Дочери Полоза. Зов проклятой крови

А в каждом старом подвале живёт домовой. Не один — их много. Они приходят, когда чудь шевелится. Они — первая линия. Они защищают дом. Они убивают, если надо. Но они не рассказывают, что видели внизу. Они просто гасят свет трижды — чтобы свои пришли и посмотрели.

И ещё одно. Старики говорят: если свет в доме гаснет сам — это не к покойнику. Это к гостю из-под земли. А если свет ЗАЖЖЁТСЯ сам — беги. Потому что это значит: снизу пришли. И они уже не в подвале. Они в доме.

Глава 2.

Челябинск, наши дни.

Чёрная «десятка» влетела в арку старого челябинского квартала, где даже фонари светили с ленцой, будто нехотя. Люта лихо затормозила у облупленного двухэтажного здания с вывеской, от которой осталась только буква «Б» и половина «Я». Остальное съело время, сырость и, судя по запаху, нечисть. Мора и Люта это определили сразу — обе поморщились. Такое показательное приветствие гласило только об одном: тут нечисть обосновалась давно.

— Красиво паркуешься, — сказала Мора, не открывая глаз. — В следующий раз давай сразу на крыльцо заезжай, чтобы я могла выйти прямо в баню, не пачкая кроссовки.

— Тебе бы только поныть, — Люта заглушила двигатель и выскочила из машины. — У тебя в гримуаре хоть что-то про эту баню есть, или будем на голой интуиции работать?

Мора открыла глаза, с ленцой поправила гримуар на коленях.

— Есть, — сказала она, поворачиваясь в приоткрытое окно. — Баня построена в 1884 году на месте старого капища. Под ней — сеть коллекторов, которые использовали ещё в XIX веке, чтобы прятать золото и трупы. На картах эта часть города обозначена как «техническая зона», но на самом деле там проход в подземные ходы. Часть из них выходит к реке Миасс и к старому заводу, часть ведёт в разные здания и, собственно, к ещё множеству предприятий и всему прочему.

— Завод, Миасс, капище, — Люта хлопнула дверцей и обошла машину. — Звучит как отличный план на вечер. Как думаешь, нам дадут скидку на парилку? Веничек предложат?

— Тебе бы только шутить, — Мора вышла из машины, поправила куртку. — Запомни: если начнётся пальба — я закрываю рунный круг, ты стреляешь. Если в рукопашную — я работаю ножом, ты — льдом. Я задаю темп, ты — исполняешь. И никакой самодеятельности.

— А если я увижу что-то, что ты не видишь?

— Значит, я научу тебя говорить мне сигналами и жестами, — Мора посмотрела на сестру с лёгкой усмешкой. — Ты — мои глаза и руки, Люта. Но голова у нас одна, и она моя.

Люта хмыкнула, но глаз не отвела.

— Ладно, командир. Только если ты полезешь в самое пекло — я пойду следом. Хочешь ты этого или нет.

— Я знаю, — Мора уже открывала входную дверь. — Поэтому я тебя и держу рядом и очень пытаюсь не пустить в пекло. Ты же знаешь, ты единственное, что у меня есть.

— Эй, как и ты у меня, поэтому я тоже хочу тебя защитить.

— Я старше и сильнее, — Мора улыбнулась сестре.

— Я моложе, и у меня не болит спина, меня не мучает давление, я не разбиваю любому парню нос, когда он хочет познакомиться, — Люта подмигнула в ответ.

— Я тебя сейчас отшлёпаю ремнём и не посмотрю, что тебе уже девятнадцать.

— А ещё я тебе не угрожаю, — рассмеялась Люта и отскочила от сестры.

— Ага, а про давление и спину мы поговорим ещё через пару лет.

— С такой работой мне уже как сорок.

— О нет, это ещё начало.

— Спасибо! Ты умеешь вдохновлять.

Сёстры посмеялись и вновь посмотрели на старую баню. Да, в такие моменты полезно сбросить напряжение, но сейчас им предстоит работа, и они шагнули вглубь здания.

Внутри бани было темно, как в закрытом гробу. Люта щёлкнула фонариком на телефоне — свет выхватил из мрака старые деревянные лавки, облупившуюся плитку и огромную печь-каменку, которая занимала почти пол стены. Над печью висели пучки сухих трав, связанные не бечёвкой, а седыми человеческими волосами.

— Он тебя заметил, — тихо сказала Мора. — Смотрит через заслонку. Не оборачивайся резко.

— А как мне понять, что он не злой?

— Он злой по определению. Банники всегда злые, если их не уважать. Мы не нарушали его правил, мы пришли с подношением, значит, он даст нам шанс.

Мора вышла в центр предбанника, остановилась и громко сказала:

— Хозяин! Я Мора, дочь Полоза. Я пришла к тебе с миром. Вот тебе дань — свежий ржаной хлеб и мёд.

Она вытащила из кармана куртки краюху и баночку, положила на лавку. Из печи донеслось ворчание. Заслонка приоткрылась на палец, и оттуда пахнуло жаром, сыростью и... мятой.

— Ты мятой его приманила? — шепнула Люта. — Ты что, заранее знала?

— Я всегда всё знаю, — Мора подмигнула. — Я и тебе говорила об этом, но ты меня, как всегда, прослушала.

— Неправда, просто я не очень люблю лекции.

— Знания спасут твою жизнь.

— У меня есть ты.

Заслонка распахнулась с противным лязгом, и еле слышный диалог сестёр прервался. Из печи вылезла фигура — маленький, коренастый, с длинной седой бородой до пупа и в рваном армяке. Банник был похож на груду мха, которая научилась стоять и злиться. Глаза горели углями.

— Ведьмы... — проскрипел он. — Ведьмы пришли в мою баню... Чтоб вы пропарились. Чего вам надо?

— Мы ищем мужчину, — спокойно сказала Мора. — Сорок лет, синяя куртка, был здесь пять дней назад. Он зашёл в баню и не вышел. Где тело?

Банник сплюнул на пол, и от плевка пошёл пар.

— Он умер, — отрезал он. — Я его не трогал. Он сам. Залез в предбанник, выпил полбутылки, потом полез в парную. Я свистнул — предупредить, что я тут хозяин. Он не ушёл. Тогда я просто показал себя, чтобы он испугался, выбежал. Но он упал с лавки и не дышит.

— Ты его осматривал? — спросила Люта. — Может, сердце?

— Сердце у него не билось, — банник поморщился. — Я его и так, и этак — хоть бы что. Только когда я подошёл поближе, я понял: он был пустой. Кожа, как оболочка, а внутри — чернота. Глаза белые, как у рыбы. Я таких раньше не видывал. Но слышал: чудь так ходит.

— Где тело? — Мора шагнула вперёд.

— В подполье сбросил, чтобы не воняло. Там лаз под полом, — махнул банник в сторону дальней стены. — Но через два дня из лаза полезли твари. Маленькие, сухие, глаза как у покойника. Я их отогнал паром, но лаз я не закрою. Он в никуда уходит. Я туда не хожу.

Люта уже стояла у лаза, заглядывая вниз. Оттуда тянуло запахом гнили и озона.

— Опять лестница, — сказала она. — Каменная, уходит вниз. Пахнет так же, как в подвале.

— Мы спускаемся, — Мора достала из рюкзака мелок, обвела лаз защитным знаком, положила на пол гримуар и открыла его на середине. — Дай мне минуту.

Она провела пальцем по странице, бормоча что-то на языке, где «ш» и «х» переплетались, словно корни. Гримуар засветился, и на странице появилась карта — не бумажная, а светящаяся, подвижная, показывающая сеть тоннелей под баней.

— Там три выхода, — сказала Мора. — Один ведёт к реке, второй — к заводу, третий — в подземный зал, где чудь прячет свои гнёзда. Нам туда.

— А если нас встретят?

— Значит, будем разговаривать, — Мора захлопнула книгу, убрала её в рюкзак и вытащила короткий нож с руной на лезвии. — Словами, а если не поймут — огнём.

— Проклятые ведьмы, — проворчал банник и скрылся в печи.

Девушки переглянулись. Такой может и их тут прикрыть, никогда они добром не отличались. Но делать нечего, и они начали спускаться по лестнице.

Ступени были крутыми, скользкими от конденсата, и на каждой второй — следы когтей. Люта шла впереди с фонариком, Мора — чуть сзади, держа руку над плечом сестры — на случай, если надо будет прикрыть.

— Ты видишь эти царапины? — спросила Люта. — Они свежие. Сегодняшние.

— Значит, гнездо близко, — Мора остановилась, прислушалась. Воздух стал плотнее, холоднее. Где-то впереди капала вода.

Они вошли в просторный круглый зал с низким сводом. Стены были покрыты слоем чёрного налёта — не сажа, а копоть, смешанная с серебристым отливом. В центре лежало тело мужчины в синей куртке. Лица не было — только маска, сгнившая, но всё ещё держащая форму.

— Тот самый, — тихо сказала Люта. — И чудь даже не стала его есть. Она просто использовала как костюм.

Мора присела на корточки, сняла маску. Под ней — не кожа, а переплетение тонких сухих нитей, похожих на грибницу.

— Это не чудь в прямом смысле, — сказала она. — Это её личинка. Так они размножаются. Захватывают человека, заселяют его, потом — он становится гнездом.

— Как... как оса в пауке.

— Примерно, — Мора поднялась, стряхнула с пальцев черноту. — Значит, здесь есть матка. Нам нужно найти её.

— Ты хочешь убить матку? — Люта вздернула бровь. — Мы же хотели просто узнать, что происходит.

— Чем больше мы знаем, тем больше понимаем, что нужно действовать, — Мора посмотрела на сестру с холодным огнём в глазах. — Если мы уйдём, чудь будет плодиться. Она уже добралась до нашего квартала, до нашего дома. Мы не оставим здесь это гнездо. Им не место среди людей, но они просто решили нарушить древние запреты, наша задача этого не допустить.

Люта вздохнула, сжала в кулаке талисман с руной, который держала наготове.

— У нас есть час, — сказала Мора. — След матки ведёт в ту сторону.

Она указала на узкий проход, огибающий стену, и двинулась туда.

Проход вился, как кишка, и был местами настолько узким, что приходилось идти боком. Со стен свисали комки паутины, перемешанной с какой-то белой слизью, издающей запах чего-то приторно сладкого для людей, особенно мужиков.

— Это она их обмазывает, чтобы привлекать добычу, — объясняла Мора на ходу. — Запах сладкий, похоть, страсть — мужики лезут, как мухи.

— И мы лезем, — вздохнула Люта. — Здорово мы влипли.

— Мы без вариантов должны лезть, это наша работа.

- Жаль, что за неё не платят.

Впереди, в расширяющемся зале, что-то дышало. Ритмично, тяжело, с присвистом.

Люта выключила фонарик. Глаза привыкли к темноте, и она различила силуэт — огромное, грузное тело, сидящее на груде костей. Матка чудь. Она была в два человеческих роста, с прозрачным брюхом, в котором шевелились тени.

— Мора, я не справлюсь, — прошептала Люта. — Она же огромная.

— А ты не должна справляться одна, — Мора положила руку на плечо сестры. — Я наложу руну «связывание» — она не сможет двигаться полминуты. За это время ты должна выпустить весь лёд, который у тебя есть. Заморозь её, сковывай, не дай ей дышать. А я — финальным ударом, ножом в основание черепа. Поняла?

— Поняла, — Люта сглотнула.

Мора вытащила из кармана небольшую шкатулку, открыла — и три руны, вырезанные из берёзовой коры, засветились у неё на ладони.

— Сейчас, — сказала она.

Руна «связывания» вспыхнула синим. Матка дёрнулась, попыталась встать, но её тело будто приморозило к полу. Она издала звук — похожий на вой, приглушённый подземельем.

— Люта, сейчас!

Люта вскинула руки, и воздух перед ней заискрился, сгустился в ледяной вихрь, ударил в матку. Тело покрылось коркой льда, которая росла, трещала, сковывала шевелящуюся плоть. Чудь забилась, но лёд уже добрался до её головы.

— Мора! — крикнула Люта с ужасом, силы этой твари были огромны, Люте казалось, что она вот-вот освободится от её чар.

Мора шагнула вперёд, размахнулась и вонзила нож с руной точно в место соединения черепа и позвоночника. Лезвие вошло с сухим хрустом, и матка замерла, потом медленно повалилась на бок, разбивая лёд.

Стало тихо.

— Готово, — выдохнула Мора, выдергивая нож. — Теперь она не родит больше ни одной личинки.

— Мы сделали это? — Люта опустила руки, дыша тяжело, словно бежала марафон.

— Мы сделали это, — Мора убрала нож и посмотрела на сестру с тёплой, почти нежной усмешкой. — Ты — молодец.

— Ты тоже, — Люта усмехнулась в ответ. — Даже когда ты командуешь, я тебя люблю, дура.

— Взаимно, идиотка.

Теперь стоило закрыть лаз, чтобы они вновь не притащились.

— Что будем делать? — Люта осматривала всё вокруг, пытаясь понять, как такое вообще пробралось сюда, ещё и к баннику.

— Закрываем лаз, ставим печать и убираемся, — Мора тоже внимательно смотрела за тем, что тут ещё может быть.

— Посмотри! — Люта дёрнула сестру за руку. — Что это?

— Да тут пентаграмма призыва, вот как они вытаскивают своих.

— Надо закрыть, но как? Я такую ещё не видела.

— Я тоже, но будем разбираться.

Мора открыла гримуар, но тот только вспыхнул и погас. Такого ещё не было.

— Что будем делать? — Люта с удивлением наблюдала за древней книгой.

— Видимо, думать своим мозгом полностью, без подсказок.

— Тогда это по твоей части, я побуду просто красивой.

— Спасибо, Люта, мне это очень поможет, — Мора с усмешкой посмотрела на сестру.

— Я всегда говорила, что красота спасёт мир, ну и нас с тобой, мы красотки.

— Ага, особенно после таких походов, прям эталон.

Они тихо пересмеивались между собой, но это не мешало им внимательно изучать символы на пентаграмме. Пентаграмма слабо светилась, но это не отменяло того, что она была сильной, а значит, разрушить её будет непросто.

— Что будем делать? — Люта внимательно смотрела на символы.

— Знаешь, — задумчиво ответила Мора. — Я словно уже видела их.

— Мне они тоже кажутся знакомыми, — Люта всё пыталась понять, где они их видели. — Они точно не принадлежат чуди, мне кажется, что мы сталкивались с такими.

— Да, — с шумом выдохнула Мора, — я вспомнила...

Люта посмотрела на сестру, и её глаза распахнулись от ужаса.

— Не может быть... — прошептала она.

— Оказывается, может...

Они выбрались обратно на поверхность через час. Банник встретил их у печи, оглядел с ног до головы и спросил:

— Вы это уничтожили?

— Да, — ответила Мора. — И больше они не вернутся, лаз мы закрыли.

— А как же тело?

— Мы его убрали, — Люта махнула рукой. — Теперь там чисто.

— Ну, тогда я спокоен, — хмыкнул банник и исчез в печи.

— Хоть бы спасибо сказал, — Люта недовольно посмотрела вслед баннику.

— Ага, и кофе предложил, — Мора посмеялась.

— Мог бы и предложить, никогда от них не дождёшься.

— Проваливайте, — прохрипело из печи.

— Уже, — фыркнула Мора, и они с сестрой поспешили покинуть баню, пока нечисть не начала наводить свои порядки.

Они бы спокойно справились с банником, но сейчас было не до него, им срочно нужно было добавить ещё одну зацепку в одно очень старое дело, когда охотники, убившие их мать, рисовали на стенах дома точно такие же символы.

Мора вышла на улицу, села в машину, закурила. Люта заняла водительское место, завела двигатель.

— Куда теперь? — спросила она.

— В архив, — ответила Мора, выпуская дым в окно. — Надо понять, где ещё такие гнёзда. И что вообще эта чудь ищет под нашим городом. Но главное — понять, что значат эти символы.

— Ты думаешь, она ищет что-то конкретное? Что это всё может быть связано с орденом, который убил маму?

— Я уверена. И мы это найдём. Гони.

Чёрная «десятка» сорвалась с места, и они уехали в ночь, оставляя за собой старую баню, банника и тишину, которой не было в этом квартале уже много лет.

ГРИМУАР

Левая страница — приколотый лист, торопливо, чернилами, почерк Моры с сильным наклоном. По краям — пятна от воды и воска, лист помят, будто его мяли в кармане.

[В центре — схема. Кривой круг, внутри — три стрелки, расходящиеся в разные стороны. Под каждой стрелкой подписано: «река», «завод», «гнездо». Круг обведён жирной линией, рядом — восклицательный знак.]Под схемой — текст, с нажимом, буквы прыгают:БАННИК. Сидит в печи. Смотрит через заслонку. Злой, но не убивает без причины. Кормить: ржаной хлеб, мёд. Мята — приманивает. ПРАВИЛА: — после полуночи не входить — песни не петь — икон не носить — крест снимать — в третий, четвёртый, седьмой пар не лезтьНиже, другими чернилами, как будто дописано позже, уже в машине: МАТКА. Два роста. Прозрачное брюхо. Личинки — в людей. Оса в пауке. УБИЛИ. ЛЁД + НОЖ. РАБОТАЕТ. НО ГРИМУАР ЗАГЛОХ. ПОЧЕМУ?Совсем внизу, мелко, почти нечитаемо: ПЕНТАГРАММА. СИМВОЛЫ. ТЕ ЖЕ, ЧТО НА СТЕНЕ ДОМА. ТЕ ЖЕ, ЧТО УБИЛИ МАМУ.

Правая страница — вклеенный кусок старой бумаги, края обгорели. Чернила выцвели, но текст ещё читается. Почерк чужой — не матери, не Моры. Писарский, старый.

«...а который банник во дворе живёт, тот за баней глядит и за теми, кто в неё входит. А коли кто песни поёт али ругается — того банник парит до полусмерти, аки веником дерёт. И надобно ему оставлять воду, веник да мыло на ночь, чтобы он не гневался. А ежели кто в баню после полуночи пойдёт — того банник задавит, ибо в это время он сам моется, и тревожить его нельзя.А под баней той — ход. Ход старый, ещё до нас рытый. Куды ведёт — не знаем. Но который человек туда спускался — не возвращался. А которые возвращались — молчали. И глаза у них были белые, как у рыбы...»— выписка из семейной книги, страница 52, лист 1. Край обгорел.

Между страницами — маленькая записка, сложенная вчетверо. Почерк Люты, крупный, синие чернила. В углу — капля воска.

«Мора. Я слышала. Опять. Пока ты спала — или делала вид, что спала. Не знаю. Зов. Он не как в прошлый раз. Он шёл ИЗ-ПОД ЗЕМЛИ. Как будто что-то проснулось и потянулось. Я не сказала тебе тогда. Говорю сейчас. Я боюсь. Не за себя. За тебя.»

Внизу, на обложке гримуара — новый след. Не процарапанный, а как будто прижгли чем-то горячим. Символ — не змея. Что-то другое. Круг с тремя точками внутри. Под ним — надпись на том же языке, которого нет в книге.

[Символ: круг, внутри — три точки, расположенные треугольником. Под ними — знак, похожий на перевёрнутую руну.]

ЛЕГЕНДА МЕСТА: БАНЯ НА КАПИЩЕ.

В Челябинске есть места, где время течёт иначе. Старая баня на окраине — одно из них.

Она построена в 1884 году. Тогда это был не город, а небольшая станица. Место выбрали не случайно: под баней — старый ход, который вёл к реке Миасс. Ход был не наш. Он появился раньше людей.

Говорят, здесь когда-то было капище. Место, где чудь — народ, ушедший под землю, — приносила дары своим богам. Потом пришли русские, поставили баню, и ход замуровали. Но не до конца.

Банники — духи-хозяева бани — появились здесь не сразу. Они пришли, когда начали находить вещи, которых не должно было быть. Монеты, которым больше тысячи лет. Кости. Инструменты из металла, которого не знали в XIX веке. Всё это вымывало водой из-под бани, и люди поняли: внизу что-то есть.

Банник — существо сложное. Он не злой по природе, но territorial. Он не любит, когда нарушают его правила. Он не любит шум, песни, ругань. Он не любит, когда ходят после полуночи — в это время он моется сам, в третий, четвёртый или седьмой пар.

Он не убивает. Но он может сделать так, что человек угорит, упадёт, потеряет сознание. Или просто исчезнет.

Старики говорят: если банник заговорил с тобой — не отвечай. Если он показался — не смотри. Если он пустил тебя в подпол — не спускайся. Потому что под баней не просто ход. Под баней — вход. А вход — это всегда выход. Только не для всех.

И ещё одно. Когда чудь просыпается, первыми это чувствуют не ведьмы и не охотники. Первыми это чувствуют банники. Они начинают шуметь, греметь, гасить свет. Они предупреждают. И если ты не слышишь их предупреждения — пеняй на себя.

Ведь в бане, как в могиле: всё, что вошло, может не выйти.

Глава 3.

Челябинск, наши дни...

Дорога до архива заняла сорок минут.

Люта вела молча — что само по себе было редкостью. Обычно она болтала, комментировала дорогу, ругала других водителей, щёлкала плейлист. Но сейчас музыка была выключена, и в машине стояла та особенная тишина, которая бывает после боя. Когда адреналин уходит, а руки ещё помнят вес оружия.

Мора курила — четвёртую за вечер. Она смотрела в окно, на проплывающие мимо панельки, на редкие огни в окнах, на людей, которые жили своей жизнью и не знали, что под их ногами что-то шевелится. Обычные люди. Счастливые люди.

Она думала о бане. О матке, которая лежала сейчас в подземном зале, покрытая коркой льда, с ножом в основании черепа. О личинках, которые успели уйти в щели — они всегда уходят, всегда. О баннике, который остался в своей печи — злой, но живой. О домовом из подвала, который взял мёд и исчез в темноте. Обо всех, кого они встретили за эту ночь. Обо всех, кто был частью этого города — но не частью мира людей.

Она думала о матери. О том, как та улыбалась. О том, как пахли её руки — травами и дымом. О том, как она говорила: «Когда-нибудь ты узнаешь, кто мы. Но не сейчас». Она не успела рассказать. Не успела объяснить. Она просто ушла — и оставила после себя кровь на полу, символы на стене и гримуар, который знал больше, чем говорил.

— Ты думаешь о маме, — сказала Люта, не отрывая глаз от дороги.

Это не было вопросом.

— Я думаю о том, что мы ничего о ней не знаем, — ответила Мора. — Я думала, что знаю. Думала, что помню. Но чем дальше мы идём, тем больше понимаю: я помню ребёнка. Не её.

— Тебе было десять.

— Десять — это достаточно, чтобы запомнить человека. — Мора стряхнула пепел в приоткрытое окно. — Но я помню только запах трав. И голос. И то, как она улыбалась, когда готовила. Всё остальное — как в тумане.

— Может, так и должно быть, — тихо сказала Люта. — Может, память защищает.

— Может. — Мора затянулась. — Или может, кто-то её стёр.

Люта бросила на сестру быстрый взгляд.

— Ты думаешь, кто-то работал с твоей памятью?

— Я думаю, что мать знала больше, чем говорила. И я думаю, что она сделала так, чтобы я не помнила лишнего. Ради меня. Ради тебя.

— Она бы не стала.

— Она бы стала. — Мора погасила сигарету. — Она была якорем. А якорь не может позволить себе роскошь помнить всё. Иначе он сойдёт с ума.

Люта ничего не ответила. Только сильнее сжала руль.

Они проехали мимо старого завода — того самого, что упоминался в карте гримуара. Тёмные корпуса, мёртвые окна, ржавые трубы. Когда-то здесь кипела жизнь. Теперь — только ветер и тени. Мора посмотрела на завод и подумала: где-то под ним есть ход. Ещё один. Ещё одна нить.

— Ты когда-нибудь думала, что мы могли бы просто уехать? — спросила Люта.

— Куда?

— Не знаю. В Москву. В Питер. Куда-нибудь, где нет чуди. Где нет зова. Где мы могли бы просто... жить.

Мора долго молчала. Потом сказала:

— Я думала. Каждый день думаю.

— И?

— И ничего. — Мора пожала плечами. — Мы не можем уехать. Не потому, что не хотим. Потому что не получится. Кровь не отпустит.

— Кровь или долг?

— Это одно и то же.

Люта вздохнула. Она хотела сказать что-то ещё, но не стала. Слова были лишними. Она просто вела машину, и снежная крупа билась в лобовое стекло, и дворники скрипели, счищая её, и город проплывал мимо — чужой и родной одновременно.

— А если бы мы уехали, — сказала Люта через минуту, — что было бы с городом?

— Ничего. — Мора пожала плечами. — Город бы жил. Люди бы ходили на работу. Дети бы играли в парках. Домовые бы гасили свет. Банники бы парили. Чудь бы спала. Всё было бы как всегда.

— А Полоз?

— А Полоз бы спал. — Мора посмотрела на сестру. — Или не спал. Я не знаю. Я не знаю, что будет, если мы уедем. Может, ничего. Может, всё.

— А если мы останемся?

— Если мы останемся — мы будем держать. Как мама. Как все до нас.

— И умрём?

Мора не ответила. Она смотрела в окно. Снег падал. Город спал.

— Все умирают, — сказала она наконец. — Вопрос — за что.

Архив стоял на улице Труда — трёхэтажный особняк из красного кирпича, обнесённый чугунной оградой с коваными пиками. Когда-то эти пики были острыми, но время и ржавчина стёрли их до тупых обрубков. Как зубы старого зверя, который давно перестал охотиться, но всё ещё скалится.

Люта припарковалась у ограды. Заглушила двигатель. Посмотрела на здание.

— Красивое, — сказала она. — И страшное.

— Красивое и страшное — это одно и то же, — ответила Мора, выбираясь из машины. — В этом городе по-другому не бывает.

Ночь была холодной. Уральский ветер гнал по асфальту обрывки газет и прошлогоднюю листву. Фонари горели через один, и свет их был тусклым, будто они сами не верили, что кому-то нужны. Где-то далеко, за кварталами, гудел завод. Его гул был ровным, низким, как дыхание спящего зверя.

Мора закурила — пятую. Она сама сбилась со счёта, но кто считает. И посмотрела на окна архива. На втором этаже горел свет.

— Кто-то там есть, — сказала Люта, проследив за её взглядом.

— Кто-то всегда там есть, — ответила Мора. — Вопрос — кто именно.

— Думаешь, орден?

— Не знаю. — Мора затянулась. — Но если орден — мы уйдём. Сегодня мы не готовы.

— Мы никогда не будем готовы.

— Вот поэтому и уйдём.

Она затушила сигарету о подошву. Привычка, от которой она не могла избавиться. Мать делала так же. Мора не помнила этого — но руки помнили.