Дочери Полоза. Зов проклятой крови

Они подошли к ограде. Калитка была приоткрыта. Петли заскрипели, когда Люта толкнула её.

— Открыто, — сказала она. — Странно.

— Не странно, — ответила Мора. — Здесь всегда открыто. Архив — не место, куда ломятся. Сюда приходят те, кому надо.

— А если не надо?

— Тогда не приходят.

Они вошли во двор. Двор был пуст. Только старые деревья — липы и клёны, — которые помнили ещё купца Смирнова, стояли вдоль стен, и их голые ветки чертили небо, как пальцы. Мора посмотрела на них. Ей показалось, что деревья смотрят. Не враждебно. Скорее — с любопытством. Как старики, которые видели всё и ничему не удивляются.

— Здесь тихо, — сказала Люта.

— Здесь правильно, — ответила Мора. — Это не то же самое.

Они поднялись на крыльцо. Дверь была тяжёлой, дубовой, с латунной ручкой, потемневшей от времени. Мора толкнула её. Дверь открылась без скрипа — как будто ждала.

Внутри пахло пылью, старой бумагой и воском. Таким воском, которым натирают паркет в присутственных местах — тяжёлым, сладковатым, с примесью чего-то металлического. Пахло временем. Пахло людьми, которые приходили сюда, чтобы найти что-то важное, и уходили ни с чем.

Вестибюль был пуст. Только лампы под потолком гудели, да часы на стене — старые, с маятником — отмеряли секунды с механической безучастностью. Мора посмотрела на них. Половина двенадцатого. До полуночи оставалось тридцать минут.

За стойкой регистрации сидела женщина. Лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и в очках на цепочке. Она читала книгу — толстую, в тёмной обложке, с пожелтевшими страницами. Когда сёстры вошли, она подняла глаза, и её лицо не выразило ничего. Ни удивления, ни радости, ни раздражения. Просто лицо человека, который сидит здесь тридцать лет и видел всякое.

— Добрый вечер, — сказала Мора, подходя к стойке. — Мы хотели бы поработать с архивом.

— Вечер не добрый, — ответила женщина. — Вечер поздний. Архив закрыт.

— Мы знаем. Но у нас срочное дело.

— У всех срочное дело. — Женщина поправила очки. — Что ищете?

— Старые газеты. «Челябинский рабочий», примерно за две тысячи пятый год. И... — Мора помедлила. — Материалы по одному делу. Дом на улице Российской, ноябрь две тысячи пятого. Пожар. Погибла женщина.

Женщина молчала долго. Слишком долго. Она смотрела на Мору так, будто пыталась вспомнить, где её видела. Потом перевела взгляд на Люту. И что-то мелькнуло в её глазах — не страх, не узнавание. Что-то другое.

— Российская, — повторила она. — Ноябрь две тысячи пятого. Это старое дело. Очень старое.

— Мы знаем.

— Оно в подвале. В дальнем хранилище. Туда никто не ходит.

— Почему?

Женщина сняла очки и протёрла их краем кофты. Движение было медленным, обречённым.

— Потому что там холодно, — сказала она. — И потому что там... неправильно. Бумаги в том хранилище портятся быстрее, чем должны. Чернила выцветают за год. Фотографии белеют. Как будто что-то их ест. Как будто что-то не хочет, чтобы их читали. Бред конечно, но иногда мне кажется, что всё, что попадает туда, всегда плохо.

Мора и Люта переглянулись.

— Мы всё равно хотим посмотреть, — сказала Мора.

Женщина вздохнула. Долго, тяжело, как будто сдавала экзамен, который провалила много лет назад.

— Третий этаж. Лестница в конце коридора. Спуск в подвал. Ключ — вот. — Она положила на стойку большой железный ключ, покрытый тёмной патиной. — Только не задерживайтесь. После полуночи я закрываю.

— Спасибо, — сказала Люта.

Женщина посмотрела на неё. Взгляд был странный — как будто она хотела что-то сказать, но не решалась.

— Вы похожи на неё, — сказала она наконец.

— На кого? — спросила Мора.

— На женщину, которая приходила сюда двадцать лет назад. Искала то же самое. Тот же дом. То же дело.

Мора замерла.

— Как её звали?

— Она не назвалась. — Женщина покачала головой. — Но у неё были такие же глаза. Тёмные. И она тоже курила. Прямо здесь. Я ей говорила, что нельзя, а она всё равно курила.

Мора смотрела на неё, не мигая.

— Что она нашла?

— Не знаю. — Женщина снова надела очки. — Она ушла, и больше я её не видела. А через месяц в газетах написали про пожар на Российской. Женщина погибла. Тело не нашли.

Люта положила руку на плечо сестры. Мора не отреагировала. Она смотрела на ключ на стойке, и в её глазах было что-то, чего Люта не видела давно. Что-то холодное и очень старое.

— Идём, — сказала Мора.

Она взяла ключ.

— Постойте, — сказала женщина.

Мора обернулась.

— Что?

— Она тоже спрашивала про подвал. Про дальнее хранилище. И я ей сказала то же, что вам. — Женщина помолчала. — А потом она спросила: «А что там за дверь?»

— Какая дверь?

— Я не знаю. — Женщина пожала плечами. — Я здесь тридцать лет работаю, и я никогда не видела там никакой двери. Но она сказала, что видит. И что дверь — открыта.

Мора и Люта переглянулись. Ни одна из них не сказала ни слова. Они просто пошли к лестнице.

Лестница на третий этаж была узкой и тёмной. Ступени скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался эхом в пустом здании. Люта шла впереди, подсвечивая фонариком. Мора — за ней, держа ключ в руке.

— Ты веришь ей? — тихо спросила Люта.

— Не знаю. — Мора пожала плечами. — Она сказала правду. Но не всю.

— Думаешь, она знает больше?

— Все знают больше. — Мора усмехнулась. — Просто не все говорят.

— Как мама.

Мора ничего не ответила. Люта попала в точку.

Они поднялись на третий этаж. Здесь было темно. Только аварийная лампа у лестницы горела красным, отбрасывая на стены длинные тени. В конце коридора была дверь — тяжёлая, железная, с кодовым замком. Но замок был сломан. Давно. Кто-то вскрыл его — грубо, ломом. И не закрыл.

— Интересно, — сказала Люта, толкая дверь.

— Не интересно, — ответила Мора. — Тревожно.

— Думаешь, кто-то был здесь?

— Я думаю, что кто-то был здесь недавно. И что он не хотел, чтобы мы это увидели.

За дверью начинался спуск. Винтовая лестница уходила вниз, в темноту. Перила были холодными — Люта почувствовала это даже через рукав куртки. Холод был не просто холодом. Он был живым. Он шевелился.

— Чувствуешь? — спросила Люта.

— Чувствую.

Они начали спускаться. Каждый шаг отдавался эхом — глухим, тяжёлым. Воздух становился гуще, плотнее. И в нём появлялся тот самый запах — сладковатый, с примесью металла. Тот же, что в подвале дома. Тот же, что под баней.

— Здесь что-то есть, — сказала Люта.

— Здесь что-то всегда есть, — ответила Мора. — Вопрос — что именно.

Люта остановилась.

— Мора.

— Что?

— Я слышу.

Мора замерла. Прислушалась. Сначала — ничего. Только капли воды, где-то далеко. Потом — шёпот. Тихий, на грани слышимости. Как будто кто-то говорил на языке, которого нет.

— Это зов? — спросила Люта.

— Нет. — Мора покачала головой. — Это что-то другое. Это... — Она замолчала.

— Что?

— Это как будто кто-то повторяет одно и то же слово. Снова и снова. Но я не могу разобрать.

— Какое слово?

Мора прислушалась. Шёпот стал громче. На мгновение. Всего на мгновение.

— Полоз, — прошептала она.

Шёпот стих.

Люта смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Идём, — сказала Мора. — Быстрее.

Подвал архива был не похож на подвал. Слишком высокий потолок, слишком ровные стены, слишком аккуратные стеллажи. Как будто это было не хранилище, а склеп. Здесь пахло иначе, чем наверху — не пылью, а сыростью, как увядшие цветы.

Мора шла между стеллажами, ведя пальцем по корешкам папок. Названия были написаны от руки, чернилами, выцветшими до бледно-серого. «Дела о пожарах», «Происшествия», «Нераскрытые». Мора остановилась у последнего стеллажа.

— Здесь.

Папка была тонкой. На обложке — номер дела и дата: ноябрь 2005. Мора открыла её.

Внутри было несколько листов. Протокол осмотра места происшествия. Показания соседей. Фотография — плохая, чёрно-белая, сгоревшая по краям. Дом на Российской. Тот самый.

Мора смотрела на фотографию долго. Люта стояла рядом, не говоря ни слова.

— Вот, — сказала Мора, указывая на угол фотографии. — Видишь?

Люта наклонилась. На стене дома — там, где штукатурка не обгорела, — были символы. Те же, что они видели в подвале. Те же, что на пентаграмме в бане. Те же, что Мора помнила с детства.

— Это орден, — сказала Мора. — Они были здесь. Они убили маму.

— И что они искали? — спросила Люта.

Мора перевернула лист. На обороте, в самом низу, едва читаемым почерком было написано: «Изъято сотрудниками КГБ. Материалы не возвращены».

— КГБ, — прошептала Люта. — Серьёзно?

— Орден умеет прятаться. — Мора закрыла папку. — Всегда умел.

Она положила папку на место и пошла дальше. Люта последовала за ней.

— Погоди, — сказала Люта. — Тут ещё что-то.

Она вытащила из папки второй лист. Тонкий, почти прозрачный. На нём был план — схема. Подземные ходы под Челябинском. Кривые линии, круги-выходы, крестики. И на этой схеме, в самом низу, была отмечена точка. Точка, обведённая символом — круг с тремя точками.

— Это карта, — сказала Люта. — Орден искал не маму. Они искали вход.

Мора взяла лист. Посмотрела. Долго.

— Это не всё, — сказала она. — Смотри.

В углу листа был штамп. Не печать архива. Другая. Круглая, с орлом. И подпись — размашистая, чернильная. «Купец Смирнов. 1887 год».

— Смирнов, — повторила Мора. — Тот, чей особняк. Тот, кто построил этот дом.

— Он знал? — спросила Люта.

— Он не просто знал. — Мора положила лист на стол. — Он охранял.

Она достала гримуар. Открыла. Страницы вспыхнули голубым. На одной из них — той, которую она не видела раньше, — был рисунок. Тот же символ. Круг с тремя точками. И рядом — стрелка, указывающая вниз.

— Что это значит? — спросила Люта.

— Не знаю. Пока.

Мора сняла одну из коробок с полки и поставила на стол. Внутри были бумаги — старые, пожелтевшие, с обгоревшими краями. Она начала перебирать их. Медленно, внимательно, как археолог.

И замерла.

На одном из листов был план. Схема. Подземные ходы под Челябинском — от центра до реки Миасс, от старого завода до Золотой горы. И на этой схеме, в самом низу, была отмечена точка. Та же самая. Круг с тремя точками.

— Мора, — тихо сказала Люта. — Что это?

— Это карта, — ответила Мора. — Орден искал не маму. Они искали вход.

— Вход куда?

Мора подняла глаза. В её взгляде был холод, которого Люта боялась больше всего.

— Туда, где спит Полоз.

Люта сглотнула.

— И мама знала?

— Мама охраняла. — Мора сложила листы обратно в папку. — Она была якорем. Она держала вход закрытым. А орден хотел его открыть.

— Зачем?

— Не знаю. — Мора закрыла папку. — Но мы узнаем.

Она посмотрела на часы. Без четверти полночь. Пора уходить.

— Идём, — сказала она. — Пока нас здесь не застали.

— Думаешь, кто-то придёт?

— Я думаю, что кто-то уже здесь. — Мора кивнула в сторону дальнего угла хранилища. — Там.

Люта посмотрела. В темноте, между стеллажами, что-то шевельнулось. Не тень. Не свет. Что-то другое. Что-то, что не хотело, чтобы его видели.

— Уходим, — сказала Мора.

Они пошли к лестнице. Быстро, но не бегом. Бежать было нельзя. Бежать — значит показывать страх. А страх в этом городе — как кровь в воде. Он привлекает.

За их спинами, в темноте, что-то вздохнуло. Долго, тяжело. Как будто стены архива выдохнули.

Они не обернулись.

Они выбрались на поверхность через двадцать минут. Женщина за стойкой всё ещё читала. Она подняла глаза, когда они вошли, и посмотрела на них внимательно.

— Нашли? — спросила она.

— Нашли, — ответила Мора.

— И что теперь?

Мора помолчала. Потом сказала:

— Теперь мы знаем, куда идти.

Женщина кивнула. Медленно, как будто ждала этого ответа двадцать лет.

— Будьте осторожны, — сказала она. — Он не любит гостей.

— Кто? — спросила Люта.

Женщина не ответила. Она просто вернулась к своей книге.

Сёстры вышли на улицу. Ночь стала ещё холоднее. Ветер усилился, гнал по асфальту снежную крупу. Мора закурила — шестую. Люта села за руль.

— Куда теперь? — спросила она.

— Домой, — ответила Мора. — Нам нужно подумать.

— А потом?

— Потом — вниз.

Люта завела двигатель. Машина взревела, и «десятка» сорвалась с места, унося сестёр в темноту.

А в подвале архива, в дальнем хранилище, между стеллажами, что-то снова вздохнуло. И в темноте загорелись два глаза. Не жёлтые. Не красные. Синие. Холодные. Как лёд.

Они ехали домой молча. Люта вела, Мора курила и смотрела в окно. Город проплывал мимо — тёмный, пустой, чужой. Снежная крупа билась в стекло, и дворники скрипели, счищая её.

— Мора, — сказала Люта.

— Что?

— Ты слышала шёпот. В подвале.

— Слышала.

— Что он сказал?

Мора долго молчала. Потом сказала:

— Он сказал «Полоз». Один раз. А потом — тишина.

— Думаешь, это он?

— Не знаю. — Мора стряхнула пепел. — Может, он. Может, что-то другое. Может, стены. Может, архив. Может, город.

— Ты боишься?

Мора посмотрела на сестру. В её глазах было что-то, чего Люта не видела раньше. Не страх. Что-то хуже.

— Я боюсь не его, — сказала она. — Я боюсь того, что мы найдём, когда спустимся. Боюсь, что мама что-то скрывала. Боюсь, что мы не готовы.

— Мы справимся.

— Знаю. — Мора улыбнулась — впервые за вечер. — Поэтому и боюсь. Потому что мы справимся. А потом будет ещё хуже.

Люта ничего не сказала. Она просто вела машину. И «десятка» неслась сквозь ночь, сквозь снег, сквозь город, который спал и не знал, что под ним что-то шевелится.

Они доехали до дома за двадцать минут. Припарковались у подъезда. Сидели в машине, не выходя. Смотрели на окна своей квартиры — тёмные, пустые.

— Я не хочу туда идти, — сказала Люта.

— Почему?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Просто не хочу. Как будто там что-то изменилось.

— Ничего не изменилось. — Мора открыла дверь. — Просто мы теперь знаем больше.

— Это и плохо.

Они поднялись по лестнице. Домовой, который жил в подвале, не гасил свет — значит, всё было спокойно. По крайней мере, на поверхности.

В квартире пахло домом. Табаком, кофе, старой бумагой. Мора прошла на кухню, поставила чайник. Люта сняла куртку, бросила на стул, села за стол.

— Покажи ещё раз карту, — сказала она.

Мора достала лист из папки, положила на стол. Они смотрели на него вдвоём. Долго. Молча.

— Точка внизу, — сказала Люта. — Это вход?

— Не знаю. — Мора провела пальцем по схеме. — Может, вход. Может, выход. Может, что-то ещё.

— А если мы спустимся и не вернёмся?

— Тогда мы не вернёмся.

— Ты так спокойно об этом говоришь.

— Я не спокойна. — Мора посмотрела на сестру. — Я просто устала бояться.

Люта взяла её за руку. Крепко. Как в детстве.

— Мы справимся, — сказала она. — Вместе.

— Вместе, — повторила Мора.

Чайник вскипел. Мора встала, заварила чай. Они сидели на кухне до утра, смотрели на карту и молчали. Слова были лишними. Всё было сказано.

А где-то под городом, глубоко под бетоном и камнем, что-то шевелилось. Медленно. Тяжело. Как змей, который спал тысячу лет и начал просыпаться.

ГРИМУАР.

Левая страница — вложенный лист, сложенный вчетверо. Бумага тонкая, почти папиросная, чернила выцвели. Почерк Моры — быстрый, местами неразборчивый. Внизу — жирная линия, подчёркивающая последнюю строчку.

[В центре — копия схемы, перерисованная от руки. Кривые линии, обозначающие ходы. Точки-выходы. Одна точка — в самом низу — обведена кругом. Рядом — вопросительный знак, поставленный с сильным нажимом, так что бумага порвалась.]

Под схемой — текст:

АРХИВ. ЧТО НАШЛИ.

Дело на маму — есть. Фотография дома — есть. Символы на стене — те же. Пометка: «Изъято КГБ». Орден работал через государство.

Второе дело — карта. Подземные ходы под Челябинском. От центра до Миасса. От завода до Золотой горы. Точка внизу — обведена. Символ — круг с тремя точками.

Штамп: «Купец Смирнов. 1887 год». Смирнов не просто построил дом. Он охранял вход.

Что это за точка? Вход? Выход? Что-то ещё?

Ниже — другими чернилами, как будто дописано позже, в машине:

Мама приходила сюда. За двадцать лет до нас. Она искала то же самое. Она нашла. И умерла.

Совсем внзу, мелко, почти нечитаемо:

ОНИ ИСКАЛИ НЕ ЕЁ. ОНИ ИСКАЛИ ВХОД. ОНА ЕГО ОХРАНЯЛА.

И ещё ниже — приписка, сделанная уже дома, ночью:

В подвале был шёпот. Одно слово. «Полоз». Потом тишина.

Правая станица — вклейка. Не бумага — кусок кальки. На ней — оттиск. Кто-то приложил кальку к стене и провёл карандашом. Символы. Те же, что на пентаграмме. Под калькой — подпись рукой Моры:

«Это не просто знаки. Это язык. Я его не знаю. Но гримуар знает. Он молчит. Значит, боится.»

Рядом — восклицательный знак, нарисованный трижды.

Ниже — приписка другими чернилами, более тёмными:

«В архиве что-то было. В дальнем хранилище. Оно смотрело. Оно дышало. Оно ждало. Мы ушли. Но оно осталось. И оно знает, что мы вернёмся.»

Совсем внизу — приписка Люти, мелким почерком:

«Синие глаза. Я видела их. В темноте. Они смотрели на нас. И они не были злыми. Они были... ждущими.»

Между страницами — маленький конверт, запечатанный воском. Воск чёрный. На конверте — почерк Люти, крупный, взволнованный:

«Мора. Я не буду писать это на клочке. Я хочу, чтобы ты нашла это потом. Когда будешь готова. Я слышала зов снова. Он был громче. Он шёл из-под земли. И я поняла: это не чудь. Это не Кереметь. Это ОН. Полоз. Он зовёт тебя. Не меня. ТЕБЯ. Потому что ты — старшая. Потому что ты — якорь. Я просто хочу, чтобы ты знала: я с тобой. Даже если ты решишь пойти туда одна. Я всё равно пойду следом.»

Внизу, на обложке гримуара — третий след. Теперь их три. Змея, кусающая свой хвост. Круг с тремя точками. И новый: спираль, уходящая в центр. Под спиралью — надпись на том же языке, которого нет в книге. Но теперь Мора знает: это не язык. Это имя.

ЛЕГЕНДА МЕСТА: АРХИВ НА ТРУДА.

Здание архива на улице Труда построено в 1870-х годах. Тогда это был особняк купца первой гильдии Петра Алексеевича Смирнова, торговавшего чаем и золотом. Смирнов был человеком странным. Говорили, что он знался с какими-то сектантами, которые приходили к нему по ночам и уходили под утро. Говорили, что в подвале особняка он устроил молельню. Говорили, что там он хранил книги, которых не должно было быть.

После революции особняк национализировали. Сначала там была гимназия, потом — штаб белых, потом — коммунальная квартира на сорок семей. А в шестидесятых здание передали архиву. Тогда же начались странности.

Архивисты жаловались, что в подвале холодно. Не просто холодно — аномально холодно. Зимой и летом там было плюс четыре. Бумаги в дальнем хранилище портились быстрее, чем в других. Чернила выцветали. Фотографии белели. Как будто что-то их ело.

Однажды — это было в семьдесят девятом — в подвале пропал сотрудник. Молодой парень, практикант. Он спустился за документами и не вернулся. Искали три дня. Нашли на четвёртый — в дальнем хранилище, между стеллажами. Он сидел на полу и смотрел в стену. Когда его спросили, что случилось, он ответил: «Он сказал, что я не нужен». Больше он ничего не сказал. Его уволили. Через месяц он повесился.

С тех пор в дальнее хранилище никто не ходит без нужды. А те, кто ходит, стараются не задерживаться. Потому что там — неправильно. Потому что там — холод. Потому что там — кто-то есть.

Старики говорят: в подвале архива есть дверь. Не та, что ведёт в коридор. Другая. Она была там всегда. Просто обычно её не видно. Но если долго смотреть в стену — она появляется.

А за дверью — ход. Тот самый. Который ведёт под землю. К тому, кто спит.

И ещё одно. Говорят, что купец Смирнов знал об этой двери. И что он не просто знал — он охранял её. Он был стражем. Одним из тех, кто знал правду о том, что под городом. И когда он умер, его похоронили не на кладбище. Его похоронили здесь. В подвале. Чтобы он и после смерти охранял дверь.

Может, поэтому в архиве так тихо. Может, поэтому бумаги портятся. Может, поэтому холод.

Может, поэтому те, кто спускается в дальнее хранилище, чувствуют, что за ними смотрят.

Глава 4.

Челябинск, наши дни.

Кофе кончился в семь утра.

Мора стояла на кухне, смотрела на пустую банку и думала, что это как-то символично. Кофе кончился, сигареты кончились, а впереди — день, в котором ничего не закончилось. Только началось.

Она поставила турку на плиту — маленькую, медную, с погнутой ручкой. Насыпала остатки, залила водой, зажгла огонь. Запахло горьким, терпким, знакомым. Кофе у Моры был не просто напитком. Это был ритуал. Первый за день. Тот, без которого мозг не включался, а руки не слушались, даже силы отказывались подчиняться.

Пока турка грелась, Мора достала ноутбук. Старый, обшарпанный, с треснувшим углом экрана. Она открыла его и начала листать новости. Городские, криминальные, сводки происшествий. Всё то, что обычные люди читают с ужасом, а она — с рабочим интересом.

Сводка за последние две недели:

«В парке Гагарина пропал мужчина, 42 года. Ушёл гулять с собакой, не вернулся. Собаку нашли у пруда. Мужчину — нет».

«В парке Гагарина пропала женщина, 35 лет. По словам родственников, пошла на пробежку. На маршруте была камера, но запись пропала. Женщину не нашли».

«В парке Гагарина пропал подросток, 16 лет. Ушёл с друзьями, отстал, не вернулся. Друзья говорят — свернул на аллею, которая ведёт к оврагу. Овраг проверили. Подростка не нашли».

Мора закрыла ноутбук. Кофе в турке начал подниматься — она сняла его с огня, налила в кружку. Чёрную, без сахара, без молока. Как всегда.

— Ты не спала, — раздался голос из коридора.

Люта стояла в дверях. Заспанная, в мятой футболке, с растрёпанными волосами. Она зевала, почёсывая бок.

— Спала, — соврала Мора.

— Врёшь. — Люта прошла мимо, открыла холодильник, достала молоко. — Ты всегда врёшь, когда не хочешь, чтобы я волновалась.

— Может, я просто не хочу, чтобы ты лезла не в своё дело.

— Мора, я — твоя сестра. Твоё дело — это моё дело.

Мора усмехнулась. Она не могла сердиться на Люту. Никогда не могла.

— Есть новости? — спросила Люта, наливая себе молоко в кружку с чаем. Чай у Люти был зелёный, с жасмином. Мора не понимала, как это можно пить, но не спорила.

— Есть. — Мора села за стол. — Три пропажи в парке Гагарина за две недели. Мужчина, женщина, подросток. Все — в разное время. Все — в парке. Все — не найдены.

— Полиция?

— Ищет. — Мора отпила кофе. — Но, как ты понимаешь, безрезультатно. Официальная версия — несчастные случаи. Утонули в пруду, заблудились, ушли в лес. Но парк Гагарина — не лес. Это парк в центре города. Там невозможно заблудиться.

— Если только не встретишь лешего, — тихо сказала Люта.

— Именно.

Люта села напротив. Она держала кружку обеими руками, и Мора заметила: руки у неё дрожат. Едва заметно. Но дрожат.

— Ты что-то чувствуешь? — спросила Мора.

— Не знаю. — Люта пожала плечами. — Может, да. Может, нет. Я плохо спала.

— Что снилось?

Люта подняла глаза. В них было что-то тёмное. Что-то, чего Мора не видела раньше.

— Зов, — сказала она. — Опять. Но теперь он был громче. И он шёл не из-под земли.

— А откуда?

— Из парка.

Мора замерла. Кофе в кружке вдруг стал горьким — горче, чем обычно.

— Ты уверена?

— Я не уверена ни в чём. — Люта поставила кружку. — Но я слышала его. Во сне. Голос. Он звал меня. По имени. Настоящему имени.

Мора смотрела на неё долго. Слишком долго. Потом сказала:

— Тогда мы точно идём туда.

— Сегодня?

— Сегодня. Вечером. Когда стемнеет.

Люта кивнула. Она не спорила. Она вообще редко спорила с Морой — по крайней мере, всерьёз. Она просто смотрела в кружку и молчала.

— Ты боишься, — сказала Мора.

Это не было вопросом.

— Да, — ответила Люта. — Боюсь.

— Чего?

— Того, что он позовёт снова. И я пойду.

Мора положила руку на стол. Ладонью вверх. Люта посмотрела на неё, потом — на сестру. И медленно, неохотно, вложила свою руку в её.

— Ты не пойдёшь, — сказала Мора. — Я не позволю.

— А если я не смогу остановиться?

— Тогда я остановлю.

Люта смотрела на неё. Долго. Потом кивнула.

— Хорошо.

До вечера они почти не разговаривали.

Мора сидела в комнате, разложив на столе гримуар, карту из архива и свои записи. Она пыталась сопоставить схему подземных ходов с картой парка. Что-то сходилось, что-то нет. Овраг в парке был отмечен на схеме — но не как выход, а как вход. Один из многих.