Полная версия:
Дочери Полоза. Зов проклятой крови
Люта была в своей комнате. Она не выходила. Мора слышала, как она ходит туда-сюда, как включает музыку, потом выключает. Как открывает окно, потом закрывает. Ближе к пяти Люта вышла. Она переоделась — в чёрное. Джинсы, свитер, куртка. Волосы собрала в хвост. На лице — решимость. И страх.
— Готова? — спросила Мора.
— Готова.
Мора встала, накинула пальто, сунула гримуар в рюкзак. Нож — в карман. Сигареты — во внутренний карман. Она не взяла зажигалку — знала, что Люта всё равно её заберёт.
— Тогда пошли.
Машина стояла во дворе. Чёрная «десятка», холодная, как лёд. Люта села за руль. Мора — рядом. Она не курила. Просто смотрела в окно.
— Ты сегодня мало куришь, — заметила Люта.
— Экономлю.
— На чём?
— На сигаретах.
Люта усмехнулась. Это была первая улыбка за день.
— Ты никогда не экономила на сигаретах.
— Сегодня — исключение.
Люта завела двигатель. Машина взревела, и «десятка» выехала со двора.
Дорога до парка Гагарина заняла двадцать минут. Они ехали молча. Мора смотрела на город — на дома, на людей, на огни. Обычный город. Обычные люди. Иногда и она мечтала о том, чтобы быть обычной.
— Мора, — сказала Люта.
— Что?
— Ты думаешь это очередная подсказка?
Мора молчала. Потом сказала:
— Думаю.
— Чего нам ждать на этот раз?
— Наша мама уже писала про этот парк, значит знала, что там. — Мора посмотрела на сестру. — Думаю, что она знала и про овраг. Думаю, что она ходила туда. И думаю, что она что-то там оставила, только бы найти.
— Что?
— Не знаю. — Мора отвернулась к окну. — Но узнаю. Надеюсь, что узнаю.
Парк Гагарина встретил их тишиной.
Солнце уже село, и сумерки залили аллеи серым светом. Фонари горели через один, и свет их был тусклым, жёлтым, как старая бумага. Деревья стояли чёрными силуэтами на фоне серого неба. Ветер гнал по аллеям прошлогоднюю листву.
Люта припарковалась у входа. Заглушила двигатель. Посмотрела на парк.
— Красиво, — сказала она.
Они вышли из машины. Люта накинула куртку, сунула руки в карманы. Мора закурила — первую за вечер. Она смотрела на парк, и в её глазах было что-то, чего Люта не видела раньше. Не страх. Что-то хуже.
— Ты чувствуешь? — спросила Люта.
— Чувствую. — Мора затянулась. — Здесь что-то есть. Что-то старое. Что-то, что было здесь до парка. До города. До людей.
— Леший?
— Может, леший. Может, что-то другое. — Мора затушила сигарету. — Но что-то есть. И оно ждёт.
Они вошли в парк. Аллеи были пусты — вечер, холод, люди сидели дома. Только где-то далеко лаяла собака, да шуршали листья под ногами. Мора шла впереди, Люта — за ней. Центральная аллея вела к пруду. Пруд был покрыт тонким льдом, и в сумерках он казался чёрным зеркалом. Вокруг стояли старые ивы. Их ветки свисали до воды, и в темноте они казались руками утопленников.
Мора посмотрела на них и задумалась.
— Смотри, — тихо сказала Люта.
Она указывала на землю. На асфальте, у края аллеи, были следы. Не человеческие. Слишком большие, слишком глубокие. Как будто кто-то прошёл босиком, но ноги были не человеческие. Слишком широкие, с длинными пальцами.
— Леший, — сказала Мора. — Или что-то похожее.
— Он здесь.
— Он всегда здесь. — Мора достала гримуар. Открыла. Страницы слабо светились голубым. — Вопрос — где именно.
Гримуар показал карту. Не бумажную — светящуюся, подвижную. Сеть тропинок, аллей, оврагов. И на этой карте была точка. Красная. Пульсирующая.
— Там, — сказала Мора, указывая на точку. — В глубине парка. За прудом.
Они пошли дальше. Аллея сужалась, деревья становились гуще. Свет фонарей почти не проникал сюда. Мора шла, освещая дорогу гримуаром. Люта держала наготове фонарик, но не включала — свет мог привлечь внимание.
— Мора, — тихо сказала Люта.
— Что?
— Я слышу.
Мора остановилась. Прислушалась. Сначала — ничего. Только ветер в ветках. Потом — шёпот. Тихий, на грани слышимости. Как будто кто-то говорил на языке, которого нет.
— Это зов? — спросила Мора.
— Нет. — Люта покачала головой. — Это другое. Это... — Она замолчала.
— Что?
— Это как будто кто-то поёт. Без слов. Просто мелодия. Но она... — Люта сглотнула. — Она зовёт.
— Не слушай, — сказала Мора. — Закрой уши. Думай о чём-то другом. О чём угодно.
— Я пытаюсь. Но она...
— Люта. — Мора взяла её за руку. Крепко. — Не слушай.
Люта кивнула. Мора отпустила её руку, и они пошли дальше.
За прудом начинался овраг. Глубокий, тёмный, с крутыми склонами. Внизу что-то блестело — вода или лёд. Мора остановилась на краю.
— Там, — Мора глазами показала сестре вниз.
Люта посмотрела вниз. В темноте оврага что-то двигалось. Медленно. Тяжело. Как будто кто-то ходил. И этот кто-то был большим.
— Леший, — прошептала Люта.
— Да. — Мора достала нож. — И он не один.
Из темноты вышли тени. Три. Четыре. Пять. Они были похожи на людей, но не были людьми. Слишком длинные руки, слишком короткие ноги. Глаза светились тусклым зелёным.
— Это не леший, — сказала Мора. — Это его дети.
— Дети?
— Лешие не размножаются. Они создают. Из тех, кого уводят. — Мора шагнула вперёд. — Из людей.
Люта сглотнула. Она смотрела на тени, и в её глазах был ужас.
— Что делаем?
— Разговариваем, — сказала Мора. — Если не поймут — убиваем.
Она шагнула в овраг. Люта — за ней. Тени не двигались. Они просто стояли и смотрели. В глубине оврага, у воды, сидел он. Леший. Огромный, сгорбленный, с длинными руками и ногами, обросший мхом и лишайником. Лицо его было похоже на лицо старика — но слишком старое, слишком морщинистое, слишком... нечеловеческое. Глаза горели зелёным.
— Ведьмы, — проскрипел он. — Пришли.
— Пришли, — ответила Мора. — Ты знаешь, зачем.
— Знаю. — Леший усмехнулся. — Вы ищете пропавших. Людей. Тех, кто ушёл в парк и не вернулся.
— Где они?
Леший посмотрел на неё долго. Потом сказал:
— Они ушли вниз.
— Вниз? — Мора нахмурилась. — Куда вниз?
— Туда, откуда пришла чудь. — Леший махнул рукой в сторону оврага. — Там ход. Старый. Он был здесь до парка. До города. До людей. Чудь проснулась, и ход открылся. Я не звал их. Они пришли сами.
— И ты их не остановил.
— Я не сторож людям. — Леший сплюнул. — Они приходят, я показываю дорогу. Они уходят. Не все возвращаются. Это не моё дело.
— А чьё?
Леший молчал. Потом сказал:
— Того, кто спит внизу. Того, кто зовёт. Он зовёт всех. И людей, и нечисть. Он зовёт даже вас.
Мора замерла.
— Кто зовёт?
— Ты знаешь. — Леший посмотрел на неё. — Ты слышишь его во сне. Ты чувствуешь его в крови. Он — твой предок. Он — твой хозяин. Он — твой якорь.
Мора сжала кулаки. Люта смотрела на неё с тревогой.
— Замолчи, — сказала Мора.
— Я не могу замолчать. — Леший усмехнулся. — Я — его голос. Я — его глаза. Я — его руки. Он спит, но он видит. Он спит, но он слышит. Он спит, но он ждёт.
— Чего?
— Тебя.
Мора рванулась вперёд, но Люта схватила её за руку.
— Стой, — сказала она. — Он провоцирует тебя.
Мора остановилась. Она дышала тяжело, и в её глазах было что-то, чего Люта боялась больше всего. Не страх. Гнев.
— Уходим, — сказала Люта.
— Нет.
— Мора. — Люта посмотрела на неё твёрдо. — Уходим. Сейчас. Мы не готовы. Он играет с нами.
Мора посмотрела на лешего. Тот сидел и улыбался — если это можно было назвать улыбкой. Зелёные глаза горели в темноте.
— Мы вернёмся, — сказала Мора.
— Я знаю, — ответил леший. — Я буду ждать.
Они выбрались из оврага через десять минут. Мора шла быстро, не оглядываясь. Люта — за ней, держась на расстоянии. Она знала: когда Мора такая, лучше не подходить.
Они дошли до машины. Мора села за руль — впервые за долгое время. Завела двигатель. Сорвалась с места.
— Мора, — тихо сказала Люта.
— Что?
— Ты в порядке?
— Нет. — Мора смотрела на дорогу. — Но я буду.
— Что он сказал? Про якорь. Про хозяина. Про то, что Полоз ждёт тебя.
Мора молчала долго. Потом сказала:
— Он сказал правду. Или часть правды. Я не знаю.
— Ты веришь ему?
— Я не верю никому. — Мора посмотрела на сестру. — Но я знаю, что он не врёт. И это хуже всего.
Люта ничего не сказала. Она просто смотрела на дорогу. И «десятка» неслась сквозь ночь, сквозь город, сквозь снег.
А где-то в глубине парка, в овраге, леший сидел у воды и смотрел в темноту. И в темноте загорались новые глаза. Зелёные. Голодные. Ждущие.
Они вернулись домой к десяти.
Мора сразу прошла на кухню — поставила турку. Люта сняла куртку, бросила на стул, села за стол. Она выглядела уставшей. Очень уставшей.
— Ты чего? — спросила Мора, не оборачиваясь.
— Голова болит, — ответила Люта. — Как будто кто-то сверлит.
— Это зов.
— Я знаю.
Мора налила кофе. Себе — чёрный. Люте — с молоком, как она любила. Поставила кружку перед сестрой.
— Пей.
Люта взяла кружку. Отпила. Поморщилась.
— Горько.
— Это кофе. Он всегда горький.
— Я не про кофе. — Люта посмотрела на сестру. — Я про всё. Про то, что мы делаем. Про то, куда идём. Про то, что он зовёт меня.
Мора села напротив. Она смотрела на Люту долго. Потом сказала:
— Ты не пойдёшь.
— Я знаю.
— Я серьёзно.
— Я знаю, Мора. — Люта поставила кружку. — Я не пойду. Но я хочу, чтобы ты знала: если я всё-таки пойду — это не потому, что я слабая. Это потому, что он сильный. Он старше нас. Он старше всего. И он умеет ждать.
Мора молчала. Она смотрела в свою кружку, и в её глазах было что-то, чего Люта не видела раньше. Не страх. Что-то хуже. Что-то, что она прятала от всех. Даже от себя.
— Я знаю, — сказала Мора наконец. — Поэтому я и боюсь.
Они сидели на кухне до полуночи. Молчали. Пили кофе. Смотрели в окно. За окном шёл снег. Город спал. И где-то под ним, глубоко, что-то шевелилось.
ГРИМУАРЛевая страница — лист, вырванный из блокнота, помятый, с пятнами от снега. Почерк Моры — быстрый, с сильным наклоном. Внизу — жирная линия, подчёркивающая последнюю строчку.
[В центре — набросок: кривой овраг, внизу — вода, у воды — фигура лешего. Рядом — три тени, похожие на людей, но с длинными руками. Под наброском — подпись: «ЕГО ДЕТИ. ИЗ ЛЮДЕЙ».]
Под наброском — текст:
ПАРК ГАГАРИНА. ЛЕШИЙ.
Не убивает. Уводит. Тех, кого увёл — не возвращает. Превращает. В своих детей.
Пропали: мужчина 42, женщина 35, подросток 16. Все — в парке. Все — не найдены.
Ход в овраге. Старый. Был до парка. До города. До людей. Чудь открыла его. Леший — сторож. Но не людей. Чего-то другого.
Ниже — другими чернилами, как будто дописано позже, в машине:
Он говорил о Полозе. О якоре. О хозяине. Он знает больше, чем говорит. Он — его голос.
Совсем внизу, мелко, почти нечитаемо:
«Я — его голос. Я — его глаза. Я — его руки. Он спит, но он видит. Он спит, но он слышит. Он спит, но он ждёт.»
Правая страница — вклейка. Кусок старой карты парка Гагарина. Бумага пожелтела, чернила выцвели. На карте отмечены аллеи, пруд, овраг. В овраге — крестик, обведённый кругом. Рядом — приписка рукой Моры:
«Это не просто овраг. Это вход. Один из многих. Орден искал его. Мама знала о нём. И леший знает. И чудь знает. Все знают, кроме нас.»
Ниже — приписка другими чернилами, более тёмными:
«Люта слышала зов. Во сне. Он шёл из парка. Он звал её по имени. Настоящему имени. Она не сказала мне, но я знаю. Я вижу.»
Совсем внизу — приписка Люты, мелким почерком:
«Я слышу его снова. Пока ты спала. Он сказал: Приходи...»
Между страницами — маленькая записка, сложенная вчетверо. Почерк Люты, крупный, синие чернила. В углу — капля воска.
«Мора. Я слышала его снова. Сегодня. Пока ты спала. Он сказал: Приходи. Я не пойду. Пока. Но я боюсь, что однажды пойду. Не потому, что хочу. Потому что он зовёт так, что невозможно не слушать. Я не хочу тебя пугать. Но ты должна знать. Я — слабое звено. Я — хаос. И он это знает.»
Внизу, на обложке гримуара — четвёртый след. Теперь их четыре. Змея, кусающая свой хвост. Круг с тремя точками. Спираль, уходящая в центр. И новый: овраг, нарисованный кривой линией, с крестиком внизу. Под оврагом — надпись на том же языке, которого нет в книге. Но теперь Мора знает: это не язык. Это имя. И это имя — её.
ЛЕГЕНДА МЕСТА: ПАРК ГАГАРИНАПарк Гагарина — один из старейших в Челябинске. Он был заложен в 1936 году, но место, на котором он стоит, было известно задолго до этого. Когда-то здесь был сосновый бор — густой, тёмный, с болотами и оврагами. Местные жители обходили его стороной. Говорили, что в бору живут духи. Говорили, что там можно заблудиться и не вернуться.
Когда город начал расти, бор вырубили. Болота осушили. Овраги засыпали. Но не все. Один овраг — глубокий, тёмный, с крутыми склонами — остался. Его не тронули. Говорят, потому что рабочие, которые пытались его засыпать, начали исчезать. Один за другим. Их искали, но не находили. А те, кого находили, ничего не помнили. Они просто сидели и смотрели в стену. И глаза у них были зелёные.
С тех пор овраг обходят стороной. Даже сейчас, когда парк стал местом отдыха, люди стараются не спускаться в него. А те, кто спускается, иногда не возвращаются.
Говорят, в овраге живёт леший. Не тот, что в сказках — с рожками и копытцами. Другой. Старый. Тёмный. Он не злой. Он не любит, когда нарушают его границы. Он не убивает. Он уводит. Туда, откуда пришёл сам. Вниз. Под землю. К тому, кто спит.
Старики говорят: леший — не хозяин оврага. Он — сторож. Он охраняет вход. И тех, кто приходит, он не прогоняет. Он показывает дорогу. А дальше — не его дело. Дальше — дело того, кто спит.
И ещё одно. Говорят, что в овраге есть ход. Старый. Он был здесь до парка. До города. До людей. Он ведёт вниз — в подземный город, который старше Урала. Там живёт чудь. Там спит Полоз. Там ждёт тот, кого нельзя называть. И тот, кто спустится туда, уже не вернётся.
Может, поэтому в парке так тихо. Может, поэтому люди стараются не ходить здесь после заката. Может, поэтому те, кто пропадает, не находит дороги назад.
Может, поэтому леший улыбается, когда слышит шаги.
Глава 5.
Челябинск, наши дни.
Люта проснулась от того, что кто-то позвал ее по имени.
Не Мора. Не сон. Голос был низким, тягучим, словно доносился из-под земли. Он произнес её настоящее имя — то, которое она не слышала с детства. То, которое нельзя произносить вслух.
Она открыла глаза. В комнате было темно. За окном падал снег. Тишина. Только сердце колотилось где-то в горле.
Она полежала минуту. Потом встала. Накинула футболку. Вышла в коридор.
Мора уже была одета. Она стояла у окна на кухне, спиной к Люте, и смотрела на улицу. На ней было темно-фиолетовое пальто, чёрный свитер, тёмные джинсы, ботинки. Волосы заплетены в тугую косу. На столе — раскрытый гримуар, светящийся голубым.
— Ты слышала, — сказала Мора, не оборачиваясь.
Это был не вопрос.
— Да, — ответила Лют.
— Что он сказал?
Лют молчала. Потом сказала:
— Он назвал меня по имени. Настоящему.
Мора обернулась. Посмотрела на сестру. Долго. Потом кивнула.
— Собирайся. Сегодня.
— Куда?
— К Игуменке. Подземная река. Вход у моста на Доватора.
— Дай мне двадцать минут.
— Пятнадцать.
— Двадцать.
— Хорошо. — Мора отвернулась к окну. — Но не больше.
Люта собралась за восемнадцать минут.
Она надела чёрную кожаную куртку с меховым воротником, тёмно-синий свитер, тёмные джинсы и высокие ботинки.Волосы собрала в высокий хвост, заплела две тонкие косички у висков.На голову — чёрную шапку-бини.
Мора ждала её в коридоре.Гримуар — в рюкзаке. Нож — в кармане. Ключ от архива — во внутреннем кармане пальто.
— Готова? — спросила Мора.
— Готова.
— Тогда пошли.
Они вышли из квартиры. Дверь оставили незапертой — домовой не пустит чужих. Машина стояла во дворе. Чёрная «десятка», холодная, как лёд. Люта села за руль. Мора — рядом.
— Слушай, — сказала Люта, не заводя двигатель. — Может, кофе? Я видела кафе на Овчинникова. Пятнадцать минут.
Мора посмотрела на неё. Потом кивнула.
— Ладно. Но потом — сразу к мосту.
— Договорились.
Кафе было маленьким — три столика у окна, стойка, запах кофе и корицы. За стойкой — девушка с рыжими волосами. У окна — двое парней. Один — в форме полицейского, следователь, судя по нашивкам. Второй — в чёрной куртке, с рюкзаком, в джинсах. Обычный. На первый взгляд.
Мора и Люта сели за столик у стены. Заказали кофе. Мора — чёрный. Люта — раф на сливках.
Парень в форме встал. Подошёл к их столику. Улыбнулся — открыто, дружелюбно. Лет тридцать, может, меньше. Русые волосы, серые глаза, легкая щетина. Форма сидела на нём как влитая.
— Извините, — сказал он. — Не помешаю?
— Помешаешь, — сказала Мора.
— Мора, — шикнула Люта. Потом улыбнулась парню. — Не помешаешь.
Парень усмехнулся. Посмотрел на Мору — с интересом. Потом на Люту — с ещё большим интересом.
— Я Алексей, — сказал он. — Следователь. Уголовный розыск.
— И что? — Мора отпила кофе. — Нам встать и уйти? Начать бояться?
— Нет. — Алексей сел напротив. — Вы — Мора и Люта. Сёстры. Живёте на Северо-Западе. Занимаетесь... — он замялся. — ...чем-то интересным и скрытым от людей.
Мора поставила кружку. Медленно. Аккуратно. Парень был слишком уверен в себе.
— Послушай, — сказала она. — Ты либо объясняешь, что тебе нужно, либо проваливай, я, знаешь ли не люблю, когда чего-то не понимаю. У тебя пять минут, чтобы объясниться, время пошло.
Алексей примирительно поднял руки.
— Мне нужно поговорить. О пропажах. В парке Гагарина. В коллекторе. В подвалах. Вы ведь в курсе? А ещё старая баня, я видел вас там. Сам так и не рискнул зайти.
— С чего ты взял, что мы можем быть тебе полезны.
— Я следователь. — Алексей улыбнулся. — У меня нюх.
Мора смотрела на него. Холодно. Долго. Алексей не отводил взгляда. Он не боялся. Это Мора отметила сразу.
— Ты не обычный следователь, — сказала она.
— Не обычный. — Алексей кивнул. — Я... как бы это сказать. Я знаю, что мир не ограничивается протоколами.
— Ведьмак?
— Нет. — Он усмехнулся. — Хуже. Потомок Велеса. По маминой линии.
Мора замерла. Лютта перестала пить кофе.
— Велеса, — повторила Мора.
— Да, — кивнул Алексей. — Бог подземного мира. Скота. Мёртвых. Мой прапрадед был... кем-то. Я точно не знаю. Но кровь есть. Я вижу то, чего не видят другие. Слышу то, чего не слышат. И я знаю, что в коллекторе — не просто трубы. Я давно приметил вас, начал копать и понял, что вы не преступницы, хотя изначально подозревал, но я рад, что ошибся.
Мора молчала. Она смотрела на Алексея, и в её планы он точно не входил.
— Зачем ты нам это рассказываешь? — спросила Мора.
— Потому что вы — единственные, кто может помочь. — Алексей подался вперёд. — Я искал пропавших. Трое в парке. Один в коллекторе. Пятеро в подвалах за последний месяц. Все исчезли. Ни следов, ни тел. Только холод. И запах. Сладкий. Как гнилые цветы. Я, как следователь не могу это всё представить в отчётах, дела зависли, а предотвратить не могу.
Мора и Лютта переглянулись.
— Мы знаем этот запах, — сказала Лютта.
— Я знаю, что вы знаете. — Алексей посмотрел на неё. — Поэтому решил рискнуть и подошёл.
Второй парень — тот, что в черной куртке, — сидел у окна. Он не подходил. Но смотрел. Мора это заметила. Он смотрел на них, не отрываясь. Слишком внимательно. Слишком... профессионально.
— Твой друг? — спросила Мора, кивнув в его сторону.
— Какой друг?
— Тот, у окна. Он смотрит.
Алексей обернулся. Парень у окна тут же уткнулся в телефон.
— Я его не знаю, — сказал Алексей. — Я здесь один. Просто мест не было, он подсел.
Мора не поверила. Но промолчала.
— Ладно, — сказала она. — Ты знаешь про пропажи. Мы знаем про пропажи. Что дальше?
— Дальше — коллектор. — Алексей посмотрел на неё. — Ты туда идёшь. Я это вижу. Я хочу пойти с вами.
— Нет, — сказала Мора.
— Почему?
— Потому что ты не знаешь, с чем имеешь дело.
— А ты знаешь?
Мора открыла рот, чтобы ответить, но её перебила Люта.
— Мы знаем, — сказала она. — Но это не значит, что мы возьмем с собой кого попало.
Алексей посмотрел на неё. Улыбнулся — мягко, без нажима.
— Я не «кто попало», — сказал он. — Я — следователь. И потомок Велеса. И я умею то, чего не умеют другие. Например, — он достал из кармана маленький амулет, — видеть сквозь морок.
Мора посмотрела на амулет. Простой. Костяной. С руной. Она знала эту руну. Это была руна Велеса. Настоящая.
— Где ты его взял? — спросила она.
— Наследство, — ответил Алексей. — От бабки.
Мора молчала. Люта смотрела на неё — ждала решения.
— Ладно, — наконец сказала Мора. — Но ты идешь за нами. Не лезешь. Не командуешь. Не задаешь вопросов. Понял?
— Понял. — Алексей кивнул. — Спасибо.
— Не благодари. — Мора встала. — Ещё пожалеешь.
Они вышли из кафе через пять минут. Парень в чёрной куртке остался сидеть у окна. Он смотрел им вслед. Мора это чувствовала.
— Кто он? — тихо спросила Люта.
— Не знаю. — Мора пожала плечами. — Но он не просто прохожий.
— Думаешь, следит?
— Думаю, да. — Мора посмотрела на сестру. — За нами или за Алексеем. Не знаю. Но он здесь не просто так.
Люта обернулась. Парень у окна уже не смотрел на них. Он уткнулся в телефон. Но Люта заметила: он улыбался. Едва заметно. Как будто знал что-то, чего не знали они.
— Мора.
— Что?
— Мне он не нравится.
— Мне тоже. — Мора ускорила шаг. — Поэтому идём быстрее.
Люта припарковалась у старого железнодорожного моста через Миасс. Отсюда, из болот за больницей, начиналась Игуменка — река, которую больше ста лет назад загнали под землю. Почти девять километров она течёт в коллекторе: под железнодорожными путями, под улицей Овчинникова, под торговым центром, пока не впадает в Миасс у старого путепровода.
— Приехали, — сказала Люта, заглушая двигатель.
Мора вышла первой. Она посмотрела на мост. Потом — на люк у бетонной опоры. Чугунный, тяжёлый, с обломанными краями. Кто-то сорвал его несколько лет назад и не вернул на место. Теперь вниз вела чёрная дыра — и оттуда тянуло не сыростью, а теплом. В ноябре под землей было плюс пятнадцать.
— Здесь, — сказала Мора.
Люта подошла и встала рядом. Заглянула вниз. Оттуда пахло рекой — тиной, камнем, чем-то древним. И ещё чем-то. Сладковатым. Тем самым запахом, который они уже знали.
— Чувствуешь? — спросила Люта.
— Чувствую.
Алексей подошёл, посмотрел в люк. Потом — на Мору.
— Что там?
— Сторож. — Мора достала нож. — Кикимора. Не нападай. Не кричи. Не делай резких движений.
— Понял.
Они спустились по ржавой лестнице. Внизу был бетонный тоннель — широкий, с низким сводом. По дну текла вода — чёрная, холодная, с запахом тины. Стены были покрыты слоем налёта. Трубы под потолком — ржавые, обмотаны изоляцией, которая свисала клочьями.
— Это не коллектор, — тихо сказала Люта. — Это река.
— И то, и другое, — ответила Мора. — Река — наверху. Коллектор — внизу. Они соединены.
— Кем?
— Не знаю. — Мора достала гримуар. Открыла. Страницы слабо светились голубым. — Но узнаю.
Гримуар показал карту. Не бумажную — светящуюся, подвижную. Сеть тоннелей, труб, переходов. И на этой карте была точка. Красная. Пульсирующая.
— Там, — сказала Мора, указывая на точку. — В глубине. За поворотом.
Они пошли дальше. Тоннель сужался. Мора шла впереди, освещая дорогу гримуаром. Люта — за ней. Алексей — замыкал шествие. Для него это всё было дико, один он не рисковал, не потому что боялся, а не знал и понимал, что может или усугубить или бессмысленно погибнуть.
Стены были покрыты надписями. Не граффити — чем-то другим. Символами. Такими же, как на пентаграмме. Такими же, как на стене дома. Такими же, как в архиве. Они были нацарапаны на бетоне — грубо, чем-то острым. И они светились. Слабо. Голубым.
— Мора, — тихо сказала Люта.
— Вижу.
— Это орден?
— Да. — Мора провела пальцем по символам. — Они были здесь. Давно. Очень давно.
— Зачем?
— Не знаю. Может нам суждено разгадать и эту загадку. — Мора убрала руку.
Алексей подошел ближе, посмотрел на символы. Ничего не сказал. Но Мора заметила: он побледнел. Едва заметно. Но побледнел.
— Ты знаешь эти символы? — спросила она.
— Нет. — Алексей покачал головой. — Но я их видел. В деле. Дело о пожаре на Российской. Две тысячи пятый год.
Мора замерла.
— Ты видел это дело?
— Видел. — Алексей посмотрел на неё. — До того, как оно исчезло из архива. Кто-то изъял его. Недавно.
