ПЕСНИ, ЛЮБОВЬ И ОЗОРСТВО СТАРОГО ТИФЛИСА - (роман)

Молодой человек на мгновение задержал ответ.

— Саят.

Это имя прозвучало просто, без особого ударения. Артём повторил его про себя и кивнул.

— Хорошо. Я Артём Меликян. Если понадобится ткань, приходи. Только не думай, что из-за разговоров о дружбе я стану продавать тебе дешевле.

— Я бы не хотел ставить вашу дружбу в такое затруднительное положение.

На этот раз рассмеялся даже Ованес.

Саят расплатился и собрался уходить. Но в этот момент из внутренней комнаты вышла Мариам.

Она несла небольшую корзину с бумагами и несколькими свёртками. Увидев незнакомца, она остановилась.

— Доброе утро, отец.

— Доброе, дочь. Это Саят. Музыкант. Покупал ткань для своего инструмента.

Мариам посмотрела на молодого человека.

— Мы уже встречались.

Артём удивлённо повернулся к ней.

— Когда?

— На базаре. Он помог мне вернуть деньги за испорченную ткань.

Купец нахмурился.

— Какую ещё испорченную ткань?

— Ту, которую я купила на прошлой неделе.

— Почему ты не сказала мне?

— Потому что уже разобралась с этим вопросом.

Артём перевёл взгляд на Саята.

— Значит, ты вмешался в торговый спор?

— Я лишь предложил продавцу возможность доказать качество его товара.

— И чем всё закончилось?

— Покупательница оказалась права.

Мариам улыбнулась.

— Как видишь, отец, иногда посторонний человек способен разобраться в том, что не замечает даже хозяин лавки.

Артём посмотрел на дочь с подозрением.

— Ты сегодня особенно разговорчива.

— Наверное, хорошее утро.

Саят понял, что задерживаться не следует.

— Благодарю за ткань, уважаемый Артём. И за знакомство.

— Приходи, если понадобится что-нибудь ещё.

Молодой человек поклонился и вышел.

Мариам проводила его взглядом.

— Ты его знаешь? — спросил отец.

— Теперь немного.

— Он музыкант?

— Так он сказал.

— Музыканты бывают разные. Одни умеют играть, другие умеют только рассказывать, как хорошо они играют.

— А торговцы?

— Что торговцы?

— Одни умеют продавать, другие только рассказывают, как умеют продавать.

Артём посмотрел на дочь и покачал головой.

— Ты сегодня явно решила проверить моё терпение.

— Нет, отец. Я просто хочу убедиться, что оно у тебя есть.

Он хотел ответить, но Ованес громко кашлянул, напоминая хозяину о делах. Купец вернулся к переговорам, а Мариам унесла бумаги во внутреннюю комнату.

Однако имя молодого музыканта она запомнила.

В тот же день в лавку пришёл Геворг, о котором Артём говорил дочери накануне. Это был молодой человек из состоятельной семьи, воспитанный, аккуратно одетый и чрезвычайно уверенный в том, что окружающие должны относиться к нему с уважением. Он торговал вместе с отцом, но не слишком любил проводить время в лавке. Ему больше нравились застолья, прогулки и разговоры о будущем, в которых он неизменно отводил себе главную роль.

— Артём-ага! — приветствовал он купца. — Рад видеть вас.

— Здравствуй, Геворг. Как поживает твой отец?

— Благодарит Бога. Передавал вам привет.

Они обменялись любезностями, обсудили торговые новости и перешли к делам семьи.

— Я хотел бы поговорить с вами о Мариам, — наконец произнёс Геворг.

Артём сразу стал серьёзнее.

— Слушаю.

— Вы знаете, что я давно испытываю к ней уважение и симпатию.

— Знаю.

— Мои родители не возражают против нашего знакомства. Они считают, что наши семьи могли бы стать ещё ближе.

Купец медленно кивнул.

— Это хорошее намерение. Но ты понимаешь, что решение зависит не только от родителей?

Геворг слегка удивился.

— Разумеется. Но ведь семья должна иметь своё мнение.

— Должна. Только у каждого человека есть ещё и собственное сердце.

Молодой человек улыбнулся, но в его улыбке чувствовалось некоторое беспокойство.

— Я надеюсь, что Мариам не будет против.

Артём не ответил сразу.

— Поговори с ней. Только не торопи.

Геворг согласился. Он был уверен, что сумеет найти нужные слова. До сих пор ему удавалось добиваться своего в большинстве житейских вопросов, и он не видел причины, по которой с Мариам должно быть иначе.

Вечером, когда солнце начало опускаться за крыши домов, Мариам вышла во внутренний двор. Там росло небольшое дерево, возле которого стояла деревянная скамья. Девушка любила это место. Здесь можно было побыть одной, не слышать торговых разговоров отца и спокойно читать.

Но в этот вечер её мысли возвращались к утренней встрече.

Она вспоминала спокойный голос Саята, его улыбку и то, как легко он разговаривал с людьми. В нём не было ни подобострастия, ни желания произвести впечатление. Он словно не стремился понравиться, но при этом располагал к себе.

Мариам не любила делать поспешные выводы. Она знала, что первое впечатление бывает обманчивым. Однако ей было любопытно узнать, что за человек скрывается за этой внешней простотой.

Из дома донёсся голос отца:

— Мариам! К нам пришёл Геворг.

Она закрыла книгу.

— Уже иду.

Девушка поднялась и направилась в дом. У дверей её встретил Геворг, который сразу же выпрямился и улыбнулся.

— Рад тебя видеть.

— Добрый вечер.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь.

— Благодарю.

Он сделал паузу, ожидая продолжения, но Мариам не стала ничего добавлять.

— Я давно хотел поговорить с тобой, — сказал Геворг.

— Тогда, наверное, сегодня подходящий вечер.

Он предложил пройти в комнату, где уже накрывали стол. Мариам согласилась, но разговор не складывался так легко, как рассчитывал молодой человек. Геворг говорил о семье, торговых делах, будущих поездках и планах отца. Мариам слушала вежливо, иногда задавала вопросы, но всё время чувствовала, что за словами собеседника скрывается нечто более важное.

Наконец Геворг решился:

— Мариам, ты ведь понимаешь, что я не случайно прихожу в ваш дом?

— Конечно.

— Я хотел бы, чтобы наши отношения стали серьёзнее.

Девушка спокойно посмотрела на него.

— А ты уверен, что знаешь, какими я хотела бы их видеть?

Геворг замялся.

— Я думал, что мы могли бы лучше узнать друг друга.

— Это разумное желание.

— Значит, ты не возражаешь?

— Я не возражаю против знакомства. Но не хочу, чтобы за меня заранее решили, чем оно должно закончиться.

Молодой человек слегка покраснел.

— Я не собирался тебя принуждать.

— Тогда нам будет легче разговаривать.

Геворг попытался улыбнуться.

— Ты всегда так серьёзна?

— Нет. Иногда я бываю очень весёлой.

— Я бы хотел это увидеть.

— Тогда тебе придётся чаще слушать, а не только говорить.

Он не сразу понял, шутит она или говорит совершенно серьёзно.

Вечер продолжался, но Геворг уже не чувствовал себя таким уверенным. Он привык к тому, что его внимание воспринимали как знак особой благосклонности. Мариам же относилась к нему без враждебности, но и без той заинтересованности, на которую он рассчитывал.

Когда гость ушёл, Артём спросил дочь:

— Ну что скажешь?

— Он хороший человек.

— И всё?

— А что ещё ты хочешь услышать?

— Ты могла бы дать ему шанс.

— Я и не отказываюсь с ним разговаривать, отец. Но разве этого недостаточно для начала?

Купец задумался.

— Ты слишком много думаешь.

— А ты слишком часто принимаешь решение до того, как услышишь ответ.

Артём ничего не сказал. Он любил дочь и не хотел делать её несчастной, но всё ещё верил, что со временем она поймёт преимущества разумного брака.

Мариам вернулась к себе. На столе лежала книга, рядом стояла небольшая лампа. Девушка открыла страницу, но читать не стала.

Где-то в городе звучала музыка.

Сначала она была едва слышна, затем стала отчётливее. Мелодия доносилась со стороны соседних улиц. В ней не было ничего торжественного, но она почему-то заставляла прислушиваться. Мариам подошла к окну.

Внизу проходили двое мужчин. Один нёс инструмент, другой что-то рассказывал и смеялся. Музыкант на мгновение остановился, словно прислушиваясь к собственным мыслям, и тихо сыграл несколько нот.

Мариам не могла видеть его лица, но мелодия показалась ей знакомой. Она закрыла окно не сразу.

Глава пятая. Первый спор и первая победа

В тот день Тифлис с самого утра словно предчувствовал какое-то представление. На базаре было особенно людно: торговцы громче обычного расхваливали свой товар, мальчишки сновали между рядами, а покупатели, казалось, не столько спешили за покупками, сколько искали повод задержаться и поговорить. В одном конце площади спорили о цене на шёлк, в другом — о качестве вина, а неподалёку два почтенных старика выясняли, чей сад даёт более сладкие плоды.

Сулейман, который считал себя знатоком почти всех городских дел, утверждал, что подобные споры полезны для торговли.

— Пока люди спорят, они не замечают, сколько времени проводят у прилавков, — объяснял он Давиду. — А пока проводят время, обязательно что-нибудь покупают.

— По твоей логике, — заметил Давид, — лучший торговец должен быть не продавцом, а спорщиком.

— Не исключено, — серьёзно ответил Сулейман. — Но тогда ему придётся ещё и уметь продавать. А это уже искусство посложнее.

Они направлялись к чайной, когда увидели небольшое собрание возле лавки, где продавали книги, бумагу и принадлежности для письма. Там стоял высокий мужчина с аккуратно подстриженной бородой, в добротном кафтане и с таким выражением лица, словно он только что получил известие о собственной исключительной мудрости.

Звали его Рустам-бек. Он происходил из состоятельной семьи, любил поэзию, знал несколько языков и охотно рассуждал о музыке. Последнее обстоятельство, однако, не мешало ему считать, что настоящими знатоками искусства могут быть лишь люди его круга. Простого музыканта он уважал примерно так же, как хороший инструмент: при условии, что тот не пытался рассуждать о том, как на нём играть.

Рядом с ним стоял молодой человек, которого Саят уже видел на одном из музыкальных вечеров. Тот держал в руках небольшой свёрток с бумагой и явно ожидал, что спор скоро закончится в пользу Рустам-бека.

— Я вам говорю, — произносил Рустам-бек, — музыка без правильного образования остаётся всего лишь развлечением. Человек может обладать приятным голосом, может даже уметь трогать сердца простых слушателей, но это ещё не делает его мастером.

— А что же делает? — спросил кто-то из собравшихся.

— Знание правил, понимание гармонии, знакомство с великими образцами. Наконец, происхождение и воспитание тоже имеют значение. Искусство требует достоинства.

— А сердце? — негромко спросил Саят, который подошёл к собравшимся вместе с Сулейманом и Давидом.

Рустам-бек повернулся к нему.

— Простите, молодой человек, мы, кажется, не знакомы.

— Возможно. Но я услышал ваш разговор и решил, что сердцу в нём досталось слишком мало места.

Несколько человек улыбнулись. Сулейман, почувствовав приближение интересного события, немедленно перестал изображать спешащего человека.

— Сердце, разумеется, важно, — ответил Рустам-бек. — Но одного сердца недостаточно. Если каждый станет считать себя поэтом только потому, что ему грустно или весело, мы скоро утонем в стихах.

— А если человек знает все правила, но не умеет заставить другого почувствовать ни грусть, ни радость, что тогда? — спросил Саят.

— Тогда он хотя бы понимает, что делает.

— Но понимает ли тот, кто слушает?

Рустам-бек слегка прищурился.

— Вы, я полагаю, музыкант?

— Иногда мне приходится им быть.

— И вы считаете себя знатоком поэзии?

— Нет. Я считаю себя человеком, который ещё многого не знает. Это, как мне кажется, более надёжное начало для учения.

Ответ был произнесён спокойно, без вызова. Но именно спокойствие и задело Рустам-бека. Он привык к почтительным возражениям, а не к тому, чтобы молодой незнакомец отвечал ему с такой непринуждённостью.

— Хорошо, — сказал он. — Раз уж вы заговорили об искусстве, давайте проверим вашу мысль. Что важнее в песне: слово или мелодия?

— А что важнее в человеке: голос или дыхание? — ответил Саят.

— Вы уклоняетесь от ответа.

— Напротив. Я пытаюсь объяснить, что одно без другого не всегда живёт.

— Это красивые слова, но не доказательство.

— Тогда давайте послушаем.

Саят попросил у хозяина соседней лавки разрешения присесть на деревянную скамью. Затем достал свой инструмент и несколько мгновений настраивал струны. Собравшиеся притихли. Даже мальчишки, которые до этого толкались у края толпы, перестали переговариваться.

— Я не стану исполнять известную песню, — сказал Саят. — Лучше попробую сложить несколько строк прямо сейчас. А вы решите, что в них оказалось важнее.

Он посмотрел на Рустам-бека, затем на людей, окруживших их, и тихо произнёс:

— Когда торговец хвалит ткань,

Он обещает ей века,

Но стоит ниточке порваться —

И вся краса недалека.

В толпе раздался смех. Хозяин лавки с тканями, стоявший неподалёку, даже поднял голову, словно решил проверить, не о нём ли идёт речь.

Саят продолжил, сопровождая слова простой мелодией:

— А песня, если в сердце пала,

Не просит золота взамен.

Она живёт, когда устала

Душа от собственных измен.

Последние звуки прозвучали мягко и постепенно растворились в шуме площади.

Некоторое время никто не говорил. Потом раздались аплодисменты. Не громкие, но искренние. Кто-то попросил повторить последние строки, а пожилая женщина, стоявшая возле корзины с зеленью, сказала соседке, что давно не слышала таких простых и понятных слов.

Рустам-бек не спешил выражать своё мнение.

— Вы выбрали удобную тему, — наконец произнёс он. — Ткань и песня. Это несложно. Попробуйте написать о чём-нибудь более значительном.

— Например? — спросил Саят.

— О власти. О достоинстве. О времени. О человеческой судьбе.

— Но разве ткань, которую продают на базаре, не касается человеческой судьбы? Кто-то покупает её для свадьбы, кто-то — чтобы укрыть ребёнка от холода, а кто-то отдаёт последние деньги за красивый наряд, надеясь, что его заметят. Вещи иногда знают о людях больше, чем сами люди о себе.

Давид одобрительно кивнул. Сулейман же посмотрел на Саятa с нескрываемым уважением.

— Вот это уже опасные рассуждения, — пробормотал он. — Так можно дойти до того, что и моя бочка с вином окажется философским предметом.

— Она уже давно им является, — заметил Давид. — По крайней мере, для тебя.

Толпа снова рассмеялась.

Рустам-бек понял, что разговор начинает выходить из-под его контроля. Он сделал последнюю попытку вернуть себе преимущество.

— Хорошо. Но вы всё ещё не ответили на главный вопрос. Может ли человек без образования создать настоящее искусство?

Саят не стал отвечать сразу. Он посмотрел на старого мастера, который стоял чуть поодаль и наблюдал за происходящим. Это был Авак. Он пришёл на базар по своим делам и, заметив собрание, остановился послушать.

— Спросите мастера, — предложил Саят. — Он всю жизнь делает инструменты. Наверняка знает, можно ли создать хорошую вещь, не имея за душой ничего, кроме дорогих слов.

Авак подошёл ближе. Его лицо оставалось невозмутимым.

— Хороший инструмент, — произнёс он, — не спрашивает у дерева, из какого оно дома. Я выбираю древесину по тому, как она звучит, как держит форму, как отвечает руке. Если дерево бедное, но голос у него прекрасный, я не стану отказываться от него ради красивого происхождения.

Рустам-бек взглянул на мастера, затем на Саята.

— Вы подготовились заранее, — сказал он.

— Нет, — ответил Саят. — Просто сегодня мне повезло встретить человека, который знает своё дело.

Авак едва заметно улыбнулся. Ему понравилось, что молодой музыкант не присвоил себе чужую мысль.

Толпа постепенно стала расходиться. Кто-то ещё обсуждал песню, кто-то повторял строки, а мальчишка, стоявший рядом с Сулейманом, уже пытался напевать мелодию, не особенно заботясь о точности.

Рустам-бек подошёл к Саяту, когда вокруг них почти никого не осталось.

— Вы умеете отвечать, молодой человек. Но запомните: удачный спор ещё не делает человека великим.

— С этим я согласен, — сказал Саят. — И надеюсь, что вы тоже не станете судить о человеке по одному спору.

Рустам-бек хотел что-то возразить, но передумал. Он коротко поклонился Аваку и ушёл, сопровождаемый своим молодым спутником.

Сулейман дождался, пока тот скроется за поворотом, и тут же объявил:

— Победа бесспорная! Я бы на твоём месте потребовал награду.

— Какую же? — спросил Саят.

— Хотя бы обед. Человек должен получать плату за полезные выступления. Особенно если они избавляют окружающих от необходимости слушать длинные рассуждения.

— Тогда тебе следовало бы стать поэтом, Сулейман.

— Я и так поэт, — возразил тот. — Просто мои произведения чаще всего находятся на дне кувшина.

Давид покачал головой.

— Вот теперь я понял, почему ты никогда не записываешь свои стихи. Они не переживают следующего утра.

Саят рассмеялся. Ему было приятно не столько то, что спор закончился в его пользу, сколько то, что люди слушали его не из вежливости и не из почтения к чьему-либо положению. Они откликнулись на песню, потому что узнали в ней что-то своё.

Авак задержал его возле лавки.

— Ты сегодня говорил не только о музыке, — сказал мастер. — Ты говорил о людях. Это труднее.

— А разве можно заниматься музыкой и не думать о людях?

— Можно. Но тогда музыка становится ремеслом без души.

Саят задумался.

— Ты часто говоришь так, будто знаешь обо мне больше, чем я сам.

— Нет, — ответил Авак. — Я просто достаточно стар, чтобы узнавать некоторые ошибки ещё до того, как молодые люди успевают их совершить.

— И какие же ошибки мне следует избегать?

Мастер посмотрел на него внимательно.

— Не принимай похвалу за истину. И не принимай обиду за поражение. Сегодня тебя слушали, завтра могут пройти мимо. Если станешь зависеть от каждого взгляда, однажды перестанешь слышать собственную песню.

Саят поблагодарил его и направился к площади. День клонился к вечеру, над крышами поднимался дым, а город постепенно менял дневной шум на привычное вечернее оживление.

Сулейман шёл рядом и всё ещё не мог успокоиться.

— Я думаю, Рустам-бек теперь долго не станет рассуждать о музыке при посторонних.

— Почему? — спросил Саят.

— Потому что ему придётся сначала убедиться, что поблизости нет человека, который умеет слушать. А таких в Тифлисе, как ты сегодня заметил, немало.

— Ты преувеличиваешь.

— Разумеется. Но ведь кто-то должен заниматься этим вместо тебя.

Они свернули в узкую улицу, где из открытого окна доносился женский голос. Кто-то пел старую песню, негромко и немного печально. Саят остановился, прислушался и улыбнулся.

— Хорошо поёт, — сказал он.

— А ты откуда знаешь? — удивился Сулейман. — Ты же даже не видел её.

— Для этого не обязательно видеть человека.

Сулейман посмотрел на окно, затем на Саята.

— Вот теперь я начинаю понимать, почему поэты так часто попадают в неприятности.

— Почему?

— Потому что слышат то, чего другие не слышат, а потом ещё и пытаются это объяснить.

Саят ничего не ответил. Он продолжал слушать песню, пока они не миновали дом. В его памяти уже складывались новые строки, но он не спешил их записывать. Некоторые мелодии должны были немного пожить внутри человека, прежде чем становились песнями.

В тот вечер он впервые почувствовал, что его слово может действовать не хуже музыки. Но ещё важнее было другое: Тифлис начинал отвечать ему. В голосах прохожих, в спорах торговцев, в шутках Сулеймана, в мудрости Авака и даже в упрямстве Рустам-бека он находил материал для будущих песен.

И город, казалось, был не против.

Глава шестая. Красавица с соседнего двора

В доме Артёма Меликяна утро начиналось раньше, чем в большинстве соседних домов. Хозяин любил порядок и считал, что день, начатый без спешки, непременно принесёт неприятности. Поэтому слуги уже успевали вымести двор, принести воду, приготовить завтрак и открыть ставни, когда первые солнечные лучи только начинали касаться крыш старого Тифлиса.

Сам Артём обычно появлялся во дворе с чашкой кофе и неизменным выражением человека, которому предстоит решить множество важных вопросов. Даже если важнейшим вопросом оказывалось то, почему вчерашний приказчик перепутал два рулона ткани.

Мариам относилась к утренним заботам иначе. Она не любила, когда её день заранее раскладывали по полочкам, словно товар в отцовской лавке. У неё были собственные планы, собственные мысли и, что особенно беспокоило Артёма, собственное мнение почти обо всём.

В тот день она сидела у окна с книгой, но читала уже давно не страницы. Из соседнего двора доносились голоса, стук молотка и чей-то смех. Затем послышалась знакомая мелодия. Она была негромкой, словно музыкант играл не для слушателей, а для самого себя.

Мариам подняла голову.

Она узнала эту мелодию. Точнее, ей показалось, что узнала. В ней было что-то от той песни, которую она слышала несколько дней назад на базаре, когда незнакомый молодой человек неожиданно вмешался в спор с торговцем и помог ей вернуть деньги за испорченную ткань.

Она тогда почти не успела рассмотреть его лицо. Зато запомнила голос и манеру говорить: спокойно, с лёгкой улыбкой, без желания казаться умнее окружающих.

Мелодия оборвалась. Мариам снова посмотрела на книгу, но теперь уже окончательно потеряла нить чтения.

— Госпожа, — раздался голос служанки Нино, — вы сегодня собираетесь в лавку?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Господин Артём просил передать, что привезли новую ткань. Он хочет, чтобы вы посмотрели узоры.

— Отец считает, что я должна иметь мнение обо всех узорах, которые появляются в его лавке.

— Но разве это плохо?

— Нет, Нино. Плохо то, что он иногда хочет выбирать узор и для моей жизни.

Нино улыбнулась, но предпочла не отвечать. Она давно усвоила, что некоторые разговоры с молодой хозяйкой лучше не продолжать, если не хочешь оказаться втянутой в рассуждения, из которых нет простого выхода.

Мариам закрыла книгу и подошла к окну. Соседний двор отделяла от их дома невысокая стена. За ней находилась небольшая мастерская, принадлежавшая пожилому мастеру, который занимался ремонтом музыкальных инструментов. В последнее время возле мастерской всё чаще появлялся молодой музыкант.

Мариам не знала, как его зовут, хотя имя Саят уже слышала от отца. Артём упоминал о нём между делом, заметив, что молодой человек обладает приятными манерами и, по-видимому, не лишён ума. Для Артёма это было достаточно высокой оценкой, особенно если речь шла о человеке, не имевшем собственной торговой лавки.

Вскоре во двор вошёл сам хозяин дома.

— Мариам, ты ещё не завтракала?

— Собиралась.

— А почему сидишь у окна?

— Потому что окно находится рядом со столом.

Артём посмотрел на дочь с лёгким недоумением.

— Ты иногда отвечаешь так, будто я пришёл не завтракать, а сдавать экзамен.

— Значит, отец, ты должен радоваться. Я хотя бы проверяю твою подготовку.

Он хотел было улыбнуться, но вовремя вспомнил, что разговор касается дисциплины.

— Сегодня к нам могут заглянуть гости. Возможно, будет Геворг.

Мариам спокойно посмотрела на него.

— Он уже приходил.

— Я помню.

— И, кажется, ему понравилась наша лавка.

— Он хороший молодой человек.

— Я не спорю.

— Из достойной семьи.

— Это тоже не вызывает сомнений.

— У него есть положение, средства, связи.

— Отец, ты перечисляешь достоинства человека или составляешь опись имущества?

Артём вздохнул.

— Я просто хочу, чтобы ты понимала: не всякий день приносит человеку возможность устроить свою жизнь благополучно.

— А разве благополучие можно устроить так же, как покупку хорошего ковра?

— Не передёргивай мои слова.

— Я не передёргиваю. Я пытаюсь понять, почему разговор о моей жизни всегда начинается с чужих достоинств и так редко — с моих желаний.

Артём помолчал. Он любил дочь, но иногда чувствовал, что с каждым годом она всё меньше нуждается в его советах. Это огорчало его сильнее, чем он хотел признавать.

— Я не собираюсь заставлять тебя, — сказал он наконец. — Просто хочу, чтобы ты не совершила ошибку.

— Тогда позволь мне самой научиться отличать ошибку от правильного решения.

Он посмотрел на неё внимательнее, но спорить не стал.

В это время за стеной снова зазвучала музыка. На этот раз мелодия была веселее. Кто-то негромко напевал, а затем раздался голос Авака: