Призрак Оперы

Гастон Леру

Призрак Оперы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я был бы неблагодарным, если бы на пороге этой жуткой и правдивой истории не поблагодарил нынешнюю дирекцию Оперы, любезно содействовавшую всем моим изысканиям, и в особенности господина Мессаже; а также симпатичнейшего администратора господина Габиона и обходительнейшего архитектора, ответственного за сохранность здания, который без колебаний одолжил мне труды Шарля Гарнье, хотя был почти уверен, что я их не верну. Наконец, мне остаётся публично признать щедрость моего друга и бывшего соавтора господина Ж.-Л. Крозе, позволившего мне черпать из его великолепной театральной библиотеки и брать у него уникальные издания, которыми он очень дорожил. — Г. Л.

Призрак Оперы существовал. Вопреки долго державшемуся мнению, он не был ни выдумкой артистов, ни директорским суеверием, ни бледным плодом разгорячённого воображения юных танцовщиц из кордебалета, их матушек, билетёрш, гардеробщиков и консьержки.

Да, он существовал во плоти и крови, хотя и старался сойти за настоящее привидение, то есть за тень.

Едва я принялся разбирать архивы Национальной академии музыки, как меня поразило совпадение: странности, приписываемые призраку, удивительно точно ложились на самую таинственную и самую фантастическую из трагедий. Вскоре я уже подозревал, что одно, пожалуй, вполне разумно объясняется другим. События эти отстоят от нас всего лет на тридцать. Даже теперь в танцевальном фойе нетрудно найти весьма почтенных стариков, чьим словам нельзя не верить. Они помнят так, словно всё случилось вчера, при каких загадочных и страшных обстоятельствах была похищена Кристина Даэ, исчез виконт де Шаньи и погиб его старший брат, граф Филипп. Тело графа нашли на берегу озера, которое раскинулось в недрах Оперы, со стороны улицы Скриб. Но ни одному из этих свидетелей до сих пор не пришло в голову связать жуткую историю с полулегендарной фигурой, которую называли оперным призраком.

Истина проникала в моё сознание медленно. Расследование то и дело упиралось в события, которые на первый взгляд можно было счесть потусторонними, и это сбивало меня с толку. Не раз я готов был бросить дело, в котором выбивался из сил, гоняясь за пустым образом, неуловимым, как мираж. Но в конце концов предчувствия меня не обманули, и все труды были вознаграждены в тот день, когда я убедился: призрак Оперы был чем-то большим, чем тень.

В тот день я долгие часы просидел над «Записками директора», лёгким сочинением чересчур скептичного Моншармена. За всё время службы в Опере он так и не понял тёмных проделок призрака и высмеивал его как мог. А между тем именно тогда он сам становился первой жертвой любопытной финансовой операции, разыгрывавшейся вокруг «волшебного конверта».

Я вышел из библиотеки в унынии и на лестничной площадке столкнулся с любезным администратором нашей Национальной академии. Он беседовал с маленьким бодрым старичком, щеголеватым и подвижным, и весело меня ему представил. Господин администратор знал о моих поисках и о том, с каким нетерпением я тщетно пытался разыскать следователя по знаменитому делу Шаньи, господина Фора. Никто не ведал, что с ним сталось, жив он или умер. И вот он вернулся из Канады, где провёл пятнадцать лет, и первым делом в Париже явился в секретариат Оперы просить контрамарку. Этим старичком и был сам господин Фор.

Большую часть вечера мы провели вместе, и он пересказал мне дело Шаньи так, как понимал его когда-то. За недостатком улик ему пришлось заключить, что виконт помешался, а старший брат погиб от несчастного случая. Но он по-прежнему был убеждён, что между братьями из-за Кристины Даэ разыгралась страшная драма. Что стало с Кристиной и с виконтом, он сказать не смог. О призраке он, разумеется, лишь посмеялся. Он тоже слышал о странных происшествиях, будто бы свидетельствовавших, что в одном из самых загадочных уголков Оперы поселилось необыкновенное существо, и знал историю с «конвертом». Но ничего, что заслуживало бы внимания судьи по делу Шаньи, во всём этом не нашёл. Он едва выслушал показания свидетеля, который явился сам и заявил, что встречался с призраком. Свидетелем был не кто иной, как человек, которого весь Париж звал «Персом» и которого знали все абоненты Оперы. Судья принял его за фанатика.

Нетрудно вообразить, как невероятно заинтересовала меня история с Персом. Я решил отыскать этого драгоценного и своеобычного свидетеля, пока не поздно. Удача снова мне улыбнулась: я нашёл его в тесной квартирке на улице Риволи, откуда он за все эти годы ни разу не съезжал и где ему оставалось жить всего пять месяцев после моего визита.

Поначалу я отнёсся к нему с недоверием. Но Перс с детской безыскусностью рассказал всё, что знал о призраке лично, а затем отдал мне в полную собственность доказательства его существования, и прежде всего диковинную переписку Кристины Даэ, ослепительным светом озарявшую её страшную судьбу. После этого сомневаться стало невозможно. Нет и нет! Призрак не был мифом!

Знаю, мне возражали, что вся эта переписка могла оказаться подделкой, сочинённой человеком, чьё воображение вскормлено самыми заманчивыми сказками. К счастью, помимо пресловутой пачки писем, мне удалось найти и другие образцы почерка Кристины, а сравнительное исследование развеяло мои сомнения. Я навёл справки и о самом Персе и убедился, что это человек честный, неспособный выдумать махинацию, которая могла бы ввести правосудие в заблуждение.

Того же мнения держатся и самые значительные люди, так или иначе причастные к делу Шаньи, друзья семьи. Им я показал все документы и изложил все выводы. Я встретил у них самое благородное одобрение и позволю себе привести несколько строк, адресованных мне генералом Д.

«Милостивый государь!

Не могу не настаивать, чтобы вы опубликовали результаты своего расследования. Прекрасно помню, что за несколько недель до исчезновения великой певицы Кристины Даэ и до драмы, облачившей в траур весь Сен-Жерменское предместье, в танцевальном фойе много говорили о призраке. Думаю, разговоры смолкли лишь после этого события, завладевшего всеми умами. Но если, как я полагаю после нашей беседы, драму можно объяснить призраком, прошу вас, сударь, расскажите нам о призраке ещё. Каким бы загадочным он ни казался на первый взгляд, объяснить его всегда будет легче, чем эту мрачную историю, где недоброжелатели захотели увидеть, как два брата, всю жизнь обожавшие друг друга, готовы были растерзать друг друга насмерть…

Примите уверения и проч.»

Наконец, с досье в руках, я ещё раз обошёл обширные владения призрака, грозное здание, которое он сделал своей империей. Всё, что видели мои глаза и до чего доходил мой ум, превосходно подтверждало документы Перса. И тут чудесная находка увенчала мои труды.

Все помнят, что недавно, когда в подвале Оперы рыли яму, чтобы захоронить фонографические записи голосов артистов, кирка рабочих обнажила чьи-то останки. Я сразу получил доказательство того, что это труп Призрака Оперы! Я заставил самого администратора потрогать это доказательство собственной рукой, и теперь мне безразлично, что газеты пишут, будто нашли жертву Коммуны.

Несчастные, расстрелянные во время Коммуны в подвалах Оперы, похоронены вовсе не здесь. Я укажу, где лежат их скелеты, далеко от той огромной крипты, куда во время осады свозили всевозможные съестные припасы. На этот след я напал, как раз разыскивая останки призрака Оперы, которых не нашёл бы без невероятной случайности с погребением живых голосов!

Но о трупе и о том, как с ним надлежит поступить, мы ещё поговорим. А сейчас мне следует завершить это необходимое предисловие и поблагодарить скромных помощников, без которых ничего бы не вышло. Это полицейский комиссар господин Мифруа, в своё время прибывший на место для первых следственных действий после исчезновения Кристины Даэ; бывший секретарь господин Реми; бывший администратор господин Мерсье; бывший хормейстер господин Габриэль; и особенно госпожа баронесса де Кастело-Барбезак, некогда «малышка Мег» (и нисколько этого не стесняющаяся), самая очаровательная звезда нашего великолепного балета, старшая дочь почтенной госпожи Жири, покойной билетёрши из ложи Призрака. Все они оказали мне неоценимую помощь, и благодаря им я смогу вместе с читателем заново прожить в мельчайших подробностях эти часы чистой любви и ужаса.[1]

ГЛАВА I

Не призрак ли это?

В тот вечер господа Дебьен и Полиньи, покидавшие директорский пост, давали свой прощальный гала-спектакль. В уборную Сорелли, одной из первых танцовщиц, внезапно ворвалась с полдюжины девиц из кордебалета, только что отплясавших в «Полиевкте». Они влетели в страшном смятении: одни хохотали громко и неестественно, другие визжали от ужаса.

Сорелли хотела хоть минуту побыть одна и повторить приветственную речь, которую вот-вот предстояло произнести в фойе перед Дебьеном и Полиньи. Всю эту оглашенную ораву, хлынувшую за ней следом, она встретила с досадой. Обернувшись к подругам, она спросила, что за переполох. Причину назвала маленькая Жамм (носик, достойный карандаша Гревена, глаза-незабудки, щёки-розы, шейка-лилия). Три слова она выговорила дрожащим голосом, задушенным страхом:

— Это призрак!

И повернула в замке ключ.

Уборная Сорелли была обставлена казённо и пристойно: трюмо, диван, туалетный столик, шкафы, и больше ничего. На стенах висело несколько гравюр, память о матери, заставшей лучшие дни старой Оперы на улице Ле-Пелетье: портреты Вестриса, Гарделя, Дюпона, Биготтини. Девчонкам из кордебалета эта комнатка казалась дворцом. Сами они ютились в общих гримёрных, где пели и переругивались, колотили парикмахеров и костюмерш и угощались рюмочками смородинной настойки, пивом, а то и ромом, пока не звенел звонок помощника режиссёра.

Сорелли была до крайности суеверна. Услышав про призрака, она вздрогнула и сказала:

— Вот глупышка!

Но сама она первой верила в привидений вообще и в оперное в частности, а потому тут же потребовала подробностей.

— Вы его видели? — спросила она.

— Как вас сейчас! — простонала Жамм. Ноги её не держали, и она рухнула на стул.

Тотчас подала голос маленькая Жири (глазки-черносливины, волосы цвета туши, смуглая, как копчёная, бедная кожица на бедных косточках):

— Если это он, то какой же он уродливый!

— О да! — отозвался хор танцовщиц.

И они затараторили все разом. Призрак предстал им в облике господина в чёрном фраке: он вдруг вырос перед ними в коридоре, и никто не заметил откуда. Появился он так внезапно, что впору было подумать, будто он вышел прямо из стены.

— Ну вот ещё! — сказала одна из девушек, сохранившая остатки хладнокровия. — Вам везде мерещится призрак.

И правда, уже несколько месяцев в Опере только и говорили об этом призраке во фраке. Он бродил тенью по всему зданию, от колосников до подвалов, ни к кому не обращался, и никто не смел заговорить с ним. Стоило его заметить, как он исчезал, и никто не мог сказать, куда и как. Шагов его не было слышно, как и подобает настоящему призраку. Сначала над ним смеялись, потешаясь над этим выходцем с того света, одетым то ли как светский щёголь, то ли как гробовщик. Но скоро легенда о призраке разрослась в кордебалете до чудовищных размеров. Каждая уверяла, что так или иначе встречала это неземное существо и пострадала от его козней. Громче всех смеялись те, кому было страшнее прочих. Когда призрак не показывался, он давал знать о себе происшествиями то смешными, то зловещими, и всеобщее суеверие тут же возлагало вину на него. Случилась беда? Одна из девиц подстроила подруге пакость? Пропала пуховка для пудры? Во всём виноват призрак, призрак Оперы!

Если вдуматься, кто же его видел? В Опере можно встретить столько чёрных фраков, не имеющих ничего общего с призраками. Но у этого была примета, которой нет у прочих фраков: он облекал скелет.

Так, по крайней мере, уверяли девицы.

И голова у него, разумеется, была мёртвая.

Серьёзно ли всё это? Дело в том, что скелет родился из рассказа Жозефа Бюке, старшего машиниста сцены, который видел призрака на самом деле. Он столкнулся с таинственной фигурой (сказать «нос к носу» нельзя, поскольку носа у призрака нет) на узкой лесенке возле рампы, ведущей прямо в «трюм». Разглядывать его удалось всего секунду, потому что призрак тотчас бросился наутёк, но видение врезалось машинисту в память навсегда.

Вот что Жозеф Бюке говорил о призраке каждому, кто соглашался слушать:

«Он страшно худ, и чёрный фрак болтается на нём, как на скелете. Глаза запали так глубоко, что зрачков не разглядеть. Видишь только две огромные чёрные дыры, как в черепе у мертвеца. Кожа натянута на костях, как на барабане, и не белая, а мерзко-жёлтая. Носа почти что нет, сбоку не увидишь, а без носа на него и смотреть жутко. Три-четыре длинные тёмные пряди на лбу и за ушами заменяют ему волосы».

Жозеф Бюке бросился было за странным видением, но оно исчезло, словно по волшебству, не оставив следа.

Старший машинист был человек серьёзный, основательный, воображения небогатого и непьющий. Его слова выслушали с изумлением и жадным интересом, и тут же нашлись люди, готовые рассказать, что и они встречали фрак с мёртвой головой.

Здравомыслящие люди, прослышав об этом, сперва заявили, что над Бюке подшутил кто-то из подчинённых. Но потом одно за другим стали случаться происшествия столь странные и необъяснимые, что даже самые бывалые забеспокоились.

Лейтенант пожарной команды, казалось бы, храбрец! Ничего не боится, а уж огня и подавно!

И вот этот лейтенант отправился с обходом в трюмы и, по слухам, забрёл чуть дальше обычного. Внезапно он выскочил на сцену бледный, перепуганный, дрожащий, с вытаращенными глазами и едва не лишился чувств на руках почтенной матушки малютки Жамм. Отчего? Оттого, что прямо на него, на уровне головы, но без туловища, плыла огненная голова! Повторяю: лейтенант пожарных, а огня не боится.[2]

Звали лейтенанта Папен.

Кордебалет был потрясён. Огненная голова никак не вязалась с описанием Жозефа Бюке. Пожарного расспросили, машиниста допросили ещё раз, и девицы пришли к выводу, что у призрака несколько голов и он меняет их по желанию. Само собой, они тут же вообразили, что им грозят величайшие опасности. Раз уж лейтенант пожарных не постыдился упасть в обморок, то и корифейки с крысятами вправе были пугаться как угодно, и они мчались во все лопатки мимо любой тёмной дыры в плохо освещённом коридоре.

И вот, чтобы по мере возможности оградить здание, обречённое столь ужасным козням, сама Сорелли в окружении всех танцовщиц и даже всей мелюзги из младших классов в трико назавтра после истории с лейтенантом положила на стол в привратницкой, со стороны двора администрации, подкову. Всякий, кто входил в Оперу не зрителем, должен был коснуться её, прежде чем ступить на первую ступеньку лестницы. Иначе он рисковал стать добычей тайной силы, завладевшей зданием от подвалов до чердака!

Эту подкову, как, впрочем, и всю историю (увы!), я не выдумал. Её и сегодня можно увидеть на столе в вестибюле, напротив комнаты консьержа, если войти в Оперу со двора администрации.

Этого довольно, чтобы понять душевное состояние девиц в тот вечер, когда мы вместе с ними вошли в уборную Сорелли.

— Это призрак! — только что воскликнула маленькая Жамм.

Тревога танцовщиц лишь росла. Теперь в уборной стояла мучительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Наконец Жамм, с неподдельным ужасом забившись в самый дальний угол, прошептала одно слово:

— Слушайте!

Всем и правда почудилось, что за дверью что-то шуршит. Шагов не было слышно, будто лёгкий шёлк скользил по дереву. Потом всё стихло. Сорелли попыталась держаться храбрее подруг. Она подошла к двери и спросила бесцветным голосом:

— Кто там?

Никто не ответил.

Чувствуя, что все глаза следят за каждым её движением, она заставила себя быть смелой и сказала очень громко:

— Там кто-нибудь есть?

— Ох, да! Да! Конечно, кто-то есть! — подхватила Мег Жири, эта сухонькая черносливина, героически вцепившаяся в газовую юбку Сорелли. — Только не открывайте! Боже мой, не открывайте!

Но Сорелли, вооружённая стилетом, с которым никогда не расставалась, всё же повернула ключ и распахнула дверь. Танцовщицы отпрянули в туалетную комнату, а Мег Жири вздыхала:

— Мамочка! Мамочка!

Сорелли отважно выглянула в коридор. Он был пуст. Огонёк газового рожка в стеклянной клетке бросал на окружающую тьму красноватый мутный отсвет, но рассеять её был не в силах. Танцовщица поспешно закрыла дверь и тяжко вздохнула.

— Нет, — сказала она. — Никого нет.

— А мы ведь точно его видели! — настаивала Жамм, мелкими робкими шажками возвращаясь на своё место возле Сорелли. — Он где-то здесь, бродит. Я не пойду переодеваться. Давайте спустимся в фойе все вместе, сейчас же, для «поздравления», а потом так же вместе вернёмся.

С этими словами девочка благоговейно коснулась коралловой ручки-амулета, призванной отвести злую судьбу. А Сорелли украдкой начертила розовым ногтем большого пальца правой руки андреевский крест на деревянном колечке, надетом на безымянный палец левой.

«Сорелли, — писал один знаменитый хроникёр, — высокая красивая танцовщица с серьёзным и чувственным лицом, стан её гибок, как ива; о ней обычно говорят: «прелестное создание». Золотые, чистые волосы венчают матовый лоб, под которым горят два изумрудных глаза. Голова её покачивается, как султан, на длинной, изящной, гордой шее. Когда она танцует, в движении её бёдер есть нечто неописуемое, и всё тело охватывает трепет неизъяснимой истомы. Когда она вскидывает руки и склоняется, чтобы начать пируэт, обрисовывая весь контур корсажа, а наклон выдвигает вперёд бедро этой восхитительной женщины, это, говорят, картина, от которой впору пустить себе пулю в лоб».

Что до мозгов, то их у неё, как известно, водилось немного. Её за это не упрекали.

Она сказала малышкам:

— Девочки, надо взять себя в руки! Призрак? Может, его никто никогда и не видел!

— Нет, видели! Видели! Мы только что его видели! — запротестовали малышки. — У него была мёртвая голова и тот самый фрак, как в вечер, когда он явился Жозефу Бюке!

— И Габриэль его тоже видел! — вставила Жамм. — Не дальше как вчера! Вчера днём, при белом дне!

— Габриэль, хормейстер?

— Ну да! Как, вы не знаете?

— И он был во фраке, средь бела дня?

— Кто? Габриэль?

— Да нет же! Призрак!

— Конечно, во фраке! — подтвердила Жамм. — Габриэль сам мне сказал. Он его по фраку и узнал. А было так. Габриэль сидел в кабинете помощника режиссёра. Вдруг открылась дверь. Вошёл Перс. Вы же знаете, у Перса «дурной глаз».

— О да! — хором откликнулись танцовщицы. Стоило им вспомнить Перса, как они тут же выставили судьбе рожки: указательный палец и мизинец вытянуты, а средний и безымянный прижаты к ладони большим.

— А Габриэль какой суеверный! — продолжала Жамм. — Но он человек вежливый, и когда видит Перса, то просто спокойно сует руку в карман и трогает ключи. Так вот, только дверь перед Персом отворилась, Габриэль одним прыжком перелетел из кресла к замку шкафа, чтобы схватиться за железо! Пролетая, он зацепился за гвоздь и разорвал полу пальто. Рванувшись к выходу, налетел лбом на вешалку и набил огромную шишку. Потом, резко отпрянув, ободрал руку о ширму у пианино. Хотел опереться на пианино, но так неудачно, что крышка упала ему на руки и придавила пальцы. Он вылетел из кабинета как безумный и так неловко побежал вниз по лестнице, что скатился на спине через все ступеньки до первого этажа. Мы с мамой как раз проходили мимо. Бросились поднимать. Весь в синяках, лицо в крови, мы перепугались. Но он тут же улыбнулся и воскликнул: «Слава Богу, что отделался так легко!» Мы стали расспрашивать, и он рассказал о своём страхе. А испугался он оттого, что за спиной Перса увидел призрака! Призрака с мёртвой головой, как описывал Жозеф Бюке.

Рассказ закончился испуганным шёпотом. Жамм добралась до конца запыхавшись: так быстро она его выпалила, будто за ней гнался сам призрак. Потом воцарилась тишина, которую вполголоса нарушила маленькая Жири, пока Сорелли, сильно взволнованная, полировала ногти.

— Жозефу Бюке лучше бы помолчать, — изрекла черносливина.

— Это почему? — спросили её.

— Так мам' считает, — ответила Мег совсем тихо, озираясь, словно боялась, что её услышат чьи-то посторонние уши.

— А почему твоя мать так считает?

— Тсс! Мам' говорит, что призрак не любит, когда его тревожат!

— А с чего она это говорит?

— Потому что… Потому что… ничего…

Эта искусная недомолвка разожгла любопытство девиц до предела. Они сгрудились вокруг маленькой Жири и стали умолять её рассказать. Они стояли локоть к локтю, склонившись одним движением мольбы и ужаса. Они заражали друг друга страхом и находили в нём острое наслаждение, от которого стыла кровь.

— Я поклялась ничего не говорить! — выдохнула Мег.

Но ей не давали покоя и так убедительно обещали хранить тайну, что Мег, сгорая от желания выложить всё, что знала, начала, не сводя глаз с двери:

— Ну вот… Это из-за ложи…

— Какой ложи?

— Ложи призрака!

— У призрака есть ложа?

При мысли, что у призрака есть собственная ложа, танцовщицы не смогли сдержать мрачной радости изумления. Они тихонько заахали. Они сказали:

— Боже мой! Рассказывай… рассказывай…

— Тише! — приказала Мег. — Это первая ложа, номер пять, вы знаете, первая ложа рядом с левой авансценой.

— Не может быть!

— Говорю вам, как есть. Мам' там билетёршей… Но вы мне клянётесь ничего не рассказывать?

— Ну да, клянёмся!

— Так вот, это ложа призрака. Туда уже больше месяца никто не ходит, кроме призрака, понятно, и администрации приказано больше никогда её не сдавать…

— А правда, что призрак туда приходит?

— Ну да…

— Значит, кто-то приходит?

— Да нет! Призрак приходит, а там никого нет.

Малышки переглянулись. Если призрак приходит в ложу, его должны видеть: ведь у него чёрный фрак и мёртвая голова. Так они и объяснили Мег, но та возразила:

— В том-то и дело! Призрака не видно. И никакого фрака у него нет, и головы тоже нет! Всё, что рассказывали про мёртвую голову и про огненную голову, враньё! Нет у него ничего… Его только слышно, когда он в ложе. Мам' его ни разу не видела, но слышала. Мам' знает, она ему программку подаёт!

Сорелли сочла нужным вмешаться:

— Малышка Жири, ты нас дурачишь.

Тогда маленькая Жири заплакала.

— Лучше бы я молчала… Если мам' узнает!.. Но Жозеф Бюке точно зря лезет не в своё дело… Это ему к несчастью… Мам' ещё вчера вечером говорила…

В этот миг в коридоре послышались тяжёлые торопливые шаги и запыхавшийся голос закричал:

— Сесиль! Сесиль! Ты здесь?

— Это голос мамы! — сказала Жамм. — Что случилось?

Она открыла дверь. В уборную ввалилась почтенная дама, сложенная как померанский гренадёр, и со стоном рухнула в кресло. Глаза её дико вращались, а лицо цвета обожжённого кирпича от этого казалось зловещим.

— Какое несчастье! — воскликнула она. — Какое несчастье!

— Что? Что такое?

— Жозеф Бюке…

— Ну, что Жозеф Бюке?

— Жозеф Бюке умер!

Уборная наполнилась возгласами, изумлёнными протестами, испуганными просьбами объяснить.

— Да… Его только что нашли повешенным в третьем подсценье! Но самое ужасное, — продолжала бедная достойная дама, задыхаясь, — самое ужасное, что машинисты, нашедшие тело, говорят, будто вокруг покойника слышалось что-то вроде погребального пения!

— Это призрак! — вырвалось у маленькой Жири словно против её воли, но она тут же спохватилась и прижала кулачки ко рту: — Нет! Нет! Я ничего не говорила! Ничего не говорила!

Вокруг неё все подруги, оцепенев от ужаса, шептали:

— Точно! Это призрак!

Сорелли побледнела.

— Я никогда не смогу произнести свою речь, — сказала она.

Мать Жамм высказала своё мнение, осушив рюмочку ликёра, оказавшуюся на столе: без призрака тут не обошлось.