
Полная версия:
В поисках утраченного – (роман)
После похорон женщина передала Иоане рукописи.
— Он хотел, чтобы они остались у тебя. Сказал, что ты сумеешь позаботиться о них лучше, чем кто-либо другой.
Иоане принял книги, но не сразу убрал их в дорожную сумку.
— Я сохраню их, — сказал он. — И постараюсь передать другим то, что отец Симеон успел понять.
На обратном пути Никола долго молчал. Лишь когда они поднялись на горную тропу, он заговорил:
— Брат Иоане, я думал, что мы идём за книгой.
— Мы и шли за книгой.
— Но ведь главное оказалось не в ней.
Иоане остановился и посмотрел на ученика.
— Не спеши противопоставлять одно другому. Книга помогла этому человеку думать, а его мысли помогли ему увидеть собственную жизнь. Если бы он не занимался ею, возможно, он никогда не решился бы на тот разговор.
— Значит, книга может помочь человеку попросить прощения?
— Если человек читает её не только ради знания, но и ради истины.
Они продолжили путь.
Иоане нёс рукописи, прижимая их к груди, чтобы уберечь от сырого ветра. Он думал о Симеоне, о его записях и о тех словах, которые старик произнёс перед смертью.
Впервые за долгое время Иоане почувствовал, что его работа с Немесием приобретает совершенно новый смысл. Рассуждения о человеческой природе переставали быть только предметом философского исследования.
Перед ним прошла целая человеческая жизнь — со своими ошибками, любовью, обидами, поздним раскаянием и последним желанием примириться.
Иоане понял, что именно ради таких встреч стоит сохранять книги.
Ведь знание, которое не приближается к человеческому сердцу, рискует остаться всего лишь красивым украшением разума.
Глава 25. Наследство без завещания
Возвращение в Петрицони оказалось труднее, чем дорога туда. После нескольких дней дождей горные ручьи разлились, тропы стали скользкими, а низкие облака скрыли вершины. Никола несколько раз предлагал остановиться, но Иоане не хотел задерживаться: рукописи, полученные от отца Симеона, нуждались в просушке и внимательном осмотре.
Когда они наконец показались у монастырских ворот, уже смеркалось.
Настоятель встретил их в притворе.
— Как больной?
Иоане снял дорожный плащ и некоторое время молчал.
— Отец Симеон умер. Мы успели поговорить с ним. Он передал нам несколько рукописей и свои записи.
Настоятель перекрестился.
— Господь да упокоит его душу. Он был добрым человеком, хотя и не всегда умел ладить с окружающими.
— В последние часы он попросил передать одному человеку, что сожалеет о давней несправедливости.
— Значит, не напрасно ты отправился в дорогу.
Они прошли в библиотеку. Иоане разложил рукописи на сухой ткани и рассказал о найденном экземпляре сочинения Немесия. Настоятель слушал внимательно, но особенно заинтересовался тетрадью с записями покойного священника.
— Ты считаешь, его заметки имеют ценность?
— Безусловно. Он не был профессиональным философом, но внимательно читал текст и пытался понять его смысл. Некоторые замечания заслуживают отдельного рассмотрения.
— Значит, ты собираешься включить их в свою работу?
— Не как часть перевода. Я хочу сохранить их отдельно, с указанием, кому они принадлежали.
Настоятель одобрительно кивнул.
— Правильно. Не следует смешивать слова автора с мыслями читателя. Но и мысли читателя не всегда менее важны.
На следующий день Иоане пригласил Георгия и Давида помочь ему разобрать рукописи. Никола тоже пришёл, хотя после дороги ему следовало бы отдохнуть.
— Начнём с тетради, — предложил Иоане. — Сначала перепишем её без исправлений. Затем отдельно отметим места, которые требуют проверки.
Георгий раскрыл первую страницу.
— Здесь написано: «О памяти и о том, что человек сохраняет в себе после встречи с другим человеком».
— Прочитай дальше.
Юноша прочёл несколько строк. Симеон размышлял о том, что человеческая память сохраняет не только события, но и отношение к ним. Один и тот же поступок может спустя годы предстать в ином свете, когда человек узнает то, чего прежде не знал.
Давид задумался.
— Получается, память не всегда хранит правду?
— Память хранит то, как мы пережили событие, — ответил Иоане. — Но это не означает, что наше воспоминание полностью совпадает с тем, что произошло.
— Значит, человек может всю жизнь сердиться на другого из-за собственной ошибки?
— Может. И иногда именно это становится самым тяжёлым его наказанием.
Георгий продолжил читать. В конце страницы стояла короткая запись, сделанная другим почерком. Она была адресована неведомому читателю:
«Если однажды ты узнаешь, что ошибался, не считай признание поражением. Страшнее прожить жизнь, защищая то, что давно перестал считать правдой».
Иоане перечитал эти слова.
— Эту запись нужно сохранить отдельно, — произнёс он. — Возможно, она была сделана самим Симеоном.
— А если нет? — спросил Давид.
— Тогда мы укажем, что авторство неизвестно. Но сама мысль от этого не исчезнет.
В тот день они работали до позднего вечера. Постепенно тетрадь обрела порядок: записи о памяти соседствовали с рассуждениями о воле, о человеческих поступках, о страхе смерти и надежде. Некоторые страницы были посвящены событиям, которые Иоане не мог проверить, другие содержали наблюдения, удивительно близкие к вопросам, над которыми он сам размышлял.
Когда ученики ушли, он остался один.
Перед ним лежали две книги — греческий труд Немесия и тетрадь простого священника. Одна была известна учёным, другая, вероятно, никогда не покидала небольшого поселения. Но обе свидетельствовали о человеческом стремлении понять себя.
Иоане достал собственную тетрадь и записал:
«Не только великие учителя оставляют наследство. Иногда человек, проживший незаметную жизнь, передаёт потомкам мысль, которая окажется нужнее многих знаменитых рассуждений. Не следует искать мудрость исключительно там, где её принято искать».
Он отложил перо.
В памяти возник Михаил, его последние слова, его усталое лицо. Иоане подумал, что учитель, возможно, был бы рад узнать о встрече с отцом Симеоном.
Они никогда не встречались, но, вероятно, нашли бы общий язык.
И в этом заключалось нечто важное: человеческая мысль способна соединять людей, разделённых расстояниями, временем и обстоятельствами.
Глава 26. Испытание доверием
Спустя несколько недель в Петрицони прибыл гость из соседней обители. Это был монах по имени Григорий, человек образованный, привыкший к строгому порядку и точному соблюдению установленных правил.
Он привёз письмо и несколько книг, которые просил временно передать в монастырскую библиотеку.
Настоятель принял его с почётом, предложил отдых и пригласил к вечерней трапезе. За столом разговор коснулся переводов, которыми занимался Иоане.
— Я слышал, — сказал Григорий, — что у вас появился человек, который много занимается греческой философией.
— Иоане действительно много работает, — ответил настоятель.
— Говорят, он собирает вокруг себя молодых братьев и предлагает им самостоятельно толковать тексты.
— Мы стараемся учить их внимательному чтению.
Григорий посмотрел на Иоане.
— А не кажется ли тебе, брат, что подобные занятия могут привести к излишней самоуверенности? Молодой человек прочтёт несколько страниц Платона или Прокла и уже вообразит себя мудрее старцев.
— Такая опасность существует, — спокойно ответил Иоане. — Но она существует и тогда, когда человек читает только знакомые ему тексты и никогда не проверяет собственных представлений.
— Ты полагаешь, что всякая книга полезна?
— Нет. Но я полагаю, что человек должен уметь отличать полезное от вредного, а не просто бояться незнакомого.
Григорий слегка нахмурился.
— Не всякому дано такое различение.
— Согласен. Поэтому нужны учителя, опыт и осторожность. Но если мы никогда не позволим ученику самостоятельно думать, он так и останется зависимым от чужого мнения.
После трапезы настоятель попросил Иоане показать гостю библиотеку.
Они прошли между деревянными полками. Григорий внимательно осматривал рукописи, иногда задавал вопросы о происхождении текстов. Вскоре он остановился возле стола, на котором лежали записи отца Симеона.
— Что это?
— Заметки одного священника из соседнего поселения. Он умер несколько недель назад и оставил их вместе с книгами.
Григорий взял тетрадь и стал перелистывать страницы.
— Ты собираешься хранить подобные записи?
— Да. Это свидетельство работы человеческой мысли.
— Но здесь нет ни имени знаменитого автора, ни особой богословской ценности.
— Зато есть честная попытка понять прочитанное.
Григорий закрыл тетрадь.
— Боюсь, ты слишком легко придаёшь значение всему, что попадает тебе в руки.
Иоане не стал спорить.
Однако на следующий день случилось нечто неожиданное.
Один из молодых монахов сообщил, что несколько страниц из рукописи Прокла исчезли. Накануне они лежали на столе, а теперь их не было.
Настоятель приказал проверить библиотеку и опросить тех, кто входил туда в последние дни.
Подозрение быстро пало на Луку. Он действительно занимался этой рукописью и накануне задержался в библиотеке дольше остальных.
— Я ничего не брал, — сказал он, когда его привели к настоятелю.
— Ты был последним, кто работал с рукописью, — заметил Савва.
— Но это не означает, что я украл страницы!
— Тогда объясни, куда они исчезли.
Лука растерянно посмотрел на Иоане.
— Брат, ты знаешь, что я не мог этого сделать.
Иоане почувствовал, как на него смотрят остальные. Все ждали его ответа.
— Я не знаю, кто взял страницы, — произнёс он. — Но я не позволю обвинять ученика только потому, что у нас пока нет другого объяснения.
Савва резко возразил:
— Ты защищаешь его, потому что он твой ученик!
— Именно поэтому я обязан быть особенно осторожным. Если я поверю ему только из-за привязанности, это будет несправедливо. Но если обвиню его без доказательств, это будет ещё хуже.
Настоятель распорядился продолжить поиски.
Иоане вернулся в библиотеку и внимательно осмотрел стол, полки и помещение, где хранились повреждённые рукописи. Он заметил, что на столешнице остались следы от влажной ткани, которой обычно накрывали листы. Затем вспомнил, что накануне один из переписчиков переносил туда несколько книг для просушки.
Он попросил принести все материалы, которые перемещали в тот день.
После долгих поисков страницы обнаружились между двумя деревянными дощечками, которыми прижимали расправленные листы. Их случайно положили туда, чтобы они не скручивались от сырости, а затем забыли.
Лука был невиновен.
Когда настоятель объявил об этом, молодой монах облегчённо вздохнул. Савва отвернулся.
Иоане подошёл к Луке.
— Теперь ты понимаешь, почему нельзя спешить с выводами?
— Да, брат.
— И ещё кое-что. Не позволяй несправедливому обвинению сделать тебя несправедливым к другим.
Лука кивнул.
Позже Григорий встретился с Иоане в библиотеке.
— Ты поступил разумно, — сказал он. — Но должен признать, что твоя уверенность в учениках могла оказаться ошибочной.
— Могла. Поэтому я и не утверждал, что знаю, кто виноват. Я лишь просил не выносить приговор раньше времени.
Григорий некоторое время молчал.
— Возможно, я был слишком строг к твоим занятиям.
— Строгость сама по себе не порок, брат. Плохо, когда она перестаёт различать человека и его поступок.
Гость улыбнулся.
— Ты умеешь отвечать так, что собеседнику трудно сердиться.
— Не всегда, — признался Иоане. — Я и сам не раз сердился, когда не находил ответа.
Они вместе осмотрели рукопись. Григорий заинтересовался некоторыми фрагментами и попросил разрешения ознакомиться с переводческими заметками Иоане.
Вечером он долго беседовал с настоятелем, а перед отъездом сказал Иоане:
— Я всё ещё не уверен, что согласен со всеми твоими взглядами. Но теперь понимаю, что ты не стремишься сделать учеников своими последователями. Ты хочешь научить их думать.
— Иначе они не смогут продолжить работу после нас.
— Возможно, в этом и есть главное назначение учителя.
Когда гость покинул монастырь, Иоане вернулся к своим занятиям.
Он не считал, что одержал победу в споре. Напротив, встреча заставила его задуматься о собственной ответственности. Учитель легко может увлечь учеников своими словами, но гораздо труднее научить их не зависеть от него.
В ту ночь он сделал ещё одну запись:
«Настоящий ученик не обязан повторять мысли учителя. Его обязанность — честно искать истину. И если однажды он найдёт то, чего не заметил его наставник, учитель должен радоваться, а не бояться».
За окном шумел ветер. Где-то в глубине монастыря пробил колокол.
Иоане погасил лампаду, но ещё долго не мог уснуть. Он чувствовал, что Петрицони постепенно становится не просто пристанищем, а местом, где рождается его собственный путь.
И этот путь уже не ограничивался переводом чужих книг. Он начинал складываться в нечто большее — в школу мысли, в которой человек должен был учиться не слепому согласию, а ответственному поиску.
Глава 27. Человек с другой стороны гор
Зима приближалась незаметно. Сначала похолодали ночи, затем на вершинах появились первые снежные полосы, а вскоре ветер стал приносить в долину запах далёкого снега. Монастырская жизнь шла своим чередом, хотя каждый день требовал всё больше забот.
Иоане теперь доверяли не только занятия с молодыми монахами и работу над рукописями. Настоятель нередко просил его разбирать письма, которые приходили из других обителей, помогать приезжим и участвовать в беседах с людьми, нуждавшимися в совете.
Он не считал себя мудрецом. Напротив, чем больше узнавал, тем яснее видел границы собственного понимания. Но теперь у него появилось то, чего прежде не было: возможность проверять свои мысли не только чтением, но и живым общением.
Однажды утром к монастырю подошёл незнакомец. Он был одет в тёмный дорожный плащ, опирался на длинный посох и заметно хромал. За плечами у него висела небольшая сумка, а лицо казалось усталым от долгого пути.
Привратник сообщил о госте настоятелю.
— Он говорит, что пришёл из далёкого поселения за горами. Просит поговорить с человеком, который знает греческие книги.
Настоятель распорядился пригласить его.
Незнакомец вошёл в комнату, поклонился и представился:
— Меня зовут Арчил. Я не монах и не учёный. Но много лет занимаюсь перепиской книг и иногда помогаю священникам разбирать старые тексты.
— Что привело тебя сюда? — спросил настоятель.
— Я услышал, что в Петрицони работает человек, который умеет переводить греческие сочинения. У меня есть рукопись. Я не могу понять несколько её мест, а один из переписчиков утверждает, что текст содержит опасные мысли.
Иоане заинтересованно поднял голову.
— Ты принёс её с собой?
Арчил достал из сумки небольшой свёрток. Внутри находилось несколько листов, написанных разными почерками. Бумага была потёртой, а края местами повреждены.
Иоане разложил их на столе.
— Откуда эта рукопись?
— Она принадлежала человеку, который жил неподалёку от нашего поселения. Его уже нет в живых. После него осталось несколько книг. Родственники решили избавиться от них, но я попросил отдать мне хотя бы эти листы.
— Почему?
Арчил пожал плечами.
— Мне показалось, что они не должны исчезнуть. Я не всё понимаю, но чувствую, что в них есть что-то важное.
Иоане внимательно прочитал первые строки. Текст оказался философским рассуждением о происхождении порядка в мире, о причинах существования вещей и о связи видимого с невидимым. В нескольких местах встречались выражения, знакомые ему по чтению Прокла.
Однако особенно заинтересовал его один фрагмент, написанный на полях другим почерком.
— Кто сделал эти заметки?
— Не знаю. Возможно, прежний владелец.
Иоане прочитал их ещё раз.
— Здесь задаётся вопрос: если всё существующее зависит от первопричины, каким образом отдельная вещь сохраняет собственную природу и не растворяется в единстве всего сущего?
Арчил внимательно посмотрел на него.
— Я тоже не понял этого места.
— А что именно тебя беспокоит?
— Мне кажется, что если всё имеет начало в едином источнике, то человек должен быть всего лишь частью чего-то большего. Но ведь каждый человек отвечает за собственные поступки. Как совместить одно с другим?
Иоане не сразу ответил.
— Ты задаёшь вопрос, который нельзя разрешить одним переводом.
— Значит, он действительно важен?
— Очень.
Арчил усмехнулся.
— Я думал, учёные любят вопросы, на которые уже знают ответы.
— Иногда они слишком любят именно такие вопросы, — улыбнулся Иоане. — Но настоящая работа начинается там, где ответ ещё предстоит найти.
В течение дня они разбирали рукопись. Иоане объяснял происхождение отдельных выражений, сравнивал их с известными ему текстами, показывал, где переписчик допустил неточность. Арчил слушал внимательно, но время от времени возвращался к одному и тому же затруднению.
Наконец он спросил:
— Если человек не понимает философских книг, значит ли это, что он не способен приблизиться к истине?
Иоане отложил перо.
— Нет. Но ему может быть труднее выразить то, что он понимает. Не следует путать отсутствие учёности с отсутствием разума.
— Я много лет переписывал книги, — сказал Арчил. — Иногда мне казалось, что я просто переношу чужие слова с одного листа на другой. А иногда вдруг понимал, что написанное касается моей собственной жизни. И тогда я уже не мог оставаться прежним.
— Значит, ты занимался не только перепиской.
— Возможно. Но я никогда не осмеливался назвать это учёностью.
Иоане посмотрел на него с уважением.
— Не каждому, кто ищет истину, необходимо иметь громкое имя. Важнее, чтобы он не обманывал самого себя.
Вечером Арчил остался в монастыре. Они ещё долго разговаривали, а на следующее утро незнакомец попросил разрешения присутствовать на занятиях молодых монахов.
Иоане согласился.
Когда Арчил вошёл в учебную комнату, Никола с удивлением посмотрел на его дорожный плащ и посох.
— Он тоже будет учиться?
— Сегодня, возможно, нам всем придётся кое-чему у него научиться, — ответил Иоане.
На этот раз урок начался не с греческого текста, а с рассказа Арчила о человеке, который всю жизнь переписывал книги, но так и не научился читать собственную душу.
Ученики слушали внимательно.
Иоане не перебивал гостя. Он понимал, что перед ним человек, не обладающий академическими знаниями, но прошедший собственную школу размышлений.
И впервые задумался о том, что его будущий труд должен быть понятен не только тем, кто знаком с языком философов. Если мысль не может приблизиться к человеку, который трудится, любит, ошибается и страдает, значит, ей ещё предстоит найти достойное выражение.
Глава 28. Вопрос о единстве
Арчил провёл в Петрицони несколько дней. За это время он успел познакомиться с монахами, осмотреть библиотеку и принять участие в нескольких занятиях. Он оказался человеком наблюдательным, сдержанным, иногда неожиданно остроумным.
Никола быстро проникся к нему симпатией. Давид относился к гостю с некоторой осторожностью, а Георгий всё чаще просил его рассказать о книгах, которые тот видел в других поселениях.
Но одна беседа особенно запомнилась Иоане.
Они сидели в библиотеке. За окном медленно темнело, а на столе лежали раскрытые страницы Прокла и записи, сделанные Иоане во время занятий.
Арчил долго рассматривал одну из схем, которую Иоане начертил на отдельном листе.
— Ты пытаешься объяснить, как многое может происходить от одного начала, — сказал он.
— Да. В философии Прокла эта мысль занимает важное место.
— Но если всё происходит от единого, почему мир не становится единым и одинаковым?
Иоане улыбнулся.
— Потому что единство не обязательно означает однообразие. Посмотри на живое дерево. Его корень, ствол, ветви и листья различны, но они не существуют независимо друг от друга.
Арчил задумался.
— А если одна ветвь начинает считать себя главным деревом?
— Тогда она забывает, откуда получает жизнь.
— Но разве человек не должен иметь собственную волю?
— Должен. Иначе невозможно говорить о его ответственности.
Арчил провёл пальцем по краю листа.
— Значит, человек одновременно принадлежит целому и остаётся самим собой?
Иоане не ответил сразу. Вопрос был сформулирован просто, но затрагивал одну из самых трудных сторон философского поиска.
— Я бы сказал, что принадлежность целому не уничтожает своеобразия отдельного существа. Но нужно быть осторожным: образ дерева помогает понять мысль, однако не заменяет доказательства.
Арчил рассмеялся.
— Вот теперь я понимаю, почему с тобой трудно спорить. Ты даже собственную метафору не позволяешь принять за истину.
— Потому что метафора должна помогать разуму, а не подменять его.
Они продолжили разговор.
Иоане объяснил, что в философии Прокла существование вещей рассматривается через их отношение к первопричине, единству, различию и порядку. Но он не ограничился пересказом чужих положений. Его интересовало, каким образом эти идеи могут быть поняты в христианском мировоззрении, не смешивая философские рассуждения с положениями веры.
Арчил слушал и время от времени задавал вопросы.
— А что происходит с человеком, который всю жизнь ищет единство, но не может найти его даже внутри себя?
— Возможно, он слишком рано требует от себя окончательного ответа.
— Или слишком поздно начинает искать?
— И такое бывает.
Арчил помолчал.
— Знаешь, брат Иоане, я много лет видел, как люди спорят о правильных словах, но не могут примириться друг с другом. Каждый защищает свою правду, и никто не хочет услышать другого. Может быть, поэтому мир так часто оказывается разделённым?
— Различие между людьми само по себе не является злом, — ответил Иоане. — Беда начинается тогда, когда человек превращает различие в причину ненависти.
— Значит, единство не требует, чтобы все думали одинаково?
— Если бы все думали одинаково, не было бы ни поиска, ни настоящего разговора.
Арчил долго смотрел на него.
— Тогда, возможно, я впервые начинаю понимать, зачем ты занимаешься философией.
Иоане улыбнулся, но ничего не сказал.
После ухода гостя он остался в библиотеке. Разговор не давал ему покоя. Перед ним лежали записи, сделанные на протяжении нескольких лет, выписки из Прокла, собственные переводы, замечания к отдельным положениям.
Он перелистывал страницы и постепенно замечал, что за разрозненными рассуждениями начинает проступать определённая последовательность.
Ему хотелось не просто объяснить труд Прокла грузинскому читателю. Он стремился показать, как философские положения связаны между собой, почему одно следует из другого, какие затруднения возникают при их понимании и каким образом можно избежать неверных выводов.
Но ещё важнее было другое: он всё чаще обнаруживал, что сам задаёт вопросы, которых не находил в прочитанных книгах.
Иоане взял чистый лист.
Сначала он написал несколько слов, затем перечеркнул их. Попробовал иначе, снова остановился. Наконец вывел заглавие:
«О единстве и порядке существующего».
Он долго смотрел на написанное.
Это ещё не было названием будущего труда. Скорее, обозначением вопроса, который постепенно становился центральным в его размышлениях.
В комнату вошёл Георгий.
— Брат Иоане, настоятель просил узнать, закончишь ли ты сегодня занятия.
— Уже закончил. Что-нибудь случилось?
— Нет. Просто он хотел поговорить с тобой о дальнейшей работе.
Иоане собрал листы.
— Тогда пойдём.
По дороге Георгий спросил:
— Ты сегодня был особенно задумчив.
— Иногда одна беседа открывает больше, чем несколько прочитанных книг.
— Это был разговор с Арчилом?
— Да.
— Но ведь он не учёный.
Иоане остановился и посмотрел на ученика.
— Георгий, запомни: не следует измерять глубину человеческой мысли только количеством прочитанных книг. Арчил не знает многих философских терминов, но умеет задавать вопросы, которые заставляют меня возвращаться к собственным основаниям.
— Значит, он тоже твой учитель?
— В некотором смысле — да.
В кабинете настоятеля их уже ждали.
На столе лежали письма из других монастырей, а рядом находилась небольшая стопка рукописей.
— Брат Иоане, — начал настоятель, — я хотел бы обсудить с тобой одну мысль. Наши занятия становятся известны за пределами Петрицони. Некоторые обители просят прислать им переводы и пояснения к греческим текстам.

