Призрак Оперы

— Призрак Оперы!

Жамм выпалила это тоном невыразимого страха, а палец её указывал в толпе чёрных фраков на лицо столь бледное, мрачное и безобразное, с такими глубокими чёрными провалами глазниц, что эта мёртвая голова мгновенно имела бешеный успех.

— Призрак Оперы! Призрак Оперы!

Все смеялись, толкались, рвались угостить призрака Оперы вином, но он исчез! Он скользнул в толпу, и его тщетно искали. Двое старых господ пытались успокоить малютку Жамм, а маленькая Жири вопила, как павлин.

Сорелли была вне себя: ей так и не дали закончить речь. Дебьен и Полиньи расцеловали её, поблагодарили и удалились быстрее самого призрака. Никто не удивился: все знали, что такую же церемонию им предстоит пройти этажом выше, в певческом фойе, а потом в последний раз принять близких друзей в большой приёмной директорского кабинета, где их ждал настоящий ужин.

Там мы и встретим их вместе с новыми директорами, господами Арманом Моншарменом и Фирменом Ришаром. Прежние едва знали новых, но рассыпались в уверениях дружбы, а те отвечали тысячей любезностей. Гости, опасавшиеся унылого вечера, тотчас просияли. Ужин вышел почти весёлым. Поводов для тостов нашлось немало, и правительственный комиссар оказался в них особенно искусен: он сплетал славу прошлого с успехами будущего, и вскоре за столом воцарилась самая сердечная атмосфера. Передача директорских полномочий состоялась накануне, самым простым образом, а оставшиеся вопросы между прежней и новой дирекцией были решены под председательством правительственного комиссара в таком обоюдном стремлении к согласию, что в этот памятный вечер никого не могли удивить четыре улыбающихся директорских лица.

Дебьен и Полиньи уже передали Арману Моншармену и Фирмену Ришару два крошечных ключа-отмычки, открывавших все двери Национальной академии музыки (а их там несколько тысяч). Эти ключики, предмет всеобщего любопытства, весело ходили по рукам. Но внимание кое-кого отвлекла находка: на дальнем конце стола они вдруг заметили странное, бледное, фантастическое лицо с запавшими глазами. Оно уже мелькало в танцевальном фойе, и малютка Жамм приветствовала его возгласом: «Призрак Оперы!»

Он сидел там как самый естественный из гостей, разве что не ел и не пил.

Те, кто сперва поглядывал на него с усмешкой, в конце концов отводили глаза: от этого зрелища мысли сразу уходили к самому погребальному. Никто не повторил шутки из фойе, никто не крикнул: «Вот он, призрак Оперы!»

Он не произнёс ни слова, и даже соседи не могли бы сказать, в какой миг он тут уселся. Но каждый подумал, что если мёртвые и впрямь порой садятся за стол к живым, то лица страшнее им не найти. Друзья господ Ришара и Моншармена решили, что этот иссохший гость близок Дебьену и Полиньи, а друзья Дебьена и Полиньи решили, что мертвец из числа знакомых Ришара и Моншармена. Поэтому никто не потребовал объяснений, никто не отпустил неприятного замечания и не позволил себе дурной шутки, способной задеть пришельца из загробного мира. Несколько гостей, знавших легенду о призраке и описание старшего машиниста (о смерти Бюке они ещё не слышали), мысленно отметили, что человек в конце стола вполне сошёл бы за живое воплощение образа, порождённого, по их мнению, неистребимым суеверием оперной братии. Правда, по легенде, у призрака не было носа, а у этого нос был. Но господин Моншармен утверждает в своих «Записках», что нос гостя был прозрачным: «Нос у него был длинный, тонкий и прозрачный». Добавлю, что это вполне мог быть накладной нос. Господин Моншарменом мог принять за прозрачность то, что было лишь блеском. Всякий знает, что наука изготовляет превосходные накладные носы для тех, кого природа или хирургическая операция их лишила. А приходил ли призрак в ту ночь на директорский ужин без приглашения? И можем ли мы быть уверены, что это лицо принадлежало самому призраку Оперы? Кто осмелится ответить? Я упоминаю об этом случае вовсе не затем, чтобы хоть на секунду внушить читателю, будто призрак способен на такую блистательную дерзость. Но дело в том, что это вполне возможно.

И вот, кажется, достаточное основание. Господин Арман Моншармен в тех же «Записках» (глава XI) пишет дословно: «Когда я вспоминаю тот первый вечер, я не могу отделить признание, которое сделали нам в своём кабинете господа Дебьен и Полиньи, от присутствия на нашем ужине этой призрачной личности, которую никто из нас не знал».

Вот что произошло в точности.

Дебьен и Полиньи сидели посреди стола и ещё не замечали человека с мёртвой головой, как вдруг тот заговорил сам:

— Крысята правы, — сказал он. — Смерть бедняги Бюке, пожалуй, не так естественна, как принято считать.

Дебьен и Полиньи вздрогнули.

— Бюке умер? — воскликнули они.

— Да, — спокойно ответил человек или тень человека. — Его нашли повешенным сегодня вечером в третьем подсценье, между фермой и декорацией из «Короля Лахора».

Оба директора, а точнее, бывших директора, тотчас вскочили и странно уставились на собеседника. Они были взволнованы сильнее, чем положено, то есть сильнее, чем бывают взволнованы известием о повешении старшего машиниста. Они переглянулись. Они стали белее скатерти. Наконец Дебьен подал знак господам Ришару и Моншармену, Полиньи пробормотал гостям несколько извинений, и все четверо прошли в директорский кабинет. Дальше слово господину Моншармену.

«Дебьен и Полиньи казались всё более взволнованными, — рассказывает он в своих записках. — Нам почудилось, что им нужно сообщить нам нечто, что их сильно смущает. Сначала они спросили, знаем ли мы человека, сидящего в конце стола, который сообщил им о смерти Жозефа Бюке. Когда мы ответили, что не знаем, они смутились ещё больше. Они взяли у нас из рук отмычки, на миг присмотрелись к ним, покачали головами, а потом посоветовали в глубочайшей тайне поставить новые замки на те помещения, кабинеты и вещи, которые мы пожелаем запереть наглухо. Они говорили это так забавно, что мы рассмеялись и спросили, неужели в Опере водятся воры. Они ответили, что есть нечто хуже, а именно призрак. Мы снова рассмеялись, уверенные, что это розыгрыш, призванный увенчать их маленький интимный праздник. Но по их просьбе мы вернули себе «серьёзность», решив ради них вступить в эту игру. Они сказали, что никогда не заговорили бы с нами о призраке, если бы не получили от самого призрака категорический приказ: побудить нас быть с ним любезными и исполнять всё, о чём он попросит. Однако они были несказанно рады покинуть владение, где властвовала эта тираническая тень, и разом от неё избавиться, и потому до последней минуты колебались, не решаясь поведать нам столь необычную историю, к которой наши скептические умы наверняка не были готовы. Но известие о смерти Жозефа Бюке грубо напомнило им, что всякий раз, когда они не исполняли желаний призрака, какое-нибудь причудливое или зловещее происшествие быстро возвращало их к сознанию своей зависимости.

Пока звучали эти неожиданные речи, произнесённые тоном самого тайного и самого важного признания, я смотрел на Ришара. В студенческие годы Ришар слыл шутником: он знал тысячу и один способ подтрунивать над ближним, и консьержи с бульвара Сен-Мишель могли бы об этом порассказать. Теперь ему, судя по всему, пришлась по вкусу шутка, которой потчевали его самого. Он не упускал ни крошки, хотя приправа была немного похоронной из-за смерти Бюке. Он печально кивал, и лицо его по мере того, как говорили другие, становилось скорбным, как у человека, который горько сожалеет о своём деле с Оперой теперь, когда узнал, что в ней водится призрак. Лучшее, что я мог сделать, это рабски скопировать это отчаянное выражение. Но, несмотря на все старания, в конце концов мы не удержались и прыснули прямо в лицо Дебьену и Полиньи. Те, видя, что мы без перехода перешли от самого мрачного настроения к самой наглой весёлости, сделали вид, будто решили, что мы сошли с ума.

Фарс затянулся, и Ришар спросил с лукавой неопределённостью: «Да чего же он хочет, этот ваш призрак?»

Полиньи подошёл к своему столу и вернулся с копией свода обязательств.

Свод обязательств начинается словами: «Дирекция Оперы обязана придавать представлениям Национальной академии музыки блеск, подобающий первой французской лирической сцене», а заканчивается статьёй 98 в такой редакции:

«Настоящая привилегия может быть отозвана:

1° Если директор нарушит положения, оговорённые в своде обязательств».

Далее шли эти положения.

Копия, говорит господин Моншармен, была написана чёрными чернилами и полностью совпадала с той, что имелась у нас.

Однако мы заметили, что в своде, который показал нам Полиньи, в самом конце был абзац, написанный красными чернилами. Почерк был странный, мучительно корявый, словно выведенный обломками спичек: почерк ребёнка, который так и не перестал рисовать палочки и ещё не умеет соединять буквы. Этот абзац, так причудливо удлинявший статью 98, гласил дословно:

5° Если директор задержит более чем на пятнадцать дней ежемесячную выплату, причитающуюся призраку Оперы, каковая выплата впредь до нового распоряжения устанавливается в размере 20 000 франков, то есть 240 000 франков в год.

Полиньи нерешительным пальцем показал нам этот высший пункт, которого мы уж никак не ожидали.

— И это всё? Больше ему ничего не нужно? — спросил Ришар с величайшим хладнокровием.

— Нужно, — ответил Полиньи.

И он снова полистал свод и прочёл:

«Ст. 63. Большая правая авансцена бельэтажа, ложа № 1, резервируется на все представления для главы государства.

Бенуар № 20 по понедельникам и ложа бельэтажа № 30 по средам и пятницам предоставляются министру.

Ложа второго яруса № 27 резервируется на каждый день для префектов Сены и полиции».

И в конце этой статьи Полиньи показал нам строку красными чернилами, дописанную к ней.

Ложа бельэтажа № 5 предоставляется на все представления в распоряжение призрака Оперы.

После этого последнего удара нам оставалось только встать и горячо пожать руки обоим предшественникам, поздравив их с этой очаровательной шуткой, доказывающей, что старая французская весёлость никогда не теряет своих прав. Ришар даже счёл нужным добавить, что теперь ему понятно, почему господа Дебьен и Полиньи покидают дирекцию Национальной академии музыки: вести дела с таким требовательным призраком невозможно.

— Разумеется, — не моргнув глазом ответил Полиньи. — Двести сорок тысяч франков на дороге не валяются. А вы подсчитали, во что нам обходится пустующая ложа № 5, которую на все спектакли оставляют призраку? Не говоря уж о том, что нам пришлось вернуть деньги за абонемент на неё. Это ужасно! Мы не для того работаем, чтобы содержать привидений! Лучше уйти!

— Да, — подхватил Дебьен, — лучше уйти! Уйдём!

И он встал.

Ришар сказал:

— Но, право, мне кажется, вы чересчур добры к этому призраку. Будь у меня такой докучливый призрак, я бы не раздумывая велел его арестовать.

— Где? Как? — вскричали они хором. — Мы же его никогда не видели!

— А когда он приходит в свою ложу?

— В ложе мы его тоже не видели.

— Тогда сдайте её.

— Сдать ложу призрака Оперы! Ну так попробуйте, господа!

На этом мы все четверо вышли из директорского кабинета. Мы с Ришаром ещё никогда в жизни так не смеялись».

ГЛАВА IV

Ложа № 5

Арман Моншармен написал такие объёмистые мемуары, что, особенно в части, посвящённой довольно долгому периоду его соуправления, невольно спрашиваешь себя: находил ли он вообще время заниматься Оперой, кроме как описывать её жизнь? Моншармен не знал ни одной ноты, зато был на «ты» с министром народного просвещения и изящных искусств, немного поработал в бульварной журналистике и обладал изрядным состоянием. Словом, это был славный малый, и умом бог его не обидел: решив вложить деньги в Оперу, он сумел выбрать того, кто будет ею с толком управлять, и пошёл прямиком к Фирмену Ришару.

Фирмен Ришар был музыкантом незаурядным и человеком порядочным. Вот его портрет, набросанный «Театральным обозрением» в день вступления в должность: «Господину Фирмену Ришару около пятидесяти лет. Он высок, крепок в шее, но не грузен. Осанист и благороден, румян, волосы растут густо и низко и подстрижены ёжиком, борода под стать волосам. В облике его есть нечто печальное, но это тотчас смягчается прямым, открытым взглядом и очаровательной улыбкой.

Господин Фирмен Ришар — музыкант тонкий. Искусный гармонист, учёный контрапунктист, он в своих сочинениях более всего ценит величие. Он издал камерную музыку, высоко оцениваемую знатоками, фортепианные сонаты и мимолётные пьесы, полные оригинальности, сборник романсов. Наконец, его «Смерть Геракла», исполненная на концертах Консерватории, дышит эпическим размахом, напоминающим Глюка, одного из чтимых учителей господина Ришара. Однако, обожая Глюка, он не меньше любит и Пиччини: господин Ришар берёт удовольствие там, где его находит. Восхищаясь Пиччини, он преклоняется перед Мейербером, наслаждается Чимарозой, и никто лучше него не ценит несравненный гений Вебера. Что до Вагнера, господин Ришар недалёк от утверждения, что он, Ришар, первым во Франции, а может быть, и единственным его понял».

На этом я обрываю цитату. Из неё довольно ясно следует: если господин Фирмен Ришар любил почти всю музыку и всех музыкантов, то долгом всех музыкантов было любить господина Фирмена Ришара. Добавим, чтобы закончить этот беглый портрет, что Ришар был, как принято выражаться, человеком властным, иначе говоря, характер у него был прескверный.

Первые дни, проведённые компаньонами в Опере, прошли в радости от сознания, что они хозяева столь обширного и прекрасного предприятия. Они, верно, успели позабыть странную, диковинную историю с призраком, когда случилось происшествие, показавшее, что если это и розыгрыш, то он ещё не окончен.

В то утро господин Фирмен Ришар пришёл в кабинет в одиннадцать. Секретарь, господин Реми, показал ему полдюжины писем, которых не вскрывал, потому что на них стояла пометка «лично». Одно из них сразу привлекло внимание Ришара: не только потому, что адрес был выведен красными чернилами, но и потому, что почерк показался ему где-то виденным. Вспоминать долго не пришлось: это был тот самый красный почерк, которым так странно дополнили свод обязательств. Он узнал палочный, детский рисунок букв. Он вскрыл конверт и прочёл:

«Дорогой директор!

Прошу простить, что тревожу вас в столь драгоценные минуты, когда вы решаете судьбу лучших артистов Оперы, возобновляете важные контракты и заключаете новые. Делаете вы это с такой зоркостью, таким чутьём театра, такой наукой угадывать публику и её вкусы, такой властностью, что моя старая опытность едва не онемела. Мне известно, что вы только что сделали для Карлотты, Сорелли и малышки Жамм, а также для некоторых других, чьи замечательные качества, талант или гений вы угадали. (Вы прекрасно знаете, о ком я говорю. Разумеется, не о Карлотте, которая поёт, как клистирная трубка, и никогда не должна была покидать «Амбассадёр» и кафе Жакен. И не о Сорелли, которой успех приносит главным образом её каретная стать. И не о малышке Жамм, которая пляшет, как телёнок на лугу. И не о Кристине Даэ, чей гений несомненен, но которую вы с ревнивой заботой держите вдали от всякой значительной премьеры.) Впрочем, вы вольны вести своё маленькое дельце, как заблагорассудится, не так ли? И всё же мне хотелось бы воспользоваться тем, что вы ещё не выставили Кристину Даэ за дверь, и услышать её сегодня вечером в роли Зибеля, раз уж Маргарита после недавнего триумфа ей, как видно, заказана. Поэтому прошу вас не распоряжаться моей ложей ни сегодня, ни в последующие дни. Не могу закончить письмо, не признавшись, как неприятно я был удивлён на днях, придя в Оперу и узнав, что мою ложу сдали в кассе по вашему приказу.

Я не стал протестовать: во-первых, потому что я враг скандала, а во-вторых, потому что решил, будто ваши предшественники, господа Дебьен и Полиньи, всегда со мной любезные, забыли перед уходом рассказать вам о моих маленьких причудах. Но теперь я получил от Дебьена и Полиньи ответ на мой запрос. Из него ясно, что вам известен мой свод обязательств, а значит, вы возмутительно надо мной издеваетесь. Если хотите жить со мной в мире, начинать с отнятия у меня ложи не следует! С учётом этих небольших замечаний прошу считать меня, дорогой директор, вашим покорнейшим и преданнейшим слугой.

Подпись: П. Оперы».

К письму была приложена вырезка из «маленькой переписки» «Театрального журнала»: «П. О.: Р. и М. непростительны. Мы предупредили их и оставили им в руках ваш свод обязательств. Привет!»

Господин Фирмен Ришар едва дочитал, как дверь кабинета отворилась и вошёл господин Арман Моншармен с письмом в руке, точь-в-точь таким же, как у компаньона. Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Шутка продолжается, — сказал Ришар, — но смешной её не назовёшь!

— Что это значит? — спросил Моншармен. — Неужели они думают, что раз были директорами Оперы, то мы им теперь пожизненно отдадим ложу?

Ни тому, ни другому не приходило в голову, что оба послания могут быть чем-то иным, кроме плода шутовского сговора предшественников.

— Я не расположен долго позволять над собой потешаться! — заявил Фирмен Ришар.

— Это безобидно, — заметил Арман Моншармен. — В конце концов, чего они хотят? Ложу на сегодняшний вечер?

Фирмен Ришар велел секретарю отправить ложу № 5 господам Дебьену и Полиньи, если она не сдана.

Она не была сдана и была доставлена немедленно. Дебьен жил на углу улицы Скриб и бульвара Капуцинок, Полиньи на улице Обер. Оба письма «призрака П. Оперы» опустили в почтовом отделении на бульваре Капуцинок. Это заметил Моншармен, разглядывая конверты.

— Видишь! — сказал Ришар.

Они пожали плечами и посетовали, что люди столь почтенных лет всё ещё забавляются такими невинными играми.

— Могли бы быть и повежливее! — заметил Моншармен. — Ты видел, как они отозвались о Карлотте, Сорелли и малышке Жамм?

— Милый мой, эти люди больны ревностью! Подумать только, они дошли до того, что оплатили заметку в «Театральном журнале»! Неужели им больше нечего делать?

— Кстати, — добавил Моншармен, — они, похоже, очень интересуются малышкой Кристиной Даэ.

— Ты знаешь не хуже меня, что слывёт она девушкой скромной, — ответил Ришар.

— Репутацию так часто крадут, — возразил Моншармен. — Вот меня считают знатоком музыки, а я не отличаю скрипичного ключа от басового.

— Такой репутации у тебя никогда не было, — заявил Ришар. — Успокойся.

После этого Фирмен Ришар велел курьеру впустить артистов, которые уже два часа прогуливались по большому коридору администрации в ожидании, когда откроется директорская дверь: за ней их ждали слава и деньги, а то и расчёт.

Весь день ушёл на споры, переговоры, подписание и расторжение контрактов. Поэтому, поверьте, в тот вечер, 25 января, оба директора, измученные тяжким днём гнева, интриг, рекомендаций, угроз, клятв в любви и ненависти, легли спать рано, не удосужившись заглянуть в ложу № 5 и узнать, нравится ли спектакль Дебьену и Полиньи. Опера не простаивала с отъезда прежней дирекции, и Ришар распорядился провести кое-какие необходимые работы, не прерывая спектаклей.

Наутро в почте Ришара и Моншармена оказалась, во-первых, благодарственная карточка от призрака:

«Дорогой директор!

Благодарю. Очаровательный вечер. Даэ восхитительна. Займитесь хорами. Карлотта — великолепный и банальный инструмент. Вскоре напишу вам насчёт 240 000 франков, точнее, 233 424 франков 70 сантимов: господа Дебьен и Полиньи прислали мне 6 575 франков 30 сантимов, то есть пансион за первые десять дней этого года, ведь их привилегия закончилась десятого вечером.

Слуга ваш.

П. О.»

А во-вторых, письмо от Дебьена и Полиньи:

«Милостивые государи!

Благодарим за любезное внимание, но вы легко поймёте, что перспектива вновь услышать «Фауста», как бы сладостна она ни была бывшим директорам Оперы, не заставит нас забыть, что на ложу № 5 бельэтажа мы не имеем никакого права: она принадлежит исключительно тому, о ком мы имели случай вам говорить, перечитывая вместе с вами в последний раз свод обязательств, последний абзац статьи 63.

Примите уверения и проч.»

— Ну, эти люди начинают меня раздражать! — яростно заявил Фирмен Ришар, вырывая письмо Дебьена и Полиньи.

В тот вечер ложа № 5 была сдана.

На следующий день, придя в кабинет, Ришар и Моншармен нашли рапорт инспектора о событиях минувшего вечера в ложе № 5. Вот главный отрывок этого краткого рапорта:

«Мне пришлось, — пишет инспектор, — вечером (инспектор составил рапорт накануне вечером) вызвать муниципального гвардейца, чтобы дважды, в начале и в середине второго акта, очистить ложу № 5. Занимавшие её (они пришли в начале второго акта) устроили настоящий скандал смехом и нелепыми замечаниями. Со всех сторон вокруг раздавались «тише!», зал начинал протестовать, и тут ко мне пришла билетёрша. Я вошёл в ложу и сделал необходимые замечания. Эти люди, видимо, были не вполне в здравом рассудке и говорили мне глупости. Я предупредил их, что если скандал повторится, мне придётся очистить ложу. Едва я ушёл, как снова услышал их смех и протесты зала. Я вернулся с муниципальным гвардейцем, и тот их вывел. Они возражали, всё так же смеясь, и заявили, что не уйдут, пока им не вернут деньги. Наконец они успокоились, и я позволил им вернуться в ложу. Тотчас смех возобновился, и на этот раз я выдворил их окончательно».

— Позвать инспектора, — крикнул Ришар секретарю, который прочёл рапорт первым и уже пометил его синим карандашом.

Секретарь, господин Реми (двадцать четыре года, тонкие усики, элегантен, изыскан, всегда при полном параде: в ту пору сюртук днём был обязателен; умён и робок перед директором; жалованье две тысячи четыреста в год, платит директор; просматривает газеты, отвечает на письма, раздаёт ложи и контрамарки, назначает встречи, беседует с ожидающими в приёмной, бегает к заболевшим артистам, ищет дублёров, переписывается с начальниками служб, но прежде всего служит засовом директорского кабинета; его без всякой компенсации можно выставить за дверь в любой день, ибо администрацией он не признан), — секретарь, уже послав за инспектором, велел впустить его.

Инспектор вошёл, слегка встревоженный.

— Расскажите, что произошло, — резко бросил Ришар.

Инспектор тотчас забормотал и сослался на рапорт.

— Но почему же они смеялись? — спросил Моншармен.

— Господин директор, они, видно, хорошо пообедали и были скорее расположены дурачиться, чем слушать хорошую музыку. Ещё при входе, едва переступив порог ложи, они выскочили обратно и позвали билетёршу, которая спросила, в чём дело. Они сказали: «Загляните в ложу, там никого нет, верно?» — «Нет», — ответила билетёрша. — «Так вот, — заявили они, — когда мы вошли, мы услышали голос, сказавший, что там кто-то есть».

Господин Моншармен не мог взглянуть на Ришара без улыбки, но Ришар не улыбался. Он когда-то слишком усердно «работал» в этом жанре, чтобы не распознать в простодушном рассказе инспектора все приметы одной из тех злых шуток, что сперва забавляют жертв, а потом доводят их до бешенства.

Инспектор, желая подольститься к улыбающемуся Моншармену, решил улыбнуться тоже. Несчастная улыбка! Взгляд Ришара испепелил служащего, и тот поспешил изобразить на лице страшную подавленность.

— Итак, когда эти люди пришли, в ложе никого не было? — спросил грозный Ришар, рыча.

— Никого, господин директор! Никого! Ни в ложе справа, ни в ложе слева, клянусь вам! Руку в огонь положу! Это-то и доказывает, что всё это лишь шутка.

— А что сказала билетёрша?

— О, билетёрша, это очень просто: говорит, что это призрак Оперы. Вот так!

И инспектор хихикнул. Но тут же понял, что хихикать не стоило: едва он произнёс слова «говорит, что это призрак Оперы!», как лицо Ришара из мрачного стало свирепым.

— Пусть приведут мне билетёршу! — приказал он. — Немедленно! И выставить за дверь всех этих людей!

Инспектор хотел возразить, но Ришар заткнул ему рот грозным «Молчать!». А когда губы несчастного подчинённого, казалось, сомкнулись навсегда, господин директор велел им открыться снова.

— Что такое «призрак Оперы»? — решился он наконец спросить, рыча.