Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов

Гармиш. 5 августа 1912. Понедельник

У Штрауса. Он показал мне новый концерт Регера «в старинном стиле»: «Старые тетушки кивают и говорят: „Ах, какое чудо“. Но всё это Бах и Гендель сто лет назад гораздо лучше делали». Я повез Штраусов к фрау Кульман (урожденной Штумм) в Ольштадт. Красивый дом на склоне горы с чудесным садом и отменным видом из окна. Фрау Штраус вела себя на удивление церемонно. Там была еще только фройляйн фон Раух. Приятная, спокойная, благородная атмосфера дома, возможно, этому способствовала. Немецкая женщина на природе, в хорошем доме превосходит очарованием и француженок, и англичанок, она находится в правильном контексте, гармония совершенная, а француженки или даже англичанки слишком привержены городским манерам, чтобы не выпадать из образа. Вечером назад в Мюнхен.

Гармиш. 8 августа 1912. Четверг

Утром в Гармише. Завтрак у Штраусов. Фрау Штраус ради встречи с Дягилевым (который, однако, так и не приехал) нарядилась в платье пастушки, цвета зеленой травы, с вышивкой в народном стиле. За завтраком разговор зашел о напряженности в Европе. Штраус: «Если будет война между нами и Францией, я поеду туда на автомобиле, я должен это видеть, должен участвовать!» Фрау Штраус: «В каком качестве?» Штраус, неуверенно: «Ну, как медбрат». Фрау Штраус: «Это ты-то, Рихард, – медбрат! Ты же не переносишь вида крови! Когда кому-нибудь ногу отстрелят, нужно не бегать вокруг, нужно присматривать и помогать да вытаскивать, а этого ты совсем не можешь!» Штраус, очень взволнованно и тихо: «Ну я же сделаю всё, что смогу. Но если французов побьют, я должен быть там»[132]. <…> Когда я впервые услышал Тристана, мне, профессиональному, образованному музыканту, уже написавшему симфонию, это показалось совершеннейшей бессмыслицей[133]. Я ничего не расслышал – ни мелодии, ни голосоведения, ни формы. Ничего, совсем ничего. Только через изучение партитуры я научился понимать. И теперь это для меня так же просто и классично, как симфония Моцарта.

О Вагнере для настоящего музыканта дискуссия вообще невозможна. Он, без всякого сомнения, один из величайших художников, которые когда-либо были <…>. Величие <…> как у Микеланджело. Искусство слишком сложно, только художника недостаточно. Встретил Дягилева на вокзале со Штраусом и Фюрстнером. Чай. Фрау Штраус. Дискуссия о том, где играть премьеру – в Париже или Дрездене. Штраус играл. Дягилев давит на меня из страха перед тем, что Штраус будет настаивать на уступках в балете. <…> Фюрстнер Дяг. 100 000 марок. <…>

[Берлин.] 10.XII. [Вторник]

Русский балет. Первое исполнение Послеполудня фавна здесь. Весь Берлин в театре. Встретил графиню Дёнхоф, через столько лет, совсем седую, но еще прекрасную. Говорил с Либерманом, Штраусом, Рейнхардтом, Гофмансталем, XXX XXX, моложавым Шульце-Наумбургом и многими другими. Бурный успех Фавна, так что пришлось повторять. Только Би обернулся и прошептал: «Ничего в этом не нахожу». Я был захвачен даже больше, чем в Париже. Фавн: зверь, но зверь, который предчувствует человека, догадывается, что значит – быть человеком; зверь, который сравнивает, сличает себя и других; первый проблеск рефлексии и с нею трагизма, и комизма тоже, но трагизм преобладает. Во всех движениях Нижинского чувствуется, что он зверь, стыдящийся своей наготы (грехопадение). Крайняя концентрация выражения, такая сила в таком лаконизме средств доступна только гению. Затем, в Карнавале, Нижинский танцевал как раскрепощенный, радость от успеха его, казалось, опьяняет, и он невольно и неодолимо заражал публику этим опьянением. Настроение расслабленности, физической легкости, чувственности наполнило театр[134] будто флюидами. При каждом прыжке, каждом поцелуе и каждом взмахе ресниц Арлекина публика будто поднималась, устремляясь в мир фантазии Карнавала. Это уже была неаполитанская, южная публика, а не одеревенелые берлинцы. Божественный момент, когда красота в мире проявляется не в какой-то томительной дали, а прямо тут, в реальности, ощутимой, и мы все в ней, внутри нее. После этого ужин в «Адлоне» со Штраусом, Гофмансталем, Т. Вигандом (которого я привез), Нижинским, Дягилевым, Рейнхардтом.

[Берлин.] 17.II.[1913]. Понедельник

Завтрак у Дягилева в «Савое»[135] с Нижинским. По его просьбе напомнил ему о балете с Крэгом[136]. Он предложил обсудить это за завтраком у меня в среду. Они бы хотели, чтобы музыку писал Шёнберг. Когда я телефонировал Крэгу, тот сразу нашел <нрзб> проблему, не хотел и слышать о Шёнберге, которого, впрочем, вообще не знает, и вместо этого настаивал на Воэн-Уильямсе. Вечером премьера Послеполудня фавна Нижинского в Ковент-Гарден. Партер и ложи умеренно разогреты, галерка и верхние ярусы полны энтузиазма. Встретил в фойе леди Рипон. Потом [пошел] к Эди Спайерсу, где [был] концерт под управлением Никиша. Леди Рипон сказала: «Приходите и посидите со мной» – и отвела меня в уголок своей ложи, где мы весь вечер и просидели неподвижно с миссис Асквит. Она – настоящая гранд-дама, в очень красивых жемчугах и очень элегантном платье из синей серебряной парчи. Жена английского социал-демократического министра-президента, она рядом с нашей доброй консервативной доморощенной рейхсканцлершей представила бы интересный материал для изучения в курсе истории. Перед нами сидел Грэм-Уайт, авиатор, и его юная, постоянно хихикающая жена с оголенной до нижней четверти спиной. Леди Рипон спросила парочку, как им Послеполудень. Он сказал: «Отвратительно», она: «О да, просто смешно!» Мехтильда Лихновски в розовом платье и аквамариновой диадеме смотрелась рядом с английскими гранд-дамами как графиня из предместья, несмотря на ее прекрасные благородные глаза, но, возможно, дело тут скорее в умении подать себя и в большой аристократической традиции, а не в расе.

Лондон. 18.II.13. Вторник

Чай у леди Рипон. Она опять изливала душу насчет дягилевских «бестактности и упрямства». Она хочет, чтобы я прочитал ей Иосифа, поскольку опасается, что он может быть неприличным.

Лондон. 19.II.13. Среда

Крэг, Д[ягилев] и Нижинский завтракали у меня, чтобы договориться насчет балета. Крэг высказал идею, чтобы Нижинский в одном балете был то юношей, то девушкой, он должен воплощать идеальный образ девушки. Дягилев хотел, чтобы музыку писал Шёнберг, они с Нижинским считают, что ультрамодернистская, своеобразная манера Шёнберга будто создана для фантастического сюжета в духе Эдгара По. Крэг, однако, когда я ему это перевел, был совсем огорошен, что его творчество считают модернистским и «странным»: «А я надеялся, что я нормальный и традиционный». Поэтому он предлагает Воэн-Уильямса.

Вечером на балете, где был и Крэг с женой: Петрушка, Половецкие танцы, Послеполудень. Крэг отмолчался насчет Фавна.

Лондон. 23.II.1913. Воскресенье

Завтрак у Дягилева с Нижинским, Крэгом и композитором Воэн-Уильямсом. За столом развернулась дискуссия между Нижинским и Крэгом об отношении между режиссером и актером. Крэг считает, что допустимы две крайние позиции: можно использовать живых актеров, уважать их и строить всю режиссуру на их индивидуальности или, напротив, использовать их как мертвый материал, марионеток, и тогда всё предписывать. Он сегодня предпочитает первый подход. Нижинский возражал, что он хочет живых актеров, но работать с ними так долго, чтобы они стали послушны, словно мертвый материал. Согласие между ними было невозможно, очевидно, спорили два темперамента, английский и славянский. Крэгу и Фавн не нравился потому, что фигуры в нем мертвые.

Поехал к миссис Асквит, которая пригласила меня к чаю, но отсутствовала дома. Поэтому пили чай в детской с маленьким Энтони Асквитом, очаровательным юношей десяти лет, и его другом Чарли Ретце. Дети показали мне модель аэроплана, над которой работали, очень складную и разумную. Когда я уходил, юный Асквит сказал с поклоном, очень мило: «Благодарю, что вы выслушали нас».

Париж. 24 мая 1913. Суббота

Утром переговоры с Дягилевым и Фюрстнером об Иосифе. После завтрака первое заседание с Габриелем Марксом[137] по поводу авторского участия ван де Вельде в театре. Протокол: «Заслушав господина Милона и рассмотрев чертежи, предоставленные г-ном Перре 29 января 1911 года для изучения конструкции и стоимости работ в театре Елисейских Полей, мы пришли к выводу, что план интерьера постройки в существенных чертах не претерпел изменений, за исключением модификации некоторых частей (детали которой требуют изучения), и внутренний план готовой постройки в общем отвечает плану, предоставленному г-ну Перре при его вступлении в должностные обязанности».

Днем нанес визит графине Греффюль. Она вышла с опозданием, очаровательная в темно-синей вуали, взяла розовую гвоздику из корзинки и передала мне, затем взяла еще одну и приколола к платью, приготовила чай, выбранила служанку за дурное масло и предложила мне сходить к Родену, где она должна была представить ему нового аргентинского посланника по особо важным делам. Уходя, я приблизился к окну в смежной комнате и заметил прекрасный сад, хотел сказать что-то, выглянул и вдруг услышал за спиной резкий и быстрый окрик: «Ах, нет, нет, только не это!» Я оглянулся и увидел позади себя пожилого толстого мужчину с ухоженной окладистой бородой, производившего общее впечатление чрезвычайной элегантности, как дикий зверь, тщательно расчесанный и завитой. Он торопился в соседнюю залу; графиня следовала за ним, явно пытаясь задержать, и сказала мне: «Месье, граф Греффюль. Полагаю, вы знакомы». Я ответил, что нет, и тогда она сказала мужу: «Граф Кесслер». Только тогда Греффюль обернулся, неуклюже и робко поклонился, пробормотал: «Enchanté» [очарован] – и продолжил движение с максимально возможной скоростью. Очевидно, он не заметил меня и собирался пройти мимо жены не здороваясь. Она хотела обратить его внимание на мое присутствие и, возможно, дотронулась до него рукой, а тот неправильно интерпретировал ее жест как приветствие или ласку и отмел его раздраженным возгласом: «Ах, нет, нет, только не это!»

Мы с графиней спустились к карете. Пока мы усаживались, вышел лакей: граф хочет что-то сказать госпоже графине. Она ответила очень холодно: «Скажите господину графу, что в данный момент это невозможно. Меня ждут». И села в карету. По дороге графиня говорила о бюсте леди Варвик работы Родена. Я спросил, почему Роден не сделал ее бюст. «Потому что мой муж никогда не имел ни малейшего желания делать с меня что-то. Я жена очень богатого человека, но никогда не считала его состояние своим. У меня есть дом, и пока я там буду, я буду там. Если я его когда-нибудь потеряю, то у меня ничего не останется». Я спросил, неужели не было ни одного портрета. «Нет, от меня ничего не останется. Есть фотография, очень хорошая, ее сделали прошлым летом в Брюсселе». Голос был холоден, но за ее словами дышала судьба.

Роден сегодня кажется свежее и моложе, чем при предыдущей встрече. Официальный повод: два посланника, Лене и Ларрета, расхваливавшие бюст Клемансо, беседа с Лене оживили его. У него страшный голод по официальному признанию. Он провел нам обычную экскурсию по своему дворцу[138] и пустынному, заросшему, чудному саду. В одном из уголков он отвел меня в сторону и сообщил таинственно: «Я сегодня утром поругался с Рильке. Это из-за моего бюста, который собралась лепить его жена. Все на свете хотят меня лепить. Если бы я соглашался на всё, чего ни попросят, то мне бы и пятидесяти лет не хватило бы. Я, конечно, обещал, не отрицаю, мало ли, чего ни скажешь, бывает, но это же не обещание перед нотариусом. Рильке так давил, что мне пришлось бежать. Я должен концентрироваться, работать на себя. Это последние капли, терять их я не могу».

Париж. 29 мая 1913. Четверг

Завтрак у Марка Лафарга с Майолем. Вечером премьера Весны священной. Совершенно новая хореография и музыка. Танец Нижинского так же отличается от танца Фокина, как Гоген от [Делакруа]. Совершенно новое ви´дение, нечто прежде небывалое, захватывающее, убедительное вдруг оказалось здесь, новый род дикости в не-искусстве – и в искусстве одновременно: все формы опустошены, и новые вдруг являются из хаоса. Публика – самая блестящая, какую я когда-либо видывал: аристократы, дипломаты, полусвет – с самого начала беспокойна; хихикали, свистели, острили, то тут, то там кто-то вскакивал. Стравинский, который сидел с женой позади нас, выбежал как одержимый прочь из зала минут через пять. Вдруг хорошо поставленный голос с галерки: «Эй, шлюхи из Шестнадцатого (16-й округ – элегантный мир), вы заткнетесь?» Ему ответили из ложи: «Вот кто созрел для аннексии». В это же время д’Аннунцио и Дебюсси в ложе Астрюка ввязались в перебранку с обитателями соседней ложи и кричали им в лицо: «Имбецилы!» Общая смута охватила всё. Было слышно, как Астрюк кричит: «Подождите, пока закончится, потом посвистите!» А в ответ ему вопрос из партера: «Сколько ждать?», на это Дягилев: «Пять минут». Портье позади меня кричал: «Сыграй им танго!» Мари Мюрат вступила в громкий спор с братом. Жид, Геон и вся La Nouvelle Revue française

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

К этому времени их объединяет 28 лет дружбы и опыт творческого сотрудничества. Первая личная встреча зафиксирована в дневниковой записи от 11 мая 1898 года, но тексты Гуго фон Гофмансталя Кесслер знал и до этого. Знакомство быстро переросло в тесную дружбу. В феврале 1908 года они совершают (вместе с Аристидом Майолем) совместную поездку в Грецию. Близость художественных интересов и общая дружба с Максом Рейнхардтом стали основой совместной работы над либретто оперы Кавалер розы. Кесслер – автор идеи многослойной стилистической игры, в которой на сюжетном и ассоциативном уровне взаимодействуют французское (Мольер и оперетта Клода Терраса, которую Кесслер видел в Париже) и венское (фактура Вены времен Марии Терезии). Он подарил Гофмансталю изданную в 1907 году (1-й том) книгу мемуаров терезианского сановника Йохана Йозефа фон Хевенхюллера-Метча, из которой в либретто проникли имена и характерные детали. Переписка и дневниковые записи 1908–1909 годов хранят историю совместной драматургической проработки сюжета. Кесслер познакомил Гофмансталя и Штрауса с режиссером Максом Рейнхардтом и художником Альфредом Роллером, создав таким образом уникальный для того времени прецедент совместной работы над спектаклем, который имел редкостный успех. То, что в печатном издании либретто Гофмансталь указал в посвящении его роль как «помощника», глубоко уязвило Кесслера (он увидел в этом проявление неблагодарности и моральной нечистоплотности Гофмансталя) и едва не привело к полному разрыву. Однако в 1913 году Кесслер вновь приглашает его в соавторы (балет Легенда об Иосифе для Сергея Дягилева). На сей раз Кесслер был указан в числе авторов. После войны их взгляды всё больше расходятся. И всё же смерть Гофмансталя в 1929-м стала для Кесслера сильным ударом: «С Гофмансталем целый кусок немецкой культуры ушел в могилу. Он последний большой поэт барокко» (19 июля 1929) – Здесь и далее – примеч. пер.

2

Дневники до 1918 года считались утраченными. Только в 1983-м они были обнаружены в невостребованной банковской ячейке на Майорке, у которой закончился срок хранения. Несколько толстых тетрадей, исписанных мелким почерком и переплетенных в кожу, были доставлены в Марбургский архив и идентифицированы как недостающие дневники.

3

В дневнике упомянуто 13 353 имени.

4

Одно из первых попаданий – в церковь Сен-Жерве во время мессы 29 марта, Кесслер об этом пока не знает. Тогда погибло более 60 человек.

5

В понимании культуры как орудия пропаганды и – шире – важности культурного фронта Людендорф не был первооткрывателем. В мемуарах он отмечал, что в первые годы войны Германия сильно отставала от Антанты, прежде всего Британии, в этом отношении: «Мы были загипнотизированы союзнической пропагандой, как кролики». Германское «Военное пресс-бюро» (Kriegspresseamt) и «Центральное бюро иностранной службы» (внешнеполитическое ведомство пропаганды) были созданы значительно позже британского Wellington House и уступали ему по эффективности. Кесслер, хоть и сам предложил Людендорфу «мобилизацию культуры» (выражение, которое генерала более чем устроило), понимал задачу скорее как утверждение немецкого искусства, в значимости и даже духовном превосходстве которого действительно был искренне убежден, и как возможность спасти жизни (иногда – буквально, как в случае Фрица фон Унру или Виланда Херцфельде) или просто помочь художникам, оказавшимся в трудной ситуации (Анри ван де Вельде, Оскар Фрид, Пауль Кассирер). Разноплановые мероприятия, которые он организовывал в Швейцарии (премьера оперы Палестрина Ханса Пфицнера, гастроли театра Рейнхардта, выставки модернистского искусства и т. п.), в рамки пропаганды никак не вписывались. Своим авторитетом он создал «нишу», в которой смогла выжить контркультура по отношению к официозному имперскому искусству. Кесслер подвергся критике консервативной прессы и был вынужден оставить пост в марте 1918 года.

6

В записи от 3 сентября 1916 года он прямо называет назначение Гинденбурга и Людендорфа государственным переворотом, подобным захвату власти Наполеоном: «Фактически <…> речь идет о государственном перевороте, в результате которого Гинденбург занимает место кайзера, а Людендорф – главы генштаба. По вероятным последствиям его можно сравнить только с возвращением Бонапарта из Египта и консолидацией всех французских сословий через переворот 18 брюмера. Можно только надеяться, что за этим брюмером последует и наше Маренго».

7

Позже даже теоретические «военные игры», представляющие бомбардировки Лондона или Парижа, для Кесслера будут нестерпимы, см. запись от 14 ноября 1923 года о выступлении авиатора Августа фон Парсеваля на заседании «Общества среды» с планом «французской воздушной атаки на Лондон, разработанным им для одного американского журнала. <…> [O]н полагает, что французы с 3000 самолетов, потеряв примерно треть, действительно могли бы разрушить Лондон. Париж англичанам разрушить гораздо труднее. <…>. [O]н заключил: „Париж всё-таки должен быть однажды разрушен“. Я тут же сказал [Людвигу] Штейну, что либо тот как председатель должен опровергнуть это заявление, либо я попрошу слова и выражу протест».

8

Упоминание Фридриха Великого в этой записи – отсылка к вполне конкретному эпизоду, когда он, тогда еще юный кронпринц, был вынужден наблюдать за казнью друга, которая была выполнена по приказу короля-отца. Это событие нанесло глубокую травму и сформировало его личность. Явленное с предельной наглядностью столкновение между неумолимой государственной целесообразностью и человеческой свободой, между порядком и духом не оставляет возможности примирения.

9

Lehmann-Rußbüldt O. Die Brücke über den Abgrund. Für die Verständigung zwischen Deutschland und Frankreich. Berlin, 1922.

10

Simplicissimus. 28, No. 7. 14 May 1923, обложка.

11

Soutou G. -H. La Grande Illusion. Quand la France perdait la paix. 1914–1920. Paris: Tallandier, 2015.

12

Письмо лорда Артура Бальфура Остину Чемберлену от 16 декабря 1925 года, цит. по: Grayson R. Austen Chamberlain and the Commitment to Europe: British Foreign Policy, 1924–1929. London: Cass, 1997. Р. 65.

13

Keynes J.M. The Economic Consequences of the Peace. London: Macmillan, 1919.

14

Schlegel F. Reise nach Frankreich [1803] // Europa: eine Zeitschrift / hg. von F. Schlegel. Bd. 1. Stuttgart: J.G. Cotta’sche Buchhandlung, 1963. Р. 15.

15

Staël Germaine de. De l’Allemagne. T. 1. Londres: John Murray, 1813. Р. 11.

16

«Рейн – река Германии, но не граница Германии» (Der Rhein, Teutschlands Strom, aber nicht Teutschlands Gränze), – постулировал Эрнст Мориц Арндт в широко известном памфлете еще в 1813-м, в год «Битвы народов» при Лейпциге.

17

Jullian C. Le Rhin gaulois: le Rhin français. Paris: Attinger, 1915. Р. 5.

18

Ibid. P. 6.

19

Reclus O. Le Rhin français: annexion de la Rive gauche, sa moralité, sa nécessité, ses avantages. Paris: Attinger, 1915.

20

Jullian C. Le Rhin gaulois: le Rhin français. Paris: Attinger, 1915. Р. 8.

21

Febvre L. Le Rhin: Historie, mythes et realities. 1931; Schöttler P. Le Rhin comme enjeu historiographique dans l’entre-deux-guerres. Vers une histoire des mentalités frontalières // Genèses. № 14. 1994. Р. 63–82. О понятии «ретроспективной аннексии» и ее критике Февром см.: P. 65–66.

22

Цит. по: Trouillet B. Das deutsch-französische Verhältnis im Spiegel von Kultur und Sprache. Beltz Verlag, 1981. S. 195. Dividenda Gemania – отсылка к Carthagine delenda esse Катона и через него к «карфагенскому миру» Кейнса, который он противопоставлял «самнитскому миру» Версаля (унизительному, но недостаточно жесткому к поверженному врагу).

23

Dimier L. Les tronçons du serpent: idée d’une dislocation de l’Empire allemand et d’une reconstitution des Allemagnes. Paris, Nouvelle Libraire Nationale, 1915.

24

Ibid. P. 8. См. также: «Германию должно разделить: этого требует спасение Франции, этого требуют те, кто отдает за нее жизнь, этого требуют те, кто завтра в скорбящей отчизне придет занять их опустевшие места, если мы не хотим новой войны» (Ibid. P. 8–9). «Бисмарк оживил мечту Фридрихов и Оттонов, мы возродим реальное государство Леопольдов и Фердинандов, которое имеет не меньше прав на возрождение» (Ibid. P. 10). Фридрихи и Оттоны – германские короли и императоры Средневековья (Фридрих Барбаросса, Оттон Великий), на которых опиралась прусская историософия времен Бисмарка. Леопольды и Фердинанды – австрийские (габсбургские) правители как альтернатива прусскому пути.

25

Эпиграф взят из басни Лафонтена «Поселянин и червяк»: «Напрасно ползает разрубленный червяк – срастись не может он никак».

26

Dimier. Op. cit. P. 14.

27

Ibid. P. 7.

28

Bainville J. L’Allemagne; цит. по: Молодяков В.Э. Шарль Моррас и «Action française»

против Германии: от кайзера до Гитлера. М., 2019. С. 176.

29

Цит. по: Молодяков. Указ. соч. С. 176.

30

Maurras C. Le mauvais traité. De la Victoire à Locarno. Chronique d’une décadence. Vol. I. Paris: Éditions du Capitole, 1928. Р. 59.

31

См. об этом: Boemeke M. F., Feldman G. D., Glaser E. (ed.). The Treaty of Versailles: A Reassessment after 75 Years. CUP, 1998. P. 183. О том, насколько актуальным был вопрос, с кем следует заключать мирное соглашение – с Веймарской республикой или с отдельными германскими землями, например с Баварской республикой, – свидетельствует нота Жюля Камбона от 10 августа 1919 года, которая формально закрепляет, что Веймарская республика представляет собой правопреемницу Германской империи.

32

В 1923 году, во время оккупации Рурской области, Пуанкаре, считавший, что Клемансо упустил предоставившуюся ему возможность, поощрял сепаратизм в Руре, намереваясь отторгнуть прирейнские земли и организовать вокруг них таможенный союз. После деоккупации Кесслер опубликовал открытое письмо в адрес Пуанкаре с обвинением в потворстве сепаратизму.

33

Bainville С. Les conséquences politiques de la paix. Paris, 1920. P. 95–96.

34

Kessler H. Walther Rathenau, Sein Leben und Sein Werk. Wiesbaden, 1962. S. 216. О цитате, ассоциировавшейся с Клемансо, см., например: Schickel A. Der Friedensvertrag von Versailles. 1969. Тезис «В Европе на двадцать миллионов больше немцев, чем нужно», содержится в еще довоенной книге Жанны и Фредерика Регаме «Вражеская Германия» (Regamey J., Regamey F. L’Allemagne ennemie. Editions Albin Michel, 1913. P. 300). Однако в послевоенном немецком общественно-политическом дискурсе эта фраза широко цитировалась за авторством Клемансо, со ссылкой на речи или интервью французского премьера, без указания на конкретный источник, как резюме всей французской политики в отношении Германии. Например, в статье влиятельного публициста и теолога Пауля Рорбаха (1869–1956) для The Atlantic (май 1920): «Наши газеты приводят интервью премьера Клемансо и другого французского государственного деятеля, которое заканчивалось словами: „Немцев на двадцать миллионов больше, чем нужно (vingt million de trop)“. Эти слова подкреплены делом. В Германии есть общий страх, что мир для нашего народа невозможен и что нам, однако, предстоит моральное продолжение войны, только произведенное иными средствами». Эту же мысль высказывает барон Курт фон Лерснер (1883–1954), кадровый дипломат и один из двух руководителей немецкой делегации на версальских переговорах, будущий эмиссар Конрада Аденауэра, в книге «Версаль! Народный комментарий к мирному диктату» (1921): «Господин Клемансо в прошлогодних речах заявил, что „немцев в мире на двадцать миллионов больше, чем нужно“ и что „Версальский мирный договор есть продолжение войны иными средствами“. Мы вправе перефразировать эту фразу так: продолжение войны средствами более медленно действующими, но более жестокими, чем самые кровавые битвы мировой войны» (Lersner K. Versailles! Volkskommentar des Friedensdiktats. Berlin, 1921. S. 4).