ЗА ПРЕДЕЛАМИ ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА - Историко-философский роман

Александр поднял глаза к звёздам. Впереди его ожидало самое тяжёлое испытание этой осады. Он ещё не знал, что тиряне сумеют нанести новый удар по македонскому флоту, что стены города будут разрушены и что после долгой борьбы наступит день, когда его воины ворвутся внутрь. И тогда вопрос о достоинстве побеждённых станет гораздо острее, чем прежде.

Потому что истинное лицо победителя открывается не тогда, когда он обещает милосердие, а тогда, когда получает возможность поступить иначе.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Последний рубеж

Осада Тира продолжалась уже много месяцев. То, что вначале казалось Александру трудной, но вполне осуществимой военной задачей, постепенно превратилось в испытание, какого он прежде не знал. Город не просто сопротивлялся. Он словно бросил вызов самой мысли о том, что человеческая воля может быть сломлена одной лишь настойчивостью завоевателя.

Насыпь, соединявшая материк с островом, давно перестала быть временным сооружением. Она стала дорогой, по которой двигались люди, орудия и тяжёлые осадные машины. Однако море не желало мириться с тем, что его пространство отнимают у него. Волны размывали края насыпи, штормы разрушали укрепления, а тиряне, пользуясь каждой возможностью, совершали вылазки и наносили удары по македонским сооружениям.

Александр понимал, что одними осадными башнями город не взять. Теперь требовалось соединить давление с суши с полным господством на море.

К этому времени к нему присоединились корабли финикийских городов и Кипра. Их появление изменило положение. Тир, прежде уверенно чувствовавший себя среди морских путей, оказался перед угрозой блокады. Македонский флот постепенно занимал позиции, лишая защитников возможности свободно выходить из гавани и получать помощь извне.

Но даже это не заставило город капитулировать.

Однажды вечером Александр поднялся на возвышение, откуда открывался вид на остров. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая стены Тира в багровые тона. Над городом поднимался дым, а вдоль его укреплений двигались дозорные.

Рядом стояли Парменион и Гефестион.

— Они знают, что положение ухудшается, — заметил Парменион. — Их флот больше не может действовать так свободно, как прежде. Запасы не бесконечны. Рано или поздно они должны понять, что сопротивление становится бесполезным.

— А если не поймут? — спросил Александр.

— Тогда придётся закончить осаду силой.

Александр не сразу ответил.

— Иногда мне кажется, что мы уже давно перестали воевать с армией. Мы воюем с памятью этого города о собственной независимости.

— Для них это одно и то же, — сказал Парменион. — Если они откроют ворота, они признают поражение.

— А если мы войдём туда силой, что они будут помнить о нас?

Парменион посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Они будут помнить, что победитель оказался сильнее.

— Этого мне недостаточно.

— Но этого достаточно для победы, царь.

Гефестион, до сих пор молчавший, вмешался:

— Победа и память — разные вещи. Мы можем овладеть городом за один день, но не можем приказать его жителям считать нас освободителями.

Александр повернулся к нему.

— Ты думаешь, я этого не понимаю?

— Думаю, ты понимаешь лучше многих. Именно поэтому я и говорю об этом.

В тот вечер Александр ещё долго оставался у моря. Он видел огни на стенах и представлял себе людей, которые сейчас сидели в своих домах, прислушиваясь к далёким ударам осадных машин. Среди них были воины, старики, женщины и дети. Они не принимали решений на военных советах, не выбирали полководцев и не определяли судьбу государств, но именно им предстояло пережить последствия чужих решений.

В другой части города Абдмилькат чинил деревянную створку небольшого сундука. За последние месяцы его мастерская почти опустела. Заказов не было, торговля остановилась, а запасы дерева и металла приходилось беречь. Тамара сидела неподалёку, перебирая остатки сухих продуктов.

Их сын уже почти не задавал вопросов о том, когда закончится осада. Он научился различать звуки: глухой удар камнемёта, тревожный сигнал с башни, шум корабельных команд. Детство его постепенно превращалось в ожидание следующего обстрела.

— Сегодня снова говорили, что македоняне готовят новые машины, — произнесла Тамара.

— Они готовят их каждый день.

— А наши?

Абдилькат отложил инструмент.

— Наши тоже готовятся.

— Сколько ещё?

Он посмотрел на жену. Ответа у него не было.

— Ты ведь понимаешь, что город не может сопротивляться бесконечно?

— Понимаю.

— Тогда почему ты не скажешь это нашим старейшинам?

— Потому что они и без меня знают. Но признать это вслух для них означает признать, что всё, чем жил Тир, может исчезнуть.

Тамара некоторое время молчала, затем спросила:

— А что будет с нами, если стены падут?

Абдильмилкат осторожно закрыл сундук.

— Я постараюсь, чтобы ты и мальчик остались рядом со мной.

— Ты не можешь этого обещать.

— Нет, — тихо ответил он. — Не могу.

Впервые за долгое время Тамара не стала возражать. Она только придвинулась ближе к сыну, который уснул, положив голову ей на колени.

Тем временем македонские инженеры продолжали искать слабые места в обороне острова. Осадные машины на насыпи наносили удары по укреплениям, а корабли, оснащённые таранами и другими средствами разрушения, приближались к стенам с моря. Тиряне отвечали камнями, горящими снарядами и отчаянными вылазками.

Несколько раз им удавалось повредить осадные сооружения. Однажды защитники направили против македонских кораблей горящие суда, надеясь вызвать пожар среди стоявших на якоре кораблей. Македоняне сумели предотвратить катастрофу, но потери были значительными.

Александр внимательно следил за происходящим. Он уже не мог позволить себе недооценивать противника. Тиряне защищались не только стенами, но и знанием моря, ветров и особенностей собственного города.

— Они используют каждую нашу ошибку, — доложил один из военачальников.

— Значит, не будем давать им таких возможностей.

— Мы можем усилить обстрел и попытаться разрушить стену с насыпи.

— А с моря?

— Там стена также подвергается ударам. Но нам потребуется согласовать действия кораблей и осадных машин.

Александр посмотрел на карту.

— Сделайте это. Я хочу, чтобы удары с разных направлений были согласованы. Нельзя позволить защитникам сосредоточить все силы на одном участке.

Парменион одобрительно кивнул.

— Это приблизит конец осады.

— Или начало самого тяжёлого дня, — ответил Александр.

На следующий день он вновь собрал военачальников.

Разговор был коротким, но решения, принятые на нём, определяли судьбу тысяч людей.

— Город должен быть взят, — сказал Парменион. — Мы не можем оставлять за спиной крепость, которая контролирует морские пути и способна угрожать нашим сообщениям.

— Я знаю.

— Тогда медлить больше нельзя.

Александр поднялся из-за стола.

— Передайте защитникам последнее требование о сдаче. Пусть они поймут, что дальнейшее сопротивление не изменит исхода.

— А если откажутся?

Александр посмотрел в сторону моря.

— Тогда начнётся штурм.

Гефестион задержался после совета.

— Ты ещё можешь остановить всё это, — произнёс он.

— И оставить Тир в тылу?

— Я говорю не о военной карте.

Александр устало посмотрел на друга.

— Я тоже не о ней думаю.

— Тогда о чём?

— О том, что всякий раз, когда я принимаю решение, его последствия оказываются тяжелее, чем я представлял. Сначала кажется, что достаточно победить армию, затем приходится брать города, потом удерживать их, потом отвечать за тех, кто в них живёт. И всё это называется властью.

— Власть не может избавить человека от ответственности.

— Именно это начинает меня беспокоить.

Гефестион ничего не ответил. Он знал, что иногда лучший способ поддержать друга — не пытаться немедленно утешить его.

Тиряне отвергли требование о сдаче.

Для них капитуляция означала не только поражение в войне, но и конец прежнего порядка жизни. Они боялись утратить независимость, богатство, храмы, торговые связи и право самим распоряжаться судьбой своего города. Некоторые из защитников были готовы умереть, лишь бы не увидеть македонян хозяевами на улицах Тира.

Их решимость была понятна, хотя её цена становилась всё страшнее.

Вскоре македонские корабли заняли позиции у стен. Осадные машины приблизились к наиболее уязвимым участкам укреплений. С суши и с моря одновременно началась подготовка к решающему удару.

Александр наблюдал за приготовлениями с командного корабля. Ветер приносил запах смолы, дыма и морской соли. Внизу моряки проверяли снасти, воины надевали доспехи, командиры передавали последние распоряжения.

К нему подошёл Клит Чёрный.

— Люди готовы, — сказал он. — Они ждут приказа.

— Они знают, что их ждёт?

— Каждый понимает, что штурм будет тяжёлым.

— А жители города?

Клит нахмурился.

— Если они не хотят открывать ворота, мы не можем заставить их полюбить нас.

— Я не спрашивал, полюбят ли они нас.

— Тогда я не понимаю, чего ты хочешь услышать.

Александр некоторое время смотрел на стены.

— Хочу знать, сумеем ли мы остановиться там, где победа уже достигнута.

Клит ответил не сразу.

— Это будет зависеть от тебя, царь. И от тех приказов, которые ты отдашь.

Александр повернулся к нему.

— Значит, запомни этот разговор.

В этот момент с одного из кораблей подали сигнал. Осадные машины начали движение. Огромные деревянные конструкции медленно приближались к стенам, раскачиваясь на волнах. Камни ударяли в укрепления, оставляя глубокие выбоины. Воины на башнях Тира отвечали огнём.

Вскоре один из участков стены содрогнулся под очередным ударом. Над ним поднялось облако пыли. Защитники бросились укреплять повреждённое место, но македонские инженеры уже определили, где следует сосредоточить дальнейшие усилия.

Александр поднял руку, отдавая приказ продолжать. Он знал, что отступать теперь будет значительно труднее, чем наступать. Но ещё не знал, какой ценой обойдётся окончание этой войны.

За стенами Тира Тамара услышала первый особенно сильный удар и крепче прижала к себе сына. Абдильмилкат вышел на улицу. Над крышами поднималась пыль, а люди спешили укрыться в домах и подземных помещениях.

Он посмотрел на стены, которые столько поколений считали неприступными, и впервые подумал, что город может погибнуть не потому, что его жители перестали быть мужественными, а потому, что мужество не всегда способно остановить историю.

К вечеру обстрел не прекратился. На одном из участков укрепления появилась брешь, пока ещё недостаточная для свободного прохода войск. Но теперь защитники понимали: решающий момент близок.

Александр стоял на палубе, глядя на повреждённую стену. Он добился того, чего хотел: море перестало быть преградой, а Тир больше не мог считать себя недосягаемым. Но победа ещё не принадлежала ему.

Впереди был штурм — и вместе с ним испытание, которое покажет не только силу македонского оружия, но и пределы власти самого Александра. Он мог приказать своим воинам идти вперёд. Мог заставить стены рухнуть. Мог овладеть городом. Но мог ли он после этого сохранить в себе человека, ради которого когда-то учился у Аристотеля отличать силу от справедливости?

Ответа пока не было. И море продолжало биться о стены Тира.

К вечеру обстрел не прекратился. На одном из участков укрепления появилась брешь, пока ещё недостаточная для свободного прохода войск. Но теперь защитники понимали: решающий момент близок.

Александр стоял на палубе, глядя на повреждённую стену. Он добился того, чего хотел: море перестало быть преградой, а Тир больше не мог считать себя недосягаемым. Но победа ещё не принадлежала ему.

Впереди был штурм — и вместе с ним испытание, которое покажет не только силу македонского оружия, но и пределы власти самого Александра. Он мог приказать своим воинам идти вперёд. Мог заставить стены рухнуть. Мог овладеть городом. Но мог ли он после этого сохранить в себе человека, ради которого когда-то учился у Аристотеля отличать силу от справедливости?

Ответа пока не было. И море продолжало биться о стены Тира.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Город, заплативший за сопротивление

Утро началось с шума, от которого содрогнулись даже те дома, что находились далеко от городских стен. Тяжёлый камень, выпущенный из осадной машины, ударил в повреждённую кладку, и над Тиром поднялось облако пыли. Через мгновение раздались новые удары, а затем тревожные крики защитников. Люди, ночевавшие в подвалах и внутренних помещениях домов, поднялись с земли, словно уже давно не спали, а только ждали этого звука.

Тамара проснулась оттого, что сын крепко сжал её руку. Мальчик лежал рядом, укрывшись старым плащом, и смотрел на неё широко раскрытыми глазами.

— Мама, они уже вошли?

— Нет, мой хороший. Пока нет.

— А когда войдут?

Тамара хотела ответить, что этого не случится, что стены Тира выдержат, что отец вернётся и всё снова станет как прежде. Но слова застряли у неё в горле. Она только поправила сыну волосы и поцеловала его в лоб.

Абдильмилкат стоял у узкого окна. За последние дни он почти не выходил из дома, но теперь понимал, что оставаться в стороне больше невозможно. На соседней улице несколько мужчин пытались перенести раненого старика в укрытие. Один из них звал на помощь, другой оглядывался на стену, над которой уже поднимался дым.

— Я должен посмотреть, что там происходит, — сказал Абдильмилкат.

— Ты обещал не уходить, — напомнила Тамара.

— Я вернусь.

— Ты уже говорил это вчера.

Он подошёл к ней и опустился на колено перед сыном.

— Слушайся маму. Что бы ни случилось, не выходи на улицу.

Мальчик кивнул, стараясь выглядеть взрослым.

Абдильмилкат задержал взгляд на жене. Ему хотелось сказать что-нибудь ободряющее, но он вдруг понял, насколько бессильными стали привычные слова. Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

На улице люди двигались быстро, почти не разговаривая. Одни несли воду, другие искали родственников, третьи помогали раненым. Над крышами поднимался дым, и где-то совсем близко слышался грохот рушившихся камней.

Абдильмилкат добрался до перекрёстка, откуда ещё можно было увидеть часть городской стены. Там уже собрались защитники. Среди них он узнал молодого соседа, сына рыбака, который когда-то приносил ему морскую рыбу в обмен на починку инструментов.

— Что происходит? — спросил Абдильмилкат.

— Они пробили стену.

— Где?

— Со стороны моря. Говорят, уже несколько отрядов пытаются проникнуть внутрь.

Молодой человек говорил спокойно, но пальцы его дрожали. Он был вооружён коротким мечом и небольшим щитом, который, судя по всему, держал в руках впервые.

— Ты ведь не воин, — сказал Абдильмилкат.

— Теперь это уже не имеет значения.

Он произнёс эти слова без бравады, и именно поэтому они прозвучали особенно тяжело.

На море всё решалось быстрее, чем в городе могли представить его жители. Македонские корабли приблизились к укреплениям, а воины, ожидавшие приказа, уже готовились к высадке. Среди них находился Александр. Он стоял на палубе, не сводя глаз с пролома в стене.

Рядом находился Гефестион.

— Наши уже закрепились у прохода, — сказал он. — Ещё немного, и мы сможем расширить прорыв.

Александр молча кивнул.

— Ты уверен, что хочешь идти первым?

— Я не собираюсь отправлять людей туда, куда сам не готов войти.

— Это не ответ на мой вопрос.

Александр повернулся к другу.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Но сейчас уже поздно возвращаться к началу осады.

— Иногда человек должен подумать не только о том, как закончить начатое, но и о том, что останется после него.

— Ты повторяешь мои собственные мысли, Гефестион.

— Значит, ты их слышишь.

Александр едва заметно улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Впереди находился город, который семь месяцев отказывался признать его власть. Он уважал стойкость тирян, хотя понимал, что теперь эта стойкость обернётся страшными последствиями для обеих сторон.

Прозвучал сигнал. Корабли двинулись вперёд.

Александр ступил на берег вместе с передовыми отрядами. Вскоре его окружили воины, а с улиц донеслись крики и звон оружия. Начался бой, которого ждали так долго, что некоторые уже перестали верить в его близость.

Первое столкновение произошло у пролома. Защитники заняли позиции за обломками стены, используя каждую груду камней как укрытие. Македоняне пытались расширить проход, но тиряне не отступали. Они понимали, что потеря этого участка означает начало конца.

Абдильмилкат увидел их издалека. Он узнал одного из защитников, пожилого мужчину, который прежде торговал тканями на площади. Тот стоял рядом с молодыми воинами и что-то кричал, указывая мечом на приближавшихся македонян.

Абдильмилкат вдруг вспомнил, как несколько лет назад они вместе спорили о цене пурпурной ткани, смеялись над неудачной сделкой и обещали однажды выпить вина после окончания торгового сезона. Теперь этот человек держал оружие, словно вся его прежняя жизнь была забыта.

— Уходи отсюда! — крикнул ему кто-то.

Абдильмилкат обернулся. Это был молодой сосед, тот самый сын рыбака.

— Здесь нельзя оставаться!

— А ты куда?

— К защитникам.

— Ты ведь можешь погибнуть!

— А ты думаешь, они оставят нас в покое, если мы спрячемся?

Он не стал ждать ответа и побежал к пролому.

Абдильмилкат ещё несколько мгновений стоял на месте, затем повернул обратно. Он не был воином. У него не было ни опыта, ни желания погибнуть в чужой схватке. Но теперь он знал, что должен вернуться к Тамаре и сыну, пока ещё может это сделать.

Когда он добрался до дома, улица уже изменилась. Несколько дверей были выбиты, на мостовой лежали обломки, а из соседнего здания доносился плач женщины. Он вбежал внутрь и увидел Тамару, которая держала сына на руках.

— Ты вернулся!

Она произнесла это так, будто сама не верила собственным словам.

— Собирайтесь. Мы должны найти другое укрытие.

— Куда идти?

— Не знаю. Но здесь оставаться нельзя.

Он взял сына за руку. Мальчик прижался к нему и тихо спросил:

— Папа, мы проиграли?

Абдильмилкат остановился.

— Не знаю, сынок. Но сейчас нам нужно остаться вместе.

К середине дня македоняне овладели проломом и проникли в город. Сопротивление продолжалось на улицах, возле общественных зданий и в отдельных укреплённых местах. Тиряне сражались упорно, но теперь уже не могли восстановить единую оборону.

Александр двигался вместе со своими воинами. Он видел лица людей, которые ещё недавно были уверены в неприступности своего города. Теперь в их глазах смешались ярость, отчаяние и страх. Некоторые продолжали сражаться, другие бросали оружие, пытаясь спастись.

Один из македонских воинов остановился перед пожилым тирянином, державшим в руках сломанное копьё. Старик уже не мог поднять оружие, но всё ещё стоял посреди улицы.

— Брось его! — крикнул македонянин.

Старик посмотрел на него и медленно опустил копьё.

— Я уже слишком стар, чтобы бежать, — сказал он на греческом.

Воин не понял, что ответить. Он опустил меч и прошёл мимо.

Александр заметил эту сцену, но не остановился. Впереди ещё продолжался бой, и он должен был руководить войсками. Однако образ старика остался у него в памяти.

К вечеру сопротивление было окончательно сломлено. Тир пал.

Но с окончанием боя не пришло спокойствие. Воины, потерявшие товарищей и пережившие долгую осаду, оказались в городе, который теперь не мог защитить себя. Начались грабежи и расправы. Приказы о прекращении беспорядков не сразу достигали всех подразделений, а там, где они доходили, не всегда исполнялись.

Александр был разгневан. Он требовал порядка, но понимал, что не все последствия можно остановить одним распоряжением. В ходе расправ часть защитников была казнена, многие жители оказались проданы в рабство. Такова была жестокая действительность древней войны, и никакие победные речи не могли сделать её менее страшной.

Когда к Александру привели группу пленных, среди которых находились женщины и старики, он приказал выяснить, кто из них принимал участие в обороне, а кто оказался среди защитников по необходимости. Но даже такое разделение не могло спасти всех. Судьбы людей решались в условиях, когда страх, месть и военная дисциплина переплетались самым опасным образом.

Гефестион нашёл Александра возле разрушенной колоннады. Царь сидел на каменном выступе и смотрел на улицу, по которой медленно проходили македонские воины.

— Ты давно здесь? — спросил Гефестион.

— Не знаю.

— Основные очаги сопротивления подавлены.

— Значит, город наш.

Гефестион сел рядом.

— Ты добился своего.

Александр посмотрел на него.

— Почему все говорят мне об этом так, словно я должен радоваться?

— Потому что ты победил.

— А если победа выглядит именно так, чего стоит наша радость?

Гефестион не стал отвечать. Он знал, что Александр не ждёт от него утешения.

— Я помню Галикарнас, — продолжил царь. — Помню Аду, которая говорила мне, что нельзя окружать себя людьми, способными произносить только приятные слова. Помню Сарды, Эфес, Фивы. Каждый город встречал нас по-своему. И каждый раз я убеждал себя, что знаю, как поступить правильно.

— Но теперь ты сомневаешься?

— Теперь я вижу, что правильное решение на карте не всегда оказывается правильным для человека, который живёт за стенами.

Гефестион посмотрел на разрушенные дома.

— Ты не мог позволить Тиру бесконечно угрожать твоему походу.

— Возможно. Но разве необходимость победить освобождает меня от ответственности за то, что произошло после победы?

Гефестион покачал головой.

— Нет. Не освобождает.

Александр поднялся и направился к выходу из колоннады.

— Тогда не будем делать вид, будто сегодня произошло только военное событие.

Абдильмилкату и его семье удалось укрыться в одном из помещений, где собрались другие жители. Там было тесно, душно и почти не осталось воды. Люди говорили шёпотом, стараясь не привлекать внимания. Время от времени кто-нибудь спрашивал, не видел ли другой его родственника, но ответы чаще всего были отрицательными.

Тамара сидела рядом с сыном. Мальчик уже не плакал. Он смотрел на отца, который стоял у входа, прислушиваясь к звукам снаружи.

— Мы вернёмся домой? — спросил он.

Абдильмилкат подошёл и сел рядом.

— Когда-нибудь, возможно.

— А мастерская?

Отец погладил его по голове.

— Мастерскую можно построить заново.

— А наш дом?

— И дом тоже.

Мальчик задумался.

— А город?

Абдильмилкат не сразу ответил. Он посмотрел на Тамару, затем на сына.

— Город — это не только стены, сынок. Пока мы помним друг друга и не забываем, кем были, у нас ещё остаётся то, что нельзя отнять одним ударом.

Тамара опустила глаза. Она понимала, что муж пытается поддержать ребёнка, но в его словах было и то, во что он сам отчаянно хотел верить.

В ту ночь Тир не спал. Где-то ещё продолжались поиски уцелевших, звучали команды, плакали дети. В храмах молились о погибших, а в домах, уцелевших после штурма, люди пытались понять, что ждёт их завтра. Прежняя жизнь закончилась, и никто не знал, удастся ли когда-нибудь вернуть хотя бы её часть.

Александр тоже не спал. Он вспоминал слова Аристотеля о мере, справедливости и ответственности, но теперь эти слова не складывались в стройную философскую систему. Перед его глазами стояли люди, которых он никогда не знал, и судьбы, о которых уже не мог ничего изменить. Он понимал, что Тир был важной военной целью, что его падение открывало путь дальнейшему походу и лишало персов сильной морской опоры. Но военная необходимость не превращала человеческие страдания в нечто несущественное.

На рассвете Александр вышел к морю. Вода казалась такой же спокойной, как в тот день, когда он впервые увидел островной город. Только теперь на берегу лежали обломки кораблей, а над стенами поднимался дым. Море, которое столько месяцев было дорогой к победе, снова стало просто морем, равнодушным к тому, кто оказался сильнее и кому досталась земля.

Александр долго смотрел на горизонт. Он не отказался от своего пути и не перестал верить в предназначение, которое сам себе определил. Впереди оставались Египет, Вавилон и дальние земли, о которых он слышал ещё мальчиком. Но после Тира он уже не мог считать завоевание города только завершением военной задачи. За каждой победой оставались люди, и их память могла оказаться гораздо долговечнее стен, которые сегодня рухнули под ударами его машин.