веры. Она встала, вытерла перчатку о юбку и подобрала портфель с кистями.

— Ян Варос, управляющий. Мы ждали вас к полудню.

— Мост ждал починки, лошадь — овса. Я была единственной, кто не ждал ничего и хотел ехать.

Он улыбнулся ровно настолько, насколько позволяла служба. У него были круглое лицо, короткие седеющие волосы и очень чистые руки. На левой он носил перстень без камня. Ключи на кольце не звенели: между ними лежали кусочки кожи.

— Письмо дошло?

Вера вынула конверт. На плотной бумаге было бурое пятно: в дороге в него завернули стакан чая, и теперь подпись Эмиля Вальдена была словно в рамке.

— Шесть недель назад. Двести марок, половина по приезде, половина по принятии росписи. Никаких устных добавлений к смете.

Она сказала последнее с лёгкой улыбкой, чтобы управляющий не счёл её трудным человеком. Она умела произносить условия так, будто извинялась за них. В театре этим пользовались.

Ян прочёл письмо, хотя, судя по взгляду, знал его наизусть.

— Всё верно. Мне нужно сказать вам до начала работы: господин Вальден умер.

Мокрые кисти в портфеле тихо стукнули о банку. Вера подумала о ста марках, которые так и не успела получить, и только потом — о старике, написавшем ей длинное, странно увлечённое письмо. От этой очереди мыслей ей стало стыдно.

— Когда?

— Три дня назад. Ночью. Сердце, по заключению доктора. Похороны завтра.

Она посмотрела на дом. Из одного окна лился жёлтый свет, в другом горела белая полоса, похожая на дневное небо. Над крышей лежал снег. Ольха у крыльца держала столько инея, что казалась сделанной из стеклянных бус. Дом был большой, но без строгого фасада: к одному крылу лепилось другое, низкая крыша вдруг шла вверх, а дальше торчала башенка с жестяным колпаком. Так декорацию видят со двора, где можно разглядеть подпорки.

— Мой заказ тоже умер?

— Нет. Средства отложены. Вы вправе отказаться, но мы просим вас остаться хотя бы до осмотра.

— Кто это «мы»?

— Наследники. И я.

Он открыл дверь. За ней были обычные сени, пахло шерстью и печью. Извозчик поставил море у стены, получил деньги и ушёл. Вера увидела следы полозьев, ведущие вниз к дороге на Бревен. По этой дороге можно было вернуться. Шесть медяков она нашла бы.

— Я осмотрю работу. И потом решу.

Ян взял её сундук с такой привычной ловкостью, что спорить было нелепо.

В холле висела люстра на цепи. Её стеклянные лепестки были разными; два заменили простыми белыми чашками. У дальней стены стояли часы с маятником, широким, как лопатка для угля. Из холла вели три прохода и лестница. На окнах первого этажа изнутри были видны узкие полосы стекла; всё остальное закрывали железные зимние ставни.

— От ветра? — спросила Вера.

— И от льда с крыши. Осенью запираем снаружи. Весной снимаем.

За одним окном она увидела зелень. Сначала решила, что на стекле стоит цветная ширма. Потом лист качнулся и ударился о раму. В щель вошёл тёплый запах земли.

Вера остановилась. На её сапоге начал таять ком грязи.

— Это оранжерея?

— Один из её залов. Не беритесь за ручку. Сейчас контур не закреплён для прохода.

Она отдёрнула пальцы. Ей даже не было ясно, когда она успела протянуть руку.

— Там лето?

— Там топят. Оранжерея в южной долине, в тридцати вёрстах отсюда. Земля та же. Вот только дорога длиннее.

Он говорил о чуде голосом человека, которому каждый месяц приносят счёт за уголь. Это нравилось Вере больше, чем торжественный тон письма Вальдена. В письме речь шла о соединении искусств, о согласии глаза с мерой, а в скобках было мелко приписано: «Не применяйте белила на свинцовой основе, от них болят головы».

В кабинете пахло пылью, воском и апельсиновой кожурой. На блюдце лежал сухой стебель с одним листом. Рядом с чертежами стоял прибор с латунной трубой и заводной рукоятью.

— Он оставил для вас запись, — сказал Ян. — Не успел отправить её с письмом.

Вера знала такие приборы. Театр Бревена как-то взял фонограф для голоса бога из-за сцены. Бог говорил так тихо, что публика требовала вернуть деньги, а актёр всё равно прятался в суфлёрской будке и говорил за него.

Ян достал из коробки восковой цилиндр. На крышке было выведено: «Для художницы В. Лоран. Первое окно». Он поставил цилиндр, провернул рукоять, опустил рычаг. Сначала раздался треск, потом тяжёлое дыхание, и старик заговорил. Голос был высоковат и сердит.

«Госпожа Лоран. Вы написали мне, что можете заставить плоский забор отойти на сто шагов. Мне нужен обратный труд: свести два существующих расстояния в одну видимую линию. На столе у вас должен лежать альбом в зелёной обложке. Если его нет, Варос опять навёл порядок».

Ян без улыбки вынул зелёный альбом из шкафа.

«Седьмой лист. Павильон. Южное окно. Не пытайтесь писать новый пейзаж: он никому не поможет. Изобразите тот, который увидите. Откажитесь от исправной по учебнику перспективы, если она лжёт вашему глазу. Позовите геометра. Пусть он проверит то, чего глаз не знает. И, пожалуйста, сначала поешьте. Люди у меня почему-то стесняются просить еду».

Шипение кончилось щелчком. Вера выпрямилась, как перед живым заказчиком. Ян поднял рычаг.

— Он был болен, когда это сказал?

— Он всегда так дышал на записи. Сядет близко к трубе и спорит с ней.

— Можно ещё раз?

Управляющий вернул иглу. Голос повторил каждое слово, кашель после «альбома», стук на слове «поешьте». Тот же стук, тот же вдох. Вера знала, как устроен прибор, но от повтора ей стало холодно. Человек хотел, чтобы к его словам вернулись. Он не мог знать, как именно будут слушать.

На седьмом листе был вид из низкого окна. Внизу — каменная балюстрада с косой трещиной, справа — ствол яблони, за ним стена леса. Цветовые пятна нанесены на редкость плохо: старик писал листья как монеты. Линии внизу были точны. Под ними значились размеры, номера планок, пометки о растворе для грунта.

Вера перелистнула альбом. Здесь лежали три плана комнат, вид западной лестницы, набросок колеса. На обороте листа обнаружилась кровать у узкого окна. Кровать была показана со спины, словно художник сидел у изножья. За окном тянулся белый склон. Вера придвинула свечу.

Комната была нарисована дважды: один раз лёгким карандашом, другой — тушью поверх него. Линия пола не совпадала с краем ковра. В углу стоял низкий сундук. Над ним кто-то начертил маленький крест и стёр его так сильно, что бумага истончилась.

— А это что?

Ян не подошёл сразу. Он складывал письмо и закладывал его в книгу расходов.

— Северная спальня. Старая работа. Вам она не нужна.

— На плане её нет.

— В альбоме не всё подряд. Чертежи переделывали.

Он посмотрел и поставил свечу дальше от бумаги.

— Сквозняк поднимает пламя. Мы уже теряли листы.

— Я могу сделать копию? Мне нужно понять, как устроен глаз вашего хозяина.

— Сделайте. Только не входите туда одна. Там холодно, а порог дурной.

Вера вынула тонкий лист и сняла основные линии. Ян занялся ящиком стола. Звякнули монеты. Сто марок он пересчитал на зелёное сукно четырьмя рядами, потом попросил расписку. Вера записала сумму, своё имя, дату и условие: принятие работы отдельно. Он прочёл, кивнул и не предложил убрать ни слова.

Деньги были настоящие: тяжёлые, немного липкие после чужих рук. Из них можно было отдать Элле за два месяца, купить новые щётки Марте и перестать писать хозяйке комнаты, что театр вот-вот рассчитается. Вера убрала их в поясной кошель. Остаться теперь казалось простым делом.

— Господин Керн начнёт с вами сегодня, — сказал Ян. — Он прибыл утром. Обед через час. Ваша спальня у западной лестницы, в главном корпусе. Если дверь не открывается легко, не давите. Зовите меня.

— У вас здесь всё требует договора.

— Именно поэтому мы и собираемся продать дом.

В её комнате стояли чистая кровать, кувшин и узкий стол. Над столом было настоящее окно, но и его закрывала железная ставня. В нижней щели светился снег. Вера сняла сапоги, расстелила мокрое море на полу и бережно отогнула угол. Синяя краска держалась. Море пережило поездку лучше, чем она.

За стеной глухо ударило железо. Через миг ещё раз. Не часы: между ударами было слишком мало времени. Вера прислушалась, потом стукнули шаги, и всё стихло.

Она достала копию северной спальни. На её листе кровать оказалась слишком близко к окну. Вера уже хотела исправить ошибку, но задержала карандаш. В оригинале подоконник был нарисован с двух точек сразу. Обычно так делал тот, кто хотел скрыть предмет от зрителя и всё же оставить его на сцене.

За дверью прозвучало:

— Чай будете? Только честно, а то управляющий сказал, что вы уже поели, но у него поели все, кому он это предложил.

Вера открыла. На пороге стояла полная седая женщина с подносом. На нём теснились чашка, хлеб, яйцо и толстый ломоть сыра.

— Матильда Рош. Тут я всем мешаю умереть с голоду. Вы как насчёт яйца?

— За яйцо я могу сказать совершенно честно.

Матильда вошла, поставила чай на свободный край стола и посмотрела на море у кровати.

— У нас в доме такого пока нет.

— Оно не действует. Можно наступать.

— Вот это мне по душе.

Вера рассмеялась. Когда дверь закрылась, комната уже не казалась ей гостиницей при чужой смерти. Она ела стоя, дула на чай и смотрела на тонкий лист, на котором две неровные линии никак не хотели стать одной.

До обеда оставалось мало времени. Она успела переодеться в рабочее платье и написать две короткие записки. Элле — что деньги есть, но пока только половина; Марте — что кисти стоит вымыть сейчас, а не ждать её возвращения. На словах о деньгах Вера остановилась. Ей хотелось пообещать ещё и премию, которую театр должен был дать за летний спектакль. Премии не было, спектакль сняли, а она уже три раза утешала девочек этим будущим доходом. Она перечеркнула «непременно» и написала точную сумму.

Из портфеля выпало письмо матери. «Ты можешь приехать к нам, если станет тяжело, — писала та. — У нас тесно, но стол твой. Отец опять спорит с соседом из-за яблони». Вера погладила бумагу ладонью. Ни к кому ехать не хотелось. Хотелось, чтобы её стол стоял в хорошей мастерской, чтобы сцену Лайра хоть раз увидели через её рисунок и чтобы зимой не приходилось греть клей в той же миске, из которой она ела кашу.

Она убрала письма, нашла гребень и наткнулась на засохший кусок охры. Даже здесь, после двух дней пути, она возила за собой этот жёлтый след. Охра лежала на манжете, на обложке портфеля, под ногтем. Вера поскребла пятно и оставила. Если заказчик требует художницу, пусть получает и часть её краски.

У выхода она ещё раз оглянулась на море. Широкая синяя полоса заняла почти весь пол. Чтобы добраться до шкафа, пришлось бы переступить через дальний берег. За такие моря в Бревене ей платили мало, но они стояли на сцене прочно. Никто не мог уйти в них и не вернуться к ужину. Вера взяла копию спальни с собой: в незнакомом доме работа была лучшим способом оправдать лишний вопрос.

Глава 2 Линия под стеклом

Вера нашла геометра в проходе, где он сидел на полу, сунув под дверь две полоски бумаги. Третью он держал в зубах. Чёрный жилет был застёгнут неровно; рукав рубашки он закатал по локоть. Перед ним лежали складной метр, отвес и яблоко.

— Вы, должно быть, господин Керн, — сказала она.

Он вынул бумагу изо рта.

— Если вам нужен человек, который чинил бы дверь, то нет.

— Мне нужен человек, которого велел позвать покойный хозяин.

— Тогда да. Адриан Керн.

Он хотел встать, но Вера уже присела рядом и подняла его отвес, едва не укатившийся в щель. На левой руке у него не хватало кончика указательного пальца. Он принял отвес правой и не стал прятать левую. Вера не задержала на ней взгляда.

— Она косит? — спросила она о двери.

— Дверь цела. Проём наклонён на три доли. Бумага проверяет, держится ли он на месте.

— И как?

— Третья полоска пока нужна мне больше, чем двери.

Вера протянула ему свой эскиз. Он не взял: сначала вытер руки чистой стороной платка. Это было неожиданно приятно. Люди часто считали нарисованное уже грязным.

— Это не моё окно, — сказал он.

— Я знаю. Моё на седьмом листе. Но в этой спальне странный угол.

— Угол здесь вполне возможен.

— Для плотника. Глаз с него видит две разные стены сразу.

Адриан вынул из папки схему. Линии были проведены так тонко, что Вера наклонилась к самому листу. Он пах мокрой шерстью и чем-то хвойным, возможно мылом. Вера немного отодвинулась.

— Здесь оба проёма совпадают, — сказал он. — А в вашем рисунке точка зрения ниже.

— В моём рисунке она там, где человек сидит.

— Тогда нужно поднять человека.

— Не проще опустить линию?

Он посмотрел на неё. Серые глаза показались усталыми, но злости в них не было.

— До сих пор никому не становилось лучше от того, что он опускал линию на плане.

— А моим зрителям каждый вечер становится. Особенно в дешёвых рядах.

Дверь за ними открылась. Мимо прошёл молодой человек с вазой под мышкой. Из вазы торчали перья и обломок трости.

— Вы не скажете, сколько может стоить такая вещь? — спросил он у Веры. — Только как художница. Без общего уважения к прошлому.

— Сейчас она стоит мне шесть минут рабочего времени.

Молодой человек задумался, потом поклонился.

— Тео Вальден. У вас хорошие расценки. Дядя не умел так.

Он ушёл, и Адриан поднял яблоко.

— Это я уже оплатил. Можно начать с окна?

Павильонная комната открывалась из короткого коридора. Вера ждала увидеть там лето, но увидела зиму, столь же белую и тихую, как за воротами. Из окна выступала каменная балюстрада. За ней, далеко внизу, лежали два тёмных пруда. По лесу шла тонкая дорога. У самого стекла стояла голая яблоня с повязанной на ветке тряпкой.

— Это где? — спросила Вера.

— Летний павильон старой усадьбы на восточном склоне. До него от Бревена около пяти вёрст по прямой и девять по дороге. Заброшен после обвала мостика. Вальден купил права на строение.

— Значит, комната и теперь там?

Адриан поднял половицу у порога. Под ней блеснула железная планка, к которой была притёрта полоска серого камня.

— Камень отсюда, из главного корпуса. Вторая половина взята из фундамента павильона. Там сделана такая же пара. Контуры должны держать форму. Без неё это просто два дома с дырками в стенах.

Вера присела. Камень был в рыжую крапинку. Она ткнула в него ногтем.

— Я могла бы написать здесь южный берег?

— Могли бы.

— И мы вышли бы к морю?

— Нет. Но работа была бы красива.

— Хорошо. Я хотела понять, за что мне платят.

Он опустил половицу, затем показал узкий желоб вдоль оконной рамы. В нём под стеклом шла бледная роспись: та же балюстрада, та же яблоня, но точка, где сходились линии камня, была сдвинута вправо.

— Сопряжение уже есть, — сказал он. — Оно держится на металле, камне и расчёте. Однако смотрите сюда.

Он стал у окна, шагнул вбок. Балюстрада будто раздваивалась. Вера моргнула. Одна из линий была тенью, другая — краем, и они расходились на ширину её пальца. В щель между створками тянуло ледяным воздухом.

— Вот, — сказала она. — Здесь взгляд идёт ниже. Ваш мастер пытался поправить дальнюю точку, хотя ошибся в ближнем ребре.

— По расчёту ребро стоит верно.

— На сцене у нас есть мост. Его рисовал очень учёный человек. У моста семь безупречных опор, но актёры идут под воду. Я закрыла одну опору кустом, и теперь все живы.

— Здесь куст не поможет.

— Потому я и не предлагаю куст.

Она достала из портфеля кусок белой нити и четыре кнопки. Адриан молча следил, как она натянула нить от одного угла рамы к другому, потом по диагонали. Вера попросила его встать на её место. Сам он был выше, пришлось подставить под ноги низкую скамью. Она поднялась на неё и снова вытянула руку.

— Смотрите на трещину. Только на неё. Не на край.

— Она уходит вверх.

— А должна стоять. По стеклу пройдёт другая линия. Не настоящая каменная трещина, её мы не тронем. Я уберу ложный отблеск и дам глазу верный край.

Адриан приложил линейку к стеклу. Отсчитал, нахмурился. Потом снял с верхнего угла одну из узких металлических накладок. Под ней была старая прокладка, сплющенная с одного конца. Он положил её Вере на ладонь.

— Вы правы. Сама планка верна. Подкладка просела.

Сказал без досады, словно речь шла о погоде. Вера ждала объяснений, почему он всё равно прав, и не дождалась.

— Я не могу закрасить просевшую доску, — сказала она.

— А я не могу измерить то, чего не заметил. Нам придётся потерпеть друг друга.

Она засмеялась и чуть не уронила кнопку. Он подставил ладонь. Кнопка упала ему на запястье; обе руки остались на месте ещё миг, потом Вера забрала её.

За окном что-то хлопнуло. По балюстраде пронеслась чёрная птица. Вера отпрянула и стукнулась спиной о скамью. Адриан протянул руку, но не схватил её.

— Птица настоящая?

— К сожалению для ваших нервов. Стекло тоже настоящее. Только за ним другой склон.

— А мы отсюда можем выйти?

— После закрепления — в павильон. На террасу лучше не ступать. Мост к тропе разрушен, перила сгнили. Сейчас мы работаем с окном, проход закрыт отдельной скобой.

Он показал чёрную скобу на двери рядом. Она сидела снаружи проёма, как скоба сундука. Вера запомнила её вид: два толстых болта и плоская головка штыря.

— У вас всё так близко, а ходить всё равно долго.

— Вальден любил сокращать путь для гостей. Потом оказывалось, что слуге нужно сделать втрое больше шагов, чтобы принести им чай.

В этом прозвучало слишком много личного. Вера подняла взгляд.

— Вы работали у него?

— Несколько лет. Давно.

— И теперь вернулись?

— По отдельному договору. Проверка перед продажей. Я должен подтвердить, что за дверью находится то, что обещано в описи, и что туда можно войти с обеими ногами.

— Хорошая формулировка для счёта.

— Вы смеётесь, а я её почти так и написал.

На подоконнике лежал пузырёк с высохшим лаком. Вера осторожно открыла его. Из горлышка выпал тонкий круг смолы. Она растёрла крупинку между пальцами, понюхала.

— Этот слой нельзя покрывать тем же лаком. Он темнеет у тепла. Для театра годится, до конца сезона доживёт. Здесь нужна другая основа.

— Сколько времени?

— Чтобы снять старый слой, вечер. Чтобы высохло — зависит от воздуха. Сам рисунок короткий. Я бы хотела сделать пробу на съёмном стекле.

Адриан достал блокнот и записал. Она следила за карандашом: левой рукой он держал страницу, двумя пальцами прижимая сгиб. Движение было привычным, но иногда большой палец уходил слишком далеко и лист выскальзывал. Тогда он ловил его правой без раздражения.

— Я могу держать, — предложила Вера.

— Спасибо. Сейчас закончу.

Он не объяснил, почему не отдаёт ей блокнот. И она не стала объяснять, что хотела помочь. В театре от неё всегда требовали всё понимать без слов; здесь ей вдруг понравилось, что простое предложение могло остаться простым.

Они сняли внутреннюю раму и положили её на стол. Стекло скрипнуло. Вера видела теперь, что старая краска местами шла плотными мазками, а у нижнего ребра была соскоблена почти до конца. Там человек работал торопливо, возвращался, опять снимал слой. Вальдену явно не хватало навыка. Зато он знал, где следовало смотреть.

— Хозяин сам писал?

— Да. Он сердился, когда кому-то это не нравилось.

— Вам не нравилось?

— Я однажды спросил, почему он платит мне за меру, но не берёт живописца за цвет. Мы потеряли весь обед на спор.

— Должно быть, обед был плох.

— Матильда до сих пор считает, что это я его испортил.

Они выбрали место для пробы. Вера обвела на бумаге край рамы, Адриан отметил точки креплений. Несколько минут они работали без слов, и это оказалось легче прежнего спора. Когда Вера потянулась за банкой, она была уже у её локтя. Когда он искал линейку, Вера отодвинула рисунок, на котором та лежала.

Из холла донёсся звон. Адриан посмотрел на часы.

— Обед. В этом доме можно спорить с мёртвым хозяином, но с живой Матильдой не советую.

Вера убрала кисти, а копию северной спальни оставила на столе. Он задержался над ней.

— Вы сказали, её нет на плане?

— На том, который дал мне Ян.

— На моём есть её дверной узел. Без самой комнаты. Мне сказали, участок закрыт и не входит в проверку.

— А хозяин нарисовал её рядом с заказом.

Адриан свернул линейку. По лицу было видно: он выбирает между любопытством и тем, что написал в договоре.

— Посмотрим после обеда, если Нора разрешит. Теперь это её дом тоже.

В коридоре Вера обнаружила, что дверь, под которую он подкладывал бумагу, открывается в кладовую. Там стояли тряпки, кадка и два пустых ведра. С виду ничего странного. Но одна бумажная полоска теперь свисала, а другая была зажата плотно. Адриан не стал трогать их. Он поставил на полу мелом маленький крест, и они прошли дальше.

На лестничной площадке стояла тяжёлая тележка. На ней был ящик с чистыми стеклянными листами. Адриан остановился, глядя, как ящик прижат к краю площадки одним колесом.

— Это ваше? — спросил он.

— Увы, мои вещи не так дороги.

Он перенёс ящик к стене. Вера взялась за другой край прежде, чем он успел что-то сказать. Вес оказался не по силам одному, но вдвоём они поставили его без труда. Из-за поворота появилась женщина в сером платье. На поясе у неё висел футляр, в руках была тёмная ткань.

— Прошу прощения. Мне велели поставить всё сюда. Здесь лучше свет.

— Здесь лучше всего падать, — сказал Адриан. — Инга, мы передвинули ваши пластинки. Они целы.

Оценщица присела и открыла крышку. Проверила края каждого листа быстрым, точным движением. Вере понравилось, что она не стала делать вид, будто доверие важнее проверки.