ЗА ПРЕДЕЛАМИ ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА - Историко-философский роман

Он повернулся к сопровождавшим его воинам и приказал готовить дальнейший поход. Тир был взят, и армия должна была двигаться дальше. Однако в памяти Александра этот город остался не только символом его упорства и военного мастерства, но и напоминанием о том, что человек, получивший возможность распоряжаться судьбами других, никогда не должен забывать о цене собственных решений.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Последняя крепость перед Египтом

После падения Тира Александр не сразу покинул город. Армии требовалось время, чтобы привести в порядок корабли, пополнить запасы и подготовить дальнейшее движение. Воины отдыхали после многомесячной осады, командиры получали новые распоряжения, а корабли, ещё недавно участвовавшие в штурме, постепенно возвращались к обычной службе. Но для жителей Тира время словно остановилось. Они просыпались в городе, который уже не принадлежал им, и каждый новый день приносил очередное подтверждение того, что прежняя жизнь осталась в прошлом.

Александр несколько раз выходил к морю. Он видел, как македонские моряки поднимают паруса, как купцы пытаются договориться с новыми властями, как в гавани появляются суда из других городов. Торговля постепенно возвращалась, но прежнего оживления ещё не было. Люди говорили осторожно, словно боялись, что даже обычный разговор может навлечь на них неприятности.

Однажды, проходя по одной из улиц, Александр заметил пожилого человека, который пытался поднять с земли деревянную балку. Рядом лежали обломки двери и несколько уцелевших досок. Человек был худым, с седой бородой и руками, испещрёнными следами многолетнего труда.

— Что ты делаешь? — спросил Александр.

Старик выпрямился, с трудом переводя дыхание.

— Ищу то, что ещё можно использовать.

— Для чего?

— Чтобы построить дверь. В моём доме больше нет двери.

Александр посмотрел на обломки.

— У тебя есть семья?

— Была. Жена умерла несколько лет назад. Сыновья погибли во время осады.

Старик произнёс это без слёз, будто уже израсходовал их все.

— Ты был среди защитников?

— Нет. Я всю жизнь строил корабли. Война никогда не была моим ремеслом.

— Тогда почему ты остался?

Старик посмотрел на него с недоумением.

— Куда мне было уходить, царь? Мои руки умеют работать только здесь.

Александр не нашёлся с ответом. Он хотел спросить ещё о чём-то, но старик снова нагнулся к балке, показывая, что разговор окончен. Царь пошёл дальше, а Гефестион, следовавший за ним, заметил:

— Ты всё чаще останавливаешься возле таких людей.

— Потому что раньше я проходил мимо них.

— Теперь замечаешь?

— Теперь знаю, что они существуют.

Гефестион не стал продолжать разговор. Он понимал, что в этих словах было больше, чем могло показаться на первый взгляд.

Вскоре армия выступила на юг. Александр стремился овладеть побережьем, чтобы окончательно лишить персидские силы возможности использовать восточные гавани Средиземного моря. После Тира следующим серьёзным препятствием стала Газа — древний город, расположенный на важном торговом и военном пути между Сирией и Египтом.

О нём Александр слышал ещё до начала похода. Газа была окружена мощными укреплениями и занимала выгодное положение. Её гарнизон не собирался добровольно открывать ворота. Командовал обороной персидский военачальник Бетис, человек, которому было поручено удержать город любой ценой.

Когда македонская армия приблизилась к Газе, Александр осмотрел стены и окружающую местность.

— После Тира они должны понимать, что сопротивление бесполезно, — заметил один из командиров.

— Не всякий человек делает выводы из чужого поражения, — ответил Парменион. — Иногда чужая гибель только укрепляет решимость тех, кто ещё не проиграл.

Александр посмотрел на город.

— А иногда человек предпочитает погибнуть, лишь бы не признать поражение.

— Что ты предлагаешь?

— Сначала потребуем сдачи. Если откажутся, будем действовать.

Посланники отправились к стенам, но ответ оказался отрицательным. Бетис не намеревался капитулировать. Он считал, что Газа должна удержать южный путь и не позволить македонянам беспрепятственно войти в Египет.

Началась новая осада.

Воины, ещё не успевшие забыть Тир, встретили её без прежнего энтузиазма. Им казалось, что впереди снова долгие недели тяжёлой работы, обстрелов и потерь. Некоторые уже открыто говорили, что каждый следующий город будет стоить им всё больше сил.

— Мы только что взяли Тир, — сказал однажды Клит Чёрный. — И снова должны начинать всё сначала.

— Не сначала, — возразил Александр. — Теперь мы знаем, что нас ждёт.

— Знать и пережить — разные вещи.

— Согласен. Поэтому я не собираюсь торопить события.

Гефестион, стоявший рядом, усмехнулся:

— Ты говоришь это после того, как столько месяцев торопил судьбу Тира.

Александр посмотрел на него.

— Иногда ты слишком хорошо помнишь мои слова.

— Для этого и нужны друзья.

Газа оказалась труднее, чем предполагали некоторые македонские военачальники. Город стоял на возвышенности, и осадные сооружения приходилось возводить с большими усилиями. Защитники не ограничивались пассивной обороной: они совершали вылазки, обстреливали македонские позиции и старались разрушить то, что противник строил днём и ночью.

Однажды во время очередной атаки Александр оказался в опасной близости от стены. Защитники сумели нанести удар, и царь получил тяжёлое ранение. Войско охватило беспокойство, когда его унесли с поля боя.

Гефестион находился неподалёку и первым добрался до Александра.

— Ты слышишь меня?

— К сожалению, да, — с трудом ответил царь.

— Не шути сейчас.

— А когда мне ещё шутить, если не тогда, когда вы все решили, что я уже умер?

Гефестион с облегчением выдохнул, хотя лицо его оставалось напряжённым.

— Ты мог погибнуть.

— Но не погиб.

— Ты всегда находишь простые ответы на сложные вопросы.

Александр попытался приподняться, но боль заставила его снова лечь.

— Как там наши?

— Держатся. Парменион принял командование.

— Передай ему, чтобы не предпринимал необдуманных действий.

— Сначала позволь врачам заняться тобой.

Александр закрыл глаза. Впервые за долгое время он оказался в положении человека, который не мог немедленно исправить происходящее собственным приказом. Его тело требовало покоя, а война продолжалась независимо от его желания.

Несколько дней он восстанавливался. Гефестион часто приходил к нему, приносил новости и рассказывал о происходящем в лагере. Иногда они говорили о военных делах, иногда вспоминали Македонию, детство и годы, проведённые рядом с Аристотелем.

— Помнишь, как он заставлял нас спорить о природе мужества? — спросил однажды Александр.

— Помню. Ты тогда утверждал, что мужество — это отсутствие страха.

— А он говорил, что человек, который ничего не боится, может оказаться просто безрассудным.

— Кажется, теперь ты понимаешь его лучше.

Александр улыбнулся.

— Не уверен, что он одобрил бы некоторые мои поступки.

— Он не обязан был одобрять всё, что ты делаешь.

— Вот поэтому я иногда скучаю по нему.

Когда Александр вернулся к командованию, осада уже достигла решающего этапа. Македонские инженеры продолжали укреплять осадные сооружения, а воины готовились к новому штурму. Защитники Газы понимали, что их возможности сокращаются, но Бетис не соглашался прекращать сопротивление.

Александр снова осмотрел стены. Он помнил Тир и не хотел повторения беспорядков, которые последовали за его падением. Однако теперь он был полон решимости закончить осаду и открыть путь в Египет.

Штурм оказался жестоким. Македоняне сумели проникнуть за укрепления, и сражение переместилось на улицы города. Защитники сопротивлялись до последнего, но силы были неравны. Газа пала.

Бетис оказался в плену. По некоторым античным рассказам, он был доставлен к Александру, но даже после поражения не пожелал унижаться перед победителем. Он сохранял молчание и не отвечал на вопросы. Его поведение вызвало гнев Александра, который ожидал хотя бы признания того, что исход борьбы решён.

В дальнейшем античная традиция сохранила рассказ о жестокой расправе над пленным военачальником. Подробности этого эпизода передаются источниками по-разному, поэтому трудно отделить достоверную основу от позднейших драматических описаний. Но сам факт сурового обращения с Бетисом стал частью рассказов о характере Александра и его реакции на сопротивление противника.

Весть о падении Газы быстро распространилась среди македонян. Для армии это означало, что дорога на Египет открыта. Однако сам Александр не торопился устраивать торжество. После осады он был занят распоряжениями, связанными с дальнейшим движением войск, и несколько раз возвращался к разговору о том, как следует обращаться с населением покорённого города.

Однажды вечером Гефестион застал его за изучением карты.

— Ты уже думаешь о Египте?

— Да. Там нас ждёт совсем другая страна.

— Ты надеешься, что египтяне встретят нас иначе, чем жители Тира и Газы?

— Надеюсь, что они хотя бы дадут нам возможность узнать, чего хотят сами.

— А если не дадут?

Александр поднял глаза.

— Тогда будем решать по обстоятельствам.

— Ты стал осторожнее.

— Я стал старше, Гефестион.

— Тебе всего двадцать четыре.

— Иногда мне кажется, что за последние годы я прожил несколько жизней.

Гефестион посмотрел на него и впервые за долгое время не нашёл шутки, которая могла бы разрядить разговор.

В Египет македонская армия вошла в 332 году до нашей эры. Персидская власть там была непопулярна, и сопротивление оказалось значительно слабее, чем в Тире и Газе. Местные представители власти не стремились повторять судьбу тех, кто решил защищаться до последнего. Египтяне встречали македонян с надеждой на перемены, хотя далеко не все понимали, что принесёт им появление нового правителя.

Для Александра эта страна была особенной. С детства он слышал о её древних царях, храмах, священных обрядах и мудрости жрецов. Египет существовал задолго до Македонии, Персии и многих государств, названия которых он встречал в рассказах учителей. Здесь время измерялось не только годами царствования, но и памятью целых тысячелетий.

Когда македоняне приблизились к Мемфису, Александр впервые увидел огромные каменные сооружения, возвышавшиеся над землёй словно памятники людям, давно покинувшим этот мир. Он остановился и долго смотрел на них.

— Ты видел такое прежде? — спросил Гефестион.

— Нет.

— Говорят, этим сооружениям уже много веков.

— Значит, они стояли здесь задолго до рождения моего отца.

— И, возможно, простоят после нас.

Александр не ответил. Он продолжал смотреть на древние камни, и ему вдруг стало интересно, о чём думали люди, которые строили их. Верили ли они, что их цари будут жить вечно? Надеялись ли, что камень сохранит память о них, когда исчезнут все, кто знал их при жизни?

— Кто строил их? — спросил он сопровождавшего их египетского жреца.

— Наши предки, царь.

— Зачем?

Жрец внимательно посмотрел на Александра.

— Чтобы сохранить память о тех, кто правил, и подготовить им вечность.

— И сохранили?

— Камни сохранились. Люди ушли.

Александр перевёл взгляд на пирамиды.

— Значит, камни оказались долговечнее царей.

Жрец слегка улыбнулся.

— Но камни не помнят, кем были цари. Память сохраняют живые.

Эти слова заинтересовали Александра. Он ещё не знал, насколько важным станет для него пребывание в Египте. Впереди были древние храмы, встречи с жрецами, путешествие к оракулу Амона в оазисе Сива и основание города, которому предстояло носить его имя. Но уже теперь он чувствовал, что оказался в стране, где величие измерялось не только завоёванными территориями.

Вечером он долго беседовал с Гефестионом о том, почему одни народы стремятся оставить после себя памятники, другие — законы, а третьи — рассказы о своих предках.

— А что останется после нас? — спросил Гефестион.

Александр посмотрел на огни за пределами лагеря.

— Пока не знаю. Мы ещё слишком заняты тем, чтобы создавать то, что однажды придётся оценить другим.

Он произнёс это спокойно, без прежней юношеской уверенности в том, что слава сама по себе является достаточным ответом на все вопросы. Египет впервые заставил его почувствовать масштаб времени, перед которым даже самая могущественная армия казалась лишь кратким эпизодом. И, возможно, именно здесь, среди памятников исчезнувшим царям, в нём постепенно начинало созревать то самое осознание, которое однажды окажется сильнее желания обладать целым миром.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Земля, помнившая вечность

Египет встретил Александра не шумом сражений и не тревожными сигналами военных труб, а непривычным для его армии спокойствием. После долгих месяцев похода, когда каждый новый день приносил очередное испытание, эта страна казалась почти нереальной. По дорогам двигались торговцы, вдоль каналов работали земледельцы, на берегах Нила сушились сети рыбаков, а над поселениями поднимался дым от домашних очагов. Жизнь здесь продолжалась так, словно где-то далеко не происходила большая война, изменявшая судьбы целых царств.

Александр наблюдал за всем с любопытством человека, который впервые оказался в стране, не похожей ни на одну из тех, что ему доводилось видеть. Его удивляли не только огромные храмы и древние памятники, но и сама повседневная жизнь египтян. Он замечал, с каким уважением крестьяне относились к реке, как внимательно следили за её разливами, как бережно распределяли воду и как многое в их существовании зависело от природного ритма, который не подчинялся ни царским приказам, ни военным распоряжениям.

Однажды, во время прогулки неподалёку от Мемфиса, Александр задержался возле группы земледельцев. Один из них, пожилой человек с обветренным лицом, пытался поправить деревянное приспособление для подъёма воды. Молодой работник помогал ему, но дело двигалось медленно.

— Почему вы не попросите мастера сделать новое? — спросил Александр через переводчика.

Старик поднял голову и некоторое время рассматривал незнакомца в богатой одежде.

— Новое сделать можно, царь. Но старое ещё служит. Зачем выбрасывать то, что можно починить?

Александр улыбнулся.

— А если оно сломается окончательно?

— Тогда сделаем другое. Но пока оно работает, мы должны беречь его.

Эти простые слова напомнили ему недавний разговор с Аристотелем, хотя учитель говорил о совершенно иных вещах. В памяти возникла давняя мысль о том, что разумный человек не должен уничтожать полезное только потому, что способен приобрести новое.

— Ты всю жизнь работаешь на этой земле? — спросил Александр.

— Сколько себя помню. Мой отец работал здесь, его отец тоже. Земля пережила нас всех, а река каждый год возвращается.

— И ты никогда не хотел уехать?

Старик посмотрел на Нил.

— Куда? Здесь похоронены мои родители. Здесь родились мои дети. Здесь я знаю каждый поворот воды и каждое дерево. Разве можно назвать чужой землю, которая хранит память о твоей семье?

Александр поблагодарил его и продолжил путь. Разговор оказался коротким, но он ещё долго вспоминал этого человека. Воины, сопровождавшие царя, привыкли слышать рассуждения о победах, богатстве и славе. Здесь же старик говорил о совсем другом богатстве — о земле, которую не нужно завоёвывать, чтобы считать своей.

В Мемфисе Александра встретили представители местной знати и жрецы. Персидская власть ослабла, и многие египтяне воспринимали приход македонян как возможность избавиться от чужеземного управления. Александр старался не нарушать привычных обычаев страны. Он посетил святилища, принёс жертвы египетским богам и распорядился восстановить некоторые религиозные привилегии, которые прежде были ограничены персидскими правителями.

Однажды после церемонии к нему подошёл пожилой жрец. Его звали Пахери, и, судя по уважению, с которым к нему обращались окружающие, он пользовался большим авторитетом среди служителей храма.

— Царь, — произнёс он через переводчика, — ты пришёл из далёкой страны и теперь распоряжаешься судьбой Египта. Скажи, что ты намерен сделать с нашей землёй?

— Я намерен сохранить её порядок и обеспечить безопасность, — ответил Александр.

Жрец внимательно посмотрел на него.

— Многие правители обещали это прежде.

— И не все сдержали обещания.

— Тогда почему мы должны верить тебе?

Александр не обиделся на прямоту вопроса. Напротив, в его голосе появилась заинтересованность.

— Не должны. Время покажет, достоин ли я доверия.

Старик слегка склонил голову.

— Хороший ответ. Обычно правители требуют веры прежде, чем совершат что-нибудь достойное её.

Александр улыбнулся.

— А ты всегда так разговариваешь с царями?

— Только с теми, кто задаёт вопросы и способен выслушать ответы.

Гефестион, стоявший неподалёку, едва заметно улыбнулся. Он уже привык к тому, что Александр нередко находил собеседников среди людей, которые не боялись говорить ему неприятные вещи.

— Скажи мне, Пахери, — продолжил царь, — почему ваши предки возводили такие огромные храмы и гробницы? Неужели они действительно верили, что смогут победить смерть?

Жрец некоторое время молчал, словно выбирал слова.

— Человек не может победить смерть, царь. Но он может попытаться оставить после себя то, что переживёт его самого. Одни оставляют детям землю, другие — ремесло, третьи — законы. Наши предки оставляли камень, надписи и имена.

— Имена тоже исчезают.

— Да. Но не сразу.

— А если человек совершил великие дела, но никто не помнит его имени?

Пахери посмотрел на Александра внимательнее.

— Тогда, возможно, его дела оказались важнее его имени.

Царь задумался. Ему понравился этот ответ, хотя он не был уверен, что сам сумел бы принять подобную мысль без внутреннего сопротивления.

— Ты считаешь, что память о человеке важнее его славы?

— Слава принадлежит тем, кто рассказывает о человеке. Память принадлежит тем, чья жизнь изменилась благодаря ему.

Александр долго смотрел на жреца, затем поблагодарил его за беседу.

Когда они вышли из храма, Гефестион спросил:

— Тебе понравился старик?

— Да.

— Он говорит так, словно не замечает, что перед ним стоит царь.

— Может быть, именно поэтому мне и понравился.

В следующие дни Александр всё чаще бывал среди египтян. Он расспрашивал жрецов об их обрядах, знакомился с представителями местной знати, интересовался устройством хозяйства и историей древних царей. Иногда его сопровождал Пахери, который терпеливо отвечал на вопросы, хотя некоторые из них, казалось, удивляли даже его.

Однажды жрец привёл Александра к древнему изображению правителя, высеченному на стене храма. Фигура была изображена в традиционной одежде фараона, а рядом находились символы власти и божественного покровительства.

— Кто это? — спросил Александр.

— Один из древних царей.

— Его имя известно?

Пахери назвал имя, но Александр не запомнил его.

— Он был могущественным?

— В своё время — да.

— А теперь?

Жрец слегка улыбнулся.

— Теперь он часть нашей истории.

Александр подошёл ближе и провёл взглядом по каменным линиям изображения.

— Значит, даже величайший царь однажды становится только изображением на стене.

— Не только изображением. Если он был мудрым, его решения продолжают жить. Если был жестоким, люди тоже помнят это.

— А если он был и тем и другим?

— Тогда потомкам придётся судить его самим.

Эта мысль показалась Александру особенно справедливой. Он вдруг представил, что однажды и его собственная жизнь окажется предметом чужих разговоров. Люди будут спорить о его решениях, вспоминать победы, осуждать ошибки, приписывать ему слова, которых он, возможно, никогда не произносил.

— Значит, я не смогу сам рассказать свою историю так, как захочу?

— Пока жив, можешь рассказывать, царь. Но после тебя останутся другие рассказчики.

Александр усмехнулся.

— Похоже, это опаснее, чем армия противника.

— Иногда гораздо опаснее.

Однажды вечером, когда солнце уже опускалось за горизонт, Александр отправился к берегу Нила вместе с Гефестионом. Они шли без большого сопровождения, и лишь несколько воинов держались на почтительном расстоянии.

На воде покачивались лодки. Рыбаки возвращались домой, перекликаясь друг с другом. Вдоль берега женщины собирали корзины и сворачивали полотнища, на которых сушили продукты. Из ближайшего селения доносились голоса детей.

— Странная страна, — сказал Гефестион. — Мы прошли через столько государств, а здесь всё кажется совершенно иным.

— Потому что мы привыкли смотреть на страны глазами воинов, — ответил Александр. — Нас интересуют дороги, крепости, запасы и армии. Но у каждой земли есть жизнь, которая существовала задолго до того, как на её границах появлялись наши войска.

— Ты собираешься стать египетским царём?

— Я уже отвечаю за эту страну.

— Это не совсем то, о чём я спросил.

Александр остановился у воды.

— Не знаю, Гефестион. Я ещё не понимаю, что значит быть правителем народа, история которого намного старше истории моей династии.

— Возможно, тебе придётся научиться этому.

— Возможно.

Они некоторое время молчали. Солнце коснулось линии горизонта, и на поверхности реки появились длинные золотистые отражения.

— Знаешь, о чём я иногда думаю? — произнёс Александр.

— О чём?

— О том, что человек всю жизнь стремится оставить после себя что-нибудь великое. Строит города, собирает богатства, поднимает армии, покоряет земли. А потом приходит другой человек и начинает всё заново. Один царь сменяет другого, одна держава исчезает, другая занимает её место.

— Так устроена история.

— Да. Но разве это означает, что всё бессмысленно?

Гефестион посмотрел на него.

— Если бы всё было бессмысленно, ты бы давно перестал идти вперёд.

Александр рассмеялся.

— Ты умеешь находить самые простые ответы.

— А ты умеешь превращать простой вопрос в философский спор.

Они продолжили прогулку. Впервые за долгое время Александр позволил себе не думать о завтрашнем приказе, расположении войск или следующем городе. Он слушал вечерние голоса, наблюдал за рекой и чувствовал, что перед ним открывается мир, в котором жизнь не обязательно измеряется расстоянием, пройденным армией.

Позднее, когда Александр начал готовиться к путешествию в оазис Сива, Пахери пришёл проститься с ним.

— Ты собираешься отправиться далеко от Нила, — сказал жрец.

— Хочу посетить святилище Амона.

— Путь будет нелёгким. Пустыня не похожа на дорогу, по которой движется войско. Там нельзя рассчитывать на привычные запасы воды и пищи.

— Я знаю.

— Тогда возьми с собой не только воинов, но и терпение. В пустыне человек быстро понимает, насколько мало значат его титулы.

Александр посмотрел на него с улыбкой.

— Ты снова пытаешься преподать мне урок?

— Нет, царь. Я только напоминаю то, что пустыня преподаёт каждому, кто решается войти в неё.

— А что она преподаёт?

— Что человек может владеть множеством вещей, но не способен приказать воде появиться там, где её нет.

Александр протянул жрецу руку.

— Надеюсь, мы ещё увидимся.

— Если так будет угодно богам.

Жрец поклонился и отошёл. Александр некоторое время смотрел ему вслед, а затем повернулся к Гефестиону.

— Кажется, в этой стране я встретил больше учителей, чем во многих других.

— А ты ведь приехал сюда завоевателем.

— Иногда завоеватель узнаёт больше, чем рассчитывал.

На следующее утро отряд выступил в сторону западной пустыни. Впереди лежал долгий путь к оазису, где Александр намеревался обратиться к оракулу Амона. Его сопровождали опытные проводники, воины и несколько близких соратников. За их спинами оставался Египет — страна, которая уже успела изменить некоторые представления македонского царя о власти, времени и человеческой памяти.

А впереди простиралась пустыня, не знавшая ни царских границ, ни военных побед. Она не обещала Александру ни славы, ни богатства, ни новых земель. Ему предстояло пройти через неё, чтобы услышать ответ, который, возможно, был важен не только для его будущего царствования, но и для того образа самого себя, с которым он однажды останется наедине.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ПУТЬ К ОРАКУЛУ

Пустыня встретила Александра не торжественным безмолвием, каким её представляли люди, никогда не покидавшие плодородных берегов Нила, а суровым дыханием раскалённой земли. Здесь не было ни привычных дорог, ни тенистых деревьев, ни поселений, где путник мог бы остановиться и попросить воды. Вокруг простирались песчаные холмы, каменистые равнины и далёкие гряды скал, растворявшиеся в дрожащем мареве. Казалось, сама природа намеренно стирала всякий след человеческого присутствия, напоминая, что существуют пространства, перед которыми бессильны и царские приказы, и военная дисциплина.