Дочери Полоза. Зов проклятой крови

Ксения Фир

Дочери Полоза. Зов проклятой крови

Пролог.

Челябинск, ноябрь 2005 года

Снег шел третий день.

Мокрый, тяжелый, уральский — такой, что не падает, а висит в воздухе, пропитывая все вокруг запахом железа и мокрой шерсти.Он ложился на подоконник серой кашей, и мать все время стирала его ладонью, будто пыталась что-то разглядеть в темноте двора.

Море было десять.

Она сидела на табуретке у печки, поджав ноги, и держала на руках сестру.Люте было три месяца. Она спала, уткнувшись лицом в воротник Мориной кофты, и часто дышала, как котёнок.

В комнате пахло дымом, сушёными травами и чем-то ещё — сладковатым, тягучим. Этого запаха Мора не знала. Он появился сегодня утром, когда мать вернулась с улицы. Она вошла, стряхнула снег с плеч, долго посмотрела на Мору — и ничего не сказала. Только прошла в комнату, достала из шкафа старую книгу в кожаном переплёте и положила на стол. Потом — нож с руной на лезвии. Потом — три свечи из чёрного воска. Потом — моток красной нити.

— Мам, — тихо сказала Мора, чтобы не разбудить Люту. — Что случилось?

— Ничего, — ответила мать. — Всё хорошо, солнышко. Мы просто поиграем.

Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Такой Мора ее никогда не видела. Мать всегда улыбалась по-другому — широко, ярко, с ямочками на щеках. А сейчас она улыбалась так, будто у нее что-то болело внутри.

— Мам.

— Что, солнышко?

— У тебя руки дрожат.

Мать остановилась. Посмотрела на свои руки — и правда, они дрожали. Мелко, часто, как у старухи. Она сжала их в кулаки, спрятала за спину и снова улыбнулась.

— Это от холода, — сказала она. — Печку плохо протопили. Сейчас я подброшу дров.

Она не стала подбрасывать дров. Она подошла к стене — той, что была напротив печки, — и достала из кармана кусок мела. И начала рисовать.

Мора смотрела, как на белой стене появляются линии. Круг. Внутри круга — звезда. По краям — знаки. Мать рисовала быстро, уверенно, как будто делала это тысячу раз. Она что-то шептала себе под нос — не по-русски, на языке, где шипящие и хриплые звуки сплетались, как змеи.

— Мам, — снова спросила Мора. — Что это?

— Это печать, — ответила мать, не оборачиваясь. — Она нас защитит.

— От кого?

Мать не ответила. Она закончила рисовать, отошла на шаг, посмотрела на стену. Потом кивнула — самой себе — и повернулась к дочери.

— Мора, слушай меня внимательно.

Голос у неё был спокойный. Слишком спокойный. Так говорят врачи, когда сообщают что-то страшное и хотят, чтобы ты не запаниковала.

— Что бы ни случилось сегодня ночью, — сказала мать, — ты не выйдешь из этой комнаты. Ты не откроешь дверь. Ты не ответишь, даже если я позову. Даже если я буду кричать. Поняла?

— Мам, ты меня пугаешь.

— Поняла?

Мора кивнула. В горле пересохло.

— Хорошо. — Мать подошла, присела на корточки и взяла ее лицо в ладони. Ладони были холодными. — Ты старшая. Ты моя хранительница. Ты присмотришь за Лютой, пока меня не будет. Хорошо?

— А куда ты уходишь?

— Я никуда не ухожу. — Мать улыбнулась. — Я здесь. Я всегда здесь. Просто... сегодня ночью я буду занята. Очень занята. А ты будешь занята Лютой. Договорились?

Мора снова кивнула. Мать поцеловала её в лоб — крепко, долго, словно прощаясь. Потом встала и подошла к двери.

— Мам.

— Что?

— А если они постучат?

Мать обернулась. Лицо у неё было странное — не испуганное, не злое. Усталое. Как у человека, который очень долго чего-то ждал и наконец дождался.

— Они не будут стучать, — тихо сказала она. — Они просто войдут. Поэтому я нарисовала печать.

Она вышла. Дверь закрылась. Щёлкнул замок — снаружи.

Мора осталась одна с Лютой на руках. В комнате было тихо. Только гудела печь, да где-то далеко, за окном, лаяла собака. Снег всё падал — мокрый, тяжёлый, уральский.

Мора просидела так, наверное, час. А может, и два.

Люта спала. Мора смотрела на стену с печатью и пыталась понять, что там нарисовано. Круг. Звезда. Знаки. Она не знала, что они означают. Но почему-то они её успокаивали. Как будто стена действительно стала крепче, чем минуту назад.

Она думала о матери. О том, как мать улыбается. О том, как мать поет, когда готовит. О том, как мать рассказывала ей сказки — не те, что в книжках, а другие. Про змея, опоясавшего землю. Про горы, которые дышат. Про людей, которые ушли под землю и ждут своего часа.

«Когда-нибудь, — говорила мать, — ты узнаешь, кто мы. Но не сейчас. Сейчас ты просто маленькая. И это хорошо. Будь маленькой, пока можешь».

Мора тогда не понимала. Она думала, что мать, как всегда, говорит загадками. Теперь она начала понимать.

Потом свет погас.

Не мигнул, не замерцал — просто выключился. Как будто кто-то повернул рубильник. Мора замерла. В темноте было слышно, как Люта дышит — часто-часто, как котёнок. И ещё что-то. Шаги. На лестничной клетке.

Шаги были тяжёлые, неспешные. Кто-то поднимался по ступеням. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Мора прижала Люту к груди. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук был слышен на весь дом.

Шаги остановились у двери.

Тишина. Долгая. Такая долгая, что Мора успела подумать: «Показалось. Никого нет. Показалось». А потом в дверь постучали.

Три удара. Ровных. Вежливых. Как будто пришли не враги, а гости — за солью или спичками.

Мора не ответила. Она сидела на табуретке, вжавшись в стену, и смотрела на дверь. Люта проснулась и начала хныкать. Мора зажала ей рот ладонью — тихо, тихо, тихо.

За дверью раздался голос. Мужской. Спокойный.

— Хозяйка. Мы знаем, что ты дома. Открой.

Тишина.

— Хозяйка. Не усложняй.

Мать не отвечала. Мора слышала её шаги — она ходила по коридору и что-то шептала. Потом в комнате запахло дымом. Не печным — другим. Сладким. Как ладан.

А потом всё началось.

Сначала — грохот. Такой, что задрожали стены. Люта заплакала в голос, и Мора уже не затыкала ей рот — потому что поняла, что это уже неважно. Снаружи что-то кричали. Мужской голос — и ещё один, женский. Потом зазвенело стекло. Потом — удар. Потом закричала мать.

Мора закрыла глаза. Она сидела в темноте, в комнате с запертой дверью, с сестрой на руках, и слушала, как за стеной умирает её мать. Она ничего не могла сделать. Она была ребёнком. Она была хранительницей. Она должна была сидеть здесь. Сидеть. Сидеть.

Мать замолчала.

Стало очень тихо. Только Люта плакала — громко, надрывно, как умеют только младенцы. Мора прижала её к себе и начала укачивать. Туда-сюда. Туда-сюда. Как делала мать, когда Люта не спала.

Потом в комнате снова что-то зажглось. Не свет — свечение. Стена с печатью слабо замерцала — ровным голубым светом. Мора смотрела, как линии наливаются светом, и в этом свете начало что-то происходить. Знаки на стене поплыли. Круг сжался. Звезда завертелась. И из стены — из самой стены — пошел холод.

Люта затихла. Заснула.

А Мора сидела и смотрела, как медленно гаснет печать на стене. За стеной что-то стучало — глухо, тяжело, как будто кто-то пытался прорваться внутрь. И печать держалась. Держалась, держалась, держалась — до самого утра.

Когда рассвело, стало тихо.

Мора встала. Ноги были ватными. Она подошла к двери. Долго смотрела на ручку — и открыла.

Коридор был пуст. Дверь в квартиру — распахнута. На полу — следы. Кровь. Много. Ступени лестницы — вниз — тоже в крови. Мора вышла на лестничную клетку. За окном всё так же шёл снег — мокрый, тяжёлый, уральский.

Матери нигде не было.

Мора вернулась в комнату. Взяла Люту. Завернула её в одеяло. Взяла гримуар — тот, что лежал на полу, — и нож с руной. И вышла.

Она не плакала. У нее не было сил. Она просто шла — по улице, по снегу, куда-то. Куда угодно. Лишь бы не туда, где осталась кровь.

На стене дома, у подъезда, кто-то нарисовал символы. Те же, что были в комнате. Только здесь они были нацарапаны — грубо, чем-то острым, по штукатурке. Мора остановилась. Долго смотрела на них. Запомнила.

Она не знала, что это за символы. Она не знала, кто их нарисовал. Она не знала, почему мать умерла именно сегодня.

Но она знала, что когда-нибудь — узнает.

Она поправила Люту на руках и пошла дальше. Шел снег.

ГРИМУАР

Левая страница — почерком матери, чернилами, страница вырвана посередине:

«Печать держится до последнего вздоха. Держать — не значит удерживать. Держать — значит быть». Когда меня не станет, держать будет тот, кто помнит. Кто помнит — тот держит. Кто держит — тот умрёт. Но не сразу. Сначала — услышит».

(запись обрывается, дальше вырвано)

Правая страница — рукой Моры, спустя годы, карандашом, с помарками:

ПРОЛОГ. ЧТО Я ЗНАЮ.1. Мать знала, что они придут.2. Она нарисовала печать на стене. Печать держалась до утра.3. Они вошли через дверь. Дверь была открыта. Кто её открыл?4. Крови было много. Тела не было.5. На стене подъезда — те же символы, что и на пентаграмме. Кто их нарисовал?6. Я не слышала, чтобы мать звала на помощь. Она не звала.

Вопрос, который я не задаю вслух: почему она не позвала меня?

Внизу — рукой Люти, спустя годы, чернилами, крупно:

Потому что ты была ребёнком.Потому что она хотела, чтобы ты жила.

И ещё ниже — рукой Моры:

Или потому что она знала: если я услышу — я выйду. А если выйду — услышу зов.

ЛЕГЕНДА МЕСТА: ЧЕЛЯБИНСК, НОЯБРЬ 2005

Челябинск стоит на гранитном щите. Под городом — сеть древних пустот, карстовых пещер и ходов, которым больше тысячи лет. Местные говорят: когда-то здесь жила чудь — народ, ушедший под землю. Они прорыли ходы до самых гор, спрятали там золото и серебро и до сих пор охраняют свои сокровища.

Есть и другая легенда. О змее. О том, что под Уральскими горами спит огромный змей — Полоз. Он опоясал землю, дошёл до Северного Ледовитого океана и окаменел, став Уральским хребтом. Его кровь — нефть. Его внутренности — руда. Его дыхание — ветер, который зимой воет в трубах.

Но есть и третья легенда. Самая древняя. О том, кто был здесь до змея. До людей. До огня. О том, кого нельзя называть. О том, кто спит крепче всех — и ждёт.

Старики говорят: когда змей проснётся, тот, кто спит крепче всех, тоже откроет глаза. И тогда Урал никто не спасёт.

Мать Моры и Люти знала эти легенды. Она знала, что это не легенды. Она знала, что её род — это якорь. И она знала, что однажды придётся выбирать: держать — или отпустить.

Она выбрала держать. До последнего вздоха.

Глава 1.

Челябинск, наши дни

— У тебя есть зажигалка?

— Я только что дала тебе, — Люта не обернулась. Она стояла у открытого окна, вглядываясь в темноту двора-колодца, откуда тянуло сыростью и прелым листом. Челябинская ночь дышала промышленным смогом и холодом.

— Я потеряла.

— Ты не потеряла, ты засунула в карман моих джинсов, потому что у тебя вечно нет свободных карманов. Я видела.

Мора сунула руку в карман Лютиных штанов, вытащила зажигалку, не глядя, и прикурила. Сигарета вспыхнула ровно в тот момент, когда в квартире погас свет.

— Ну конечно, — выдохнула Люта, глядя на потухшую люстру. — Опять домовой. Я же говорила — не надо было его кормить тем хлебом, он у тебя был чёрствый.

— Он был не чёрствый, он был поджаренный.

— То есть ты ему тост скормила?

— Он был с маслом.

— Мора, ты идиотка. Домовые любят свежий хлеб, а не тосты с маслом. Теперь он обиделся и решил отомстить.

— Он не обиделся, — Мора выдохнула дым в потолок и щёлкнула пальцами. Свет зажёгся снова, но тут же погас — с противным звоном перегоревшей лампы. — Он нас зовёт.

— Куда?

— В подвал. Чувствуешь?

Люта на секунду замерла, прикрыв глаза. Потом кивнула.

— Запах. Как в могиле, только с привкусом гнилой капусты.

— Это чудь. Она под нами. Там, где бетонные плиты треснули ещё в девяностых.

Мора затушила сигарету о край подоконника, взяла вторую, но не зажгла — сунула за ухо, для запаса.

— Обувайся. Идём.

— Куда идём? Это же наш дом, — удивилась Люта.

— Наш дом — это квартира. А подвал — уже не наш. Там живёт то, что мы не звали. И судя по тому, что свет погас трижды, оно хочет, чтобы мы спустились.

Мора накинула куртку, сунула в карман связку ключей и сделала шаг к двери.

— Зачем мы идём? — спросила Люта, но уже завязывала шнурки.

— За тем же, за чем всегда, — ответила Мора, не оборачиваясь. — Узнать, кто умер, и сделать вид, что мы здесь случайно. Аминь, — добавила она с лёгкой усмешкой.

Люта застыла на секунду, а потом ухмыльнулась.

— Ты сказала «аминь». Теперь ты официально заразилась.

— Пошли, пока я не передумала.

Они вышли в ночь Челябинска, оставив дверь незапертой — домовой всё равно не пустит никого чужого, а своих не закроет.

В подвал вели три лестницы — парадная, чёрная и та, которую никто не замечал до тех пор, пока не начинал пахнуть трупный запах. Сёстры пользовались последней, не из придури, просто обычно это по их части, когда всё тайное хочет стать явным.

Люта шла впереди, подсвечивая фонариком на телефоне. Мора замыкала и держала в свободной руке раскрытый гримуар — книга сама подсвечивала страницы тусклым голубоватым светом, в котором проступали знаки, которых не было пять минут назад.

— Ты видишь, что он пишет? — спросила Люта, не оборачиваясь.

— Вижу, — Мора затянулась и выдохнула дым сквозь зубы. — «Не спускайся». Буквально: «Не спускайся. Там смерть». Но я не послушалась, потому что я — ведьма, и, если бы я слушалась книг, я бы сейчас сидела в библиотеке и пила ромашковый чай.

— Ты ненавидишь ромашковый чай.

— Я ненавижу смерть, которая стучится снизу. Так что ромашка — меньшее из моих зол.

— Обычно он у тебя не пишет так кардинально. Что сегодня за день?

— Ты правда думаешь, что я слежу за тем, какая хренотень сегодня может всплыть? Нет, это не ко мне. А то, что он себя так ведёт, тоже не ясно, может, решил обзавестись маразмом, всё же ему больше тысячи лет, он древнейший гримуар.

— Ты его сейчас обидишь, — посмеялась Люта.

— Я тоже могу на него обидеться.

Гримуар на мгновение вспыхнул — ярче, чем обычно, — и на странице проступила новая строка, которую Мора не успела прочитать. Она захлопнула книгу и сунула её под мышку.

— Ладно. Потом.

Они спустились. Бетонный пол был влажным, покрытым чёрным налётом — то ли плесень, то ли копоть, то ли то, что остаётся после того, как нечисть задерживается на одном месте слишком долго. Воздух был густой, холодный, и пахло в нём не просто сыростью — пахло железом и чем-то сладковатым, как увядшие цветы. Челябинский подвал пах металлом и временем.

— Кровь, — тихо сказала Люта. — Свежая.

— Я знаю, — Мора посветила гримуаром вперёд.

В углу лежало тело. Мужчина, средних лет, в рваной рубашке, лицо прикрыто руками — будто он закрывался от чего-то. На бетоне вокруг него — аккуратные полосы, словно кто-то прочертил их ногтём, и в этих бороздах засохла кровь.

— Он не человек, — сказала Люта.

— Ты про труп или про того, кто его убил?

— И про то, и про то. Посмотри на пальцы.

Мора подошла ближе, присела на корточки, не выпуская сигарету изо рта. Осторожно отодвинула руку трупа. Под ней — не лицо, а маска. Серая, безглазая, с прорезью для рта,зашитая грубой ниткой.

— Чудь, — сказала Мора. — Бывшая чудь. Он был человеком, но что-то превратило его в это. А потом убило.

— Домовой?

— Может быть. — Мора встала, стряхнула пепел на пол. — В этом подвале кто-то живёт. И он не рад гостям.

Как по команде, в глубине подвала что-то заскрипело — тягуче, с противным визгом. Будто дерево тёрлось о бетон. Потом раздался глухой удар, и в темноте зажглись два глаза — маленькие, жёлтые, как у кота, но слишком умные.

— Домовой, — выдохнула Люта. — Только он не наш.

— А чей?

— Наверное, того, кто умер. — Люта сделала шаг вперёд. — Эй, дедушка, мы не тронем твой дом. Мы просто посмотрим.

В ответ — шипение, и из темноты вылетела пустая бутылка, разбившись о стену в сантиметре от Лютиной головы.

— Осторожнее, — сказала Мора, даже не вздрогнув. — Он не любит, когда с ним разговаривают на «ты».

— А как с ним разговаривать?

— На «вы», с уважением. И с мёдом. У тебя есть мёд?

— У меня есть сигареты.

— Не подойдёт. Он не курит.

Мора шагнула вперёд, положила гримуар на пол, достала из кармана маленькую баночку — она всегда носила с собой мёд, потому что мёд для домовых — как масло для хлеба, да и любая нечисть ведётся на сладкое.

— Слышишь, хозяин, — сказала она мягко, почти вкрадчиво. — Мы пришли не воевать. Ты убил того, кто лежит здесь. Мы не осуждаем. Мы просто хотим узнать, почему.

Глаза мигнули, и из темноты вылезло существо — мелкое, сутулое, с длинной бородой до колен и лысиной, в рваном тулупе. Он был похож на старика, но двигался с неестественной лёгкостью. И в руках держал старый кованый гвоздь — оружие, которым, вероятно, и убили жертву.

— Он хотел забрать мой угол, — проскрипел домовой. Голос его был как скрип несмазанных петель. — Пришёл с ломом, хотел разломать мою печку. А печка — это мой дом. Там моя жена, мои дети. Я не мог позволить.

— Ты его убил, — сказала Люта с неподдельным интересом. — Но ты же домовой, вы не убиваете людей.

— Этот не был человеком. Он был чудью. Перевёртышем. Он притворялся человеком, но внутри у него была пустота. Я видел, когда он открыл рот — там не было языка, только тьма.

Мора и Люта переглянулись. Мора выдохнула дым и погасила сигарету о подошву кроссовка.

— Чудь белоглазая, — тихо сказала она. — Она начала просыпаться. Ты не первый, кто встретил такого.

— А ты? — спросил домовой, прищурившись. — Ты ведьма. Почему ты не чуешь?

— Чую, — ответила Мора. — Но я не знаю, где гнездо. Ты не видел, откуда он пришёл?

Домовой замялся. Потупился. Потом кивнул в сторону дальней стены, где была трещина в полу — широкая, тёмная, и из неё шёл холодный ветер.

— Оттуда, — сказал он. — Из дыры. Она открылась неделю назад. Там что-то дышит. Я не хожу туда. Не хожу и тебе не советую.

Люта уже стояла у трещины, заглядывая вниз. Оттуда тянуло запахом гнили и озона — как после грозы, только гуще и страшнее.

— Там лестница, — сказала она. — Каменная. Уходит вниз.

— Не ходи, — повторил домовой. — Это не для живых.

Люта обернулась к Море с усмешкой.

— Слышишь? Он говорит «не ходи». Мы же не послушаем, правда?

— Мы никогда не слушаем, — ответила Мора. Она зажгла свечу и подошла к трещине. — Но он прав. Нам нужны припасы. Гримуар, руны, полный бак бензина. И тебе, дедушка, спасибо. За информацию.

Мора положила баночку с мёдом на пол.

— Это тебе. За мир.

Домовой поклонился, взял баночку и исчез в темноте.

— Уходите, — донеслось оттуда. — И больше не возвращайтесь.

— Не вернёмся, — сказала Люта, уже направляясь к лестнице. — Мы найдём другой вход.

— Мы пойдём через коллектор, — добавила Мора, поправляя гримуар. — Там карта подземных ходов. Я видела её в гримуаре.

— А если там тоже чудь?

— Тогда мы её спросим, — усмехнулась Мора, — не хочет ли она поговорить. Если нет — заморозим. У тебя хватит сил?

— А у тебя — сигарет, чтобы как всегда перекурить, пока я работаю? — парировала Люта.

— Всегда.

— Тогда пошли. — Люта взяла ключи от машины, помахала ими перед носом сестры. — Только без дураков. Аминь.

— Без дураков. — Мора затянулась, выдохнула в потолок и добавила: — Аминь.

Они вышли из подвала, не оглядываясь. Снаружи морозный воздух Челябинска ударил в лицо, смешиваясь с запахом дыма, бензина и приближающейся бури.

— Куда теперь? — спросила Люта, уже направляясь к водительской двери чёрной «десятки».

— В центр. Там старая баня. Говорят, в ней недавно кто-то пропал. И это связано с тем, что в трещине.

— Ты думаешь, это одно и то же?

— Я ничего не думаю, — ответила Мора, открывая пассажирскую дверь. — Я знаю.

Люта села за руль, захлопнула дверь, завела двигатель с полуоборота — машина взревела, как живая, и сорвалась с места в туманную ночь Челябинска. Мора прикурила очередную сигарету и выпустила дым в приоткрытое окно, дурацкая привычка, но бросить всё не получается.

— Гони, — сказала она. — И без резких поворотов, а то я тебе гримуаром по голове дам.

— Ты без рукоприкладства не умеешь, — усмехнулась Люта, вжимая педаль в пол. — Но я рискну, вдруг ты подобрела.

— Не-а, — усмехнулась Мора.

Чёрная «десятка» скрылась за поворотом, оставляя за собой шлейф выхлопных газов и дыма, а из подвала, сквозь бетон, доносился тихий шёпот — старый, как сами Уральские горы.

ГРИМУАР.

Левая страница — не запись, а набросок. Углём, быстро, с помарками. Рукой Моры.

[В центре страницы — рисунок: кривой круг, внутри — фигура домового. Маленький, сутулый, борода до колен, в руке гвоздь. Рядом с рисунком — стрелка, указывающая вниз, к трещине в полу. Трещина нарисована жирно, уголь крошится.]Подпись под рисунком, торопливо: «Не человек. Гвоздь кованый. Мёд взял. Свет гасит трижды».Слева от рисунка, столбиком, без нумерации, как будто писала на бегу: — свежий хлеб — НЕ тост — «вы», не «ты» — территориален — убивает, если надо. Внизу страницы, поперёк, крупно, с нажимом: «ОТКУДА ОН ПРИШЁЛ — НЕ СКАЗАЛ. ВРЁТ? ИЛИ БОИТСЯ?»

Правая страница — вклеенный лист. Старая бумага, выцветшие чернила. Копия, сделанная рукой матери. Внизу — приписка другим почерком.

[Вклеенный лист, края оборваны. Текст на нём — писарский, старый, с ятями:]«...а который домовой во дворе живёт, тот за скотиной глядит и за двором. А который в подполе — тот злее, ибо тьму стережёт. И коли свет в дому гаснет сам — не к покойнику то, а к гостю из-под земли. Тогда надобно хлеба свежего положить и мёду, и ждать. А коли свет ЗАЖЖЁТСЯ сам — беги, ибо не один он там, а с теми, кто снизу...»— выписка из семейной книги, страница 47, лист 3[Внизу — приписка матери. Фиолетовые чернила, ровный почерк, но последняя буква смазана, как будто рука дрогнула:]«Свет гаснет — не бойся. Бойся, когда зажжётся. Тогда — не домовой. Тогда — то, что под ним. Не спускайся. Никогда не спускайся ниже второго. Третьего не существует».

Третья страница — не вклеена, а приколота булавкой к обложке. Маленький клочок. Почерк Люти, крупный, чернила ярко-синие, с каплей воска.

«Мора. Я видела, как ты смотрела на трещину. Я знаю этот взгляд. Ты хочешь спуститься. Не сейчас. Сначала — баня. Я чувствую, что-то там. Не как ты. Хуже. Как будто зовёт. Не говори мне, что это ничего. Я знаю, что это. Просто не говори».

Внизу, на обложке гримуара, поверх тиснения — процарапано ногтем или ножом. Одно слово. Очень старое. На языке, которого нет в книге.

[Символ: змея, кусающая свой хвост. Под ней — надпись, которую невозможно прочитать, но которая выглядит как имя.]

ЛЕГЕНДА МЕСТА: ПОДЗЕМНЫЙ ЧЕЛЯБИНСК

В Челябинске подвалы — не просто подвалы. Это граница.

Официально считается, что под старым городом нет никаких ходов. Только хозяйственные подвалы купцов да винные погреба. Но старики и диггеры рассказывают другое. Говорят, что под центром Челябинска — от Камерного театра до реки Миасс — тянется настоящий подземный город. Ходы шириной в два с половиной метра, с кирпичными сводами. Одни говорят, что их рыли контрабандисты, чтобы тайно таскать товар. Другие — что там были застенки НКВД, и до сих пор в тех коридорах слышны стоны. Третьи — что ходы эти старые, куда старше самого города.

Но самая жуткая легенда — про Золотую гору. Это место в Челябинске, где земля изрыта шахтами, как гигантская подземная паутина. Глубина некоторых стволов — до шестидесяти метров. В конце восьмидесятых там проводили раскопки. Археологи нашли останки тысяч людей. Говорят, что людей сбрасывали в эти шахты ещё живыми. И что работами археологов постоянно наблюдали люди из КГБ. А потом все видеозаписи с раскопок пропали.

А ещё есть элеватор. Заброшенное здание в центре города. Диггеры, которые пытались исследовать его подземелья, рассказывают, что там живёт Царь-крыса — гигантский грызун размером с собаку. И что на стенах подвалов есть надписи на латыни, связанные с чем-то дьявольским.

Но самое главное — это не легенды. Это то, что под всеми этими ходами, шахтами и подвалами есть ещё один уровень. Тот, куда не ходят диггеры. Тот, откуда идёт холод. Тот, где живёт чудь. Народ, который ушёл под землю, когда пришли белые люди. Они не умерли. Они просто ждут. У них есть золото. У них есть тайные знания. И у них есть хозяин. Тот, кого нельзя называть. Тот, кто спит глубже всех.