Алые сердца

Мысль ударила его с такой силой, что он физически пошатнулся. Она была пустой и одновременно переполненной. В ней не было обещанного кинотриумфа, чувства победы или мужественности. Была только оглушительная пустота, как после взрыва, и в этой пустоте — рой вопросов, жужжащих, как осы: «А правильно ли я всё сделал? Она кончила? Боже, а надо ли было спрашивать? Выглядел ли я жалко? Она ведь опытная, она всё поняла, наверняка... А если я её случайно не там... водой... ох, чёрт!».

Его ладони вспотели. Он сжал кулаки, ногти впились в кожу, пытаясь остановить поток самоедства. Но он лился, как та самая вода из душа, только ледяной.

Крис, напротив, двигалась по комнате с тихой, хищной грацией. Она не сушилась — просто провела полотенцем по волосам, сбросила с себя крупные капли, и всё. Её мокрая кожа в отблесках лунного алого света казалась инопланетной, вырезанной из мрамора. Она не пряталась, не куталась. Она была. И своим спокойным существованием лишь подчёркивала истекающую паникой нелепость Максвелла.

— Эй, Макс, — её голос вернул его с орбиты. — Вернулся с планеты мыслей? Держи.

Она порылась в стопке относительно чистой одежды в шкафу и выудила какие-то выцветшие серые спортивные штаны и большую чёрную футболку с выцветшим логотипом какой-то группы. Потом подошла к своему рюкзаку, валявшемуся у кровати, и достала оттуда... Его взгляд застыл.

Она достала свои спортивные шортики — узкие, в обтяжку, из тонкой чёрной ткани, а также своё же небольшое белое худи. Мягкое, потёртое на сгибах.

— На, — она протянула ему свою одежду из шкафа. — Сядет нормально, по идее. Это мешковатая для меня одежда, но тебе в самый раз.

Это был простой, практичный жест. Но для Максвелла он имел космическое значение: «Она даёт мне свою одежду? Не просто что-то нейтральное, а то, что пахнет ею, что облегало её тело. Это... интимно. Более интимно, чем всё, что было в душе? Возможно. Там была страсть, жар, вода. Здесь — тихое, бытовое доверие. Обмен оболочками».

— Я... я не хочу испортить, — пробормотал он, принимая мягкую ткань.

— Испортишь — куплю новое, — она пожала плечами и, отвернувшись, начала натягивать шортики и надевать худи. — Можешь, конечно, ходить голым, но верь мне... — Парень видел, как играют мышцы её спины, как лунный свет ложится по изгибу позвоночника — тому самому, по которому скатывалась вода. Он резко отвел глаза. — Вряд ли кто-то захочет видеть тебя в этом доме голым кроме меня.

Он одевался быстро, стыдливо, стараясь делать это под прикрытием полотенца, хотя она уже и не смотрела. Ткань её футболки была невероятно мягкой. Он натянул её на голову, и его накрыл запах. Не парфюма, а её запах. Смесь её шампуня: терпкая вишня и перец, возможно, аромат тела и дыма — она иногда курила. Этот запах был вокруг неё всегда, но теперь он был на нём. Он стал его вторым слоем кожи. Это одновременно успокаивало и сводило с ума.

— Ну что, — сказала Крис, заправляя худи в шорты. Она стояла так близко, что он снова мог чувствовать исходящее от неё тепло. — Понравилось купаться?

Вопрос был задан так легко, так буднично, будто она спрашивала о новой серии сериала. В её голосе не было ни подковырок, ни кокетства. Только искреннее любопытство.

Максвелл открыл рот, но звук застрял. В горле пересохло. Он хотел сказать что-то умное, ироничное, взрослое. Что-то вроде: «Лучше, чем на море». Но получился лишь сдавленный выдох и:

— Хорошо...? Мне стоило помыться после той ночи в лесу.

Она прищурилась, потом тихо рассмеялась. Не над ним. Над ситуацией.

— Похоже на то. Интересно, как там всё было на самом деле.

— Я тебе уже рассказывал, — парень скрестил руки на груди.

— Ты ж отравлен был этими гадюками. Вдруг половина твоего пересказа — чушь? И вообще я в комнате с психом живу, которого депортировали из страны. — Крис улеглась на кровати и усмехнулась. Но затем приоткрыла алые глаза и заметила, как Максвелл вдруг помрачнел. — Ой, не парься. Я просто шучу. — Девушка пригласила его к себе, похлопав рукой по постели. — Ты лучше расскажи, как тебе ощущения после секса?

— Прости, — вырвалось у него неожиданно даже для самого себя. — Я... Это был мой первый раз.

Он выдохнул эту фразу, уставившись в пол, на лунную тень от спинки стула. Признание повисло в воздухе, такое же голое и беззащитное, как они были несколько минут назад. Он ждал. Ждал снисходительной улыбки, покровительственного «Макс», лёгкого пренебрежения опытного человека к неофиту. Но он услышал только тихий вздох.

— Я знала, — сказала Крис. Просто. Без оценок.

Он поднял на неё глаза.

— Как? — он присел рядом.

Она же отсела на край кровати. Пружины жалобно скрипнули.

— По рукам. Они дрожали, когда ты меня намыливал. Не от волнения, а от... благоговения? Страха? Как будто прикасался к чему-то хрупкому и запретному. Опытные так не трогают. Опытные берут. — Она помолчала, глядя на свои ногти, красные, длинноватые, немного покусанные. — И потом. В конце. Ты смотрел на меня так, будто только что открыл новую физическую константу. С ужасом и восторгом. — Девушка откинула голову на подушку. — Вообще я долго мечтала о чём-то подобном. Давно такого не было.

Она угадала. Попала в самую точку. Её слова разобрали его панический мысленный бардак по полочкам, аккуратно назвав каждую эмоцию. И от этого стало немного спокойнее. Тем более от её последнего комментария, однако это значило, что у неё был кто-то ещё. Но откуда ещё взялся бы опыт? Когнитивный диссонанс и какая-то тупая ревность смешивались в один коктейль в отделе головного мозга.

— И это... нормально? — спросил он, ненавидя в себе этого неуверенного мальчишку, но не в силах остановиться.

— Что именно? — она повернулась к нему, поджав под себя ноги. Её колено коснулось его бедра. Точечный контакт. Горячий.

— Всё. Эта... неловкость. Глупые мысли. То, что я, возможно, сделал что-то не так. Что ты могла... разочароваться. Да и то, что мы только-только познакомились.

Последнюю фразу он выдавил шёпотом. Это был самый страшный страх. Что магия воды и пара испарится, и она увидит его настоящего и его мысли.

Крис долго смотрела на него. В её алых глазах плясали отблески кровавой луны, делая взгляд не то колдовским, не то бесконечно усталым.

— Макс, — произнесла она медленно. — Мы не на экзамене. Нет правильного или неправильного сценария. Там, в душе, было то, что было. Горячая вода, скользкие руки, моё желание и твоё. Всё. Я не ждала от тебя циркового номера. Я хотела тебя, потому что... — Крис оборвалась. Её лицо утонуло в меланхоличном озере. Прокашлявшись, она продолжила: — Вот этого я хотела. Того, который боится, но всё равно делает. Который думает, и от этого его прикосновения становятся... внимательными. — Девушка отвела взгляд к окну. — Это просто случилось. Как погода. Как этот дурацкий красный месяц за окном.

Она говорила на своём языке — простом, прямом, лишённом романтических штампов, но от этого её слова обретали вес подлинности. Они не были сладкой ложью. Они были правдой, какой она её видела.

— Но... — он запутался в собственных мыслях. — А что теперь? Что изменится?

— Для мира? Ничего. Для тебя? Наверное, многое. Ты перестанешь бояться этого, как какого-то великого таинства. Поймёшь, что это просто ещё один способ быть близким. Иногда смешной, иногда неловкий, иногда потрясающий. Как разговор. Только телом.

Она встала и погасила мареновую лампу. Комната погрузилась в полумрак, теперь освещённая только призрачным, красноватым светом луны. Тени стали ещё длиннее, ещё таинственнее, но уже не пугающими. Как декорации к странному, личному спектаклю.

— Ложись, — сказала она, отодвигая одеяло. — Я замёрзла.

Он послушался. Они устроились на узкой кровати. Было тесно. Пришлось лечь на бок, лицом друг к другу. Он на спине, она, прижавшись лбом к его плечу, положив ему руку на грудь. Её ноги запутались в его ногах. Он снова чувствовал её запах — теперь не только на себе, но и рядом. И тепло. Тихое, ровное тепло, исходящее от неё и постепенно прогоняющее внутреннюю дрожь.

Молчание было не неловким, а насыщенным. Оно было заполнено биением его сердца, которое она, наверное, чувствовала под ладонью, и мерным дыханием Крис. Чем-то оно напоминало звучание метронома.

— Знаешь, о чём я подумала в душе? — тихо спросила она уже в темноте. Её голос был сонным, бархатистым.

— О чём?

— О том, что вода смывает все слои. Грязь, пот, духи, социальные маски. И в конечном итоге остаётся просто... человек. Из кожи, плоти, крови и желаний. И это очень честно. С тобой было честно.

Её слова растаяли в воздухе. Максвелл лежал, глядя в потолок, где луна рисовала дрожащий световой квадрат. Его мысли, ещё недавно бешено кружившиеся, начали утихать. Они не исчезли — нет, вопросы никуда не делись. Но они перестали жалить. Они просто были. Как эти тени на стене. Морти, наги, суд, лазурные огни, ковёр, записка, академия — все эти слова шли белым шумом, который помогал при сне.

Он обнял её за плечи, притянул чуть ближе. Её худи замялось. Это был его выбор. Принять эту близость. Принять эту новую, странную версию себя — уже не девственника, но ещё неуверенного любовника. Человека, на котором сейчас спит девушка.

— Спасибо за всё, — прошептал он тихо, боясь разбудить.

Но она услышала. Крис не ответила словами. Она просто провела ладонью по его груди. Лёгкое движение, полное безмолвного понимания.

За окном кровавая луна медленно плыла по чёрному небу, подсвечивая лес. В комнате пахло мокрыми волосами, старыми тетрадями, вишней, перцем и сигаретами, которые, казалось, навсегда въелись девушке в кожу. Было тесно, неудобно, пружина кровати впивалась в бок. Абсолютное счастье, как его описывают в книгах, не наступило. Наступило нечто более сложное и настоящее: тишина после бури. Усталость. Тепло другого тела. И тихое, осторожное чувство, что какой-то важный, мучительный рубеж остался позади. Не идеально, не как в кино, а по-человечески — с дрожью в коленях, глупыми вопросами и запахом чужой, но такой желанной футболки.

Максвелл закрыл глаза. Мысли окончательно улеглись, превратившись в смутные, размытые образы — вода, пар, её спина под струями, её смех. И перед самым сном, на грани реальности и небытия, ему показалось, что нет ничего более правильного и уместного в этой вселенной, чем эта тесная кровать, эта красная луна и это прекрасное, пошлое и честное чудо — быть здесь и сейчас с Крис, которая взяла его, боящегося, и не отпускала.

***

Сон пришёл не как погружение, а как резкая смена кадра. Не было затухания спальни до кромешной тьмы, запаха сигарет и перца, тепла Крис у плеча. Был щелчок.

Максвелл стоял на перроне из отполированного до матового блеска антрацита. Воздух был холодным, стерильным, лишённым запаха, как в операционной. Небо над головой — равномерное полотно свинцово-серого цвета, без солнца, без облаков, просто бесконечная плоскость тусклого света, от которого не было теней. Идеал.

Название страны висело в голове не словом, а ощущением: правильная геометрия, выверенный до нанометра угол, тишина, в которой слышно биение собственного сердца. И всё вокруг было чёрно-белым. Не в стилистическом смысле, а буквально. Мир был лишён спектра. Цвета не просто отсутствовали, а были запрещены, изгнаны, как ересь. Древесина зданий — оттенки графита и пепла. Одежда прохожих — шифер, мокрый асфальт, цвет молока, но не яркий, а глухой, пыльный. Кожа людей — различные градации серого, от бледного, почти фарфорового, до тёмного, как базальт. Это был мир, прошедший через гигантский редактор и лишённый функции «насыщенность».

Максвелл знал, что у него за спиной висит рюкзак. Стандартный, прямоугольный, из мышино-серой ткани. На ногах — жёсткие ботинки, неудобные, но бесшумные. На лице — очки. Чёрные, с большими, почти закрывающими скулы линзами. Его щит. Его тюрьма, не пропускающая алую маргинальность.

Он двинулся с перрона, и его шаги отдавались в тишине глухим, приглушённым стуком. Он не шёл — он перемещался, стараясь делать это с той же механической плавностью, что и окружающие. Люди вокруг двигались, как части сложного, но лишённого смазки механизма. Они не толкались. Не спотыкались. Не оборачивались. Их лица были гладкими, как отполированные камни. Ни морщинки напряжения, ни искорки в глазах. Глаза... Это было самое страшное. Радужки у всех были одного цвета: спокойного, мёртвого, стального, как вода в заброшенном колодце. В них не читалось ничего: ни радости, ни скуки, ни раздражения. Только ровная неосмысленная жизнь.

А его глаза горели у него под черепом, как два раскалённых угля. Алых. Кровавых. Преступных.

Паранойя начала виться вокруг него чёрной, липкой лозой с первой же секунды: «Они смотрят. Нет, не смотрят. Они сканируют. Видят мой позор сквозь очки. Видят, как кровь приливает к щекам». Он опустил голову, ускорил шаг. Казалось, гулкое эхо его шагов звучит громче, чем у всех. Сердце, предательски живое, стучало где-то вдалеке, но каждый удар отдавал прямо в виски с жутковатой мольбой: «Тише-тише, они услышат».

Улицы Идеала были прямыми, как стрела. Здания — кубическими, лишёнными украшений, с окнами одинакового размера, расположенными в идеально симметричном порядке. Ни рекламы, ни вывесок, только таблички с цифровыми обозначениями: «Сектор 7. Блок 4Ж». Нигде ни пятнышка, ни соринки. Чистота была абсолютной, почти агрессивной. Она давила. Эта чистота говорила: здесь нет места ничему лишнему. Ни пылинке. Ни эмоции.

Брюнет поднялся по широким ступеням из тёмного гранита. Школа № 13. Здание, похожее на гигантский саркофаг. Двери из матового чёрного стекла бесшумно раздвинулись перед ним.

Внутри пахло озоном, антисептиком и холодным камнем. Свет исходил от панелей в потолке, давая тот же ровный, без теневой, серый свет. В огромном холле стояли ученики. Они были расположены не кучками, а на равном расстоянии друг от друга, как пешки на доске в начале партии. Ни шёпота, ни смеха, ни перемигиваний. Тишина была настолько плотной, что в ушах начинался звон. Максвелл влился в поток, движущийся по коридору. Тела, одетые в одинаковую форму: чёрные брюки и белые рубашки с чёрной нашивкой в виде знака «Дельта» на груди — всё в гамме мокрого асфальта и пепла, как казалось парню. Одноклассники мягко обтекали друг друга, не соприкасаясь. Он чувствовал, как его плечо чуть не задело соседа. Максвелл вдруг содрогнулся. Контакт. Непреднамеренный, но контакт. Это уже могло быть сочтено за отклонение.

Класс 11-дельта. Кабинет «Истории Идеала».

Он прошёл к своей парте — третья, второй ряд. Они стояли строго по линеечке, расстояние между ними было выверено, словно на важнейшем экзамене. Он сел, положил руки на столешницу из холодного композитного материала. Поза «готовности к восприятию информации», утверждённая Министерством Образования, была зафиксирована. Рюкзак поставил на пол, ровно под столешницей.

Он не осмеливался поднять голову, но чувствовал это. «Взгляды» — трелью загудело в черепе. Они не были любопытными. Не были оценивающими. Они были... направленными. Как лучи слабых, но многочисленных фонариков, прямо как в кабинете следователя. Со всех сторон. Со спины. Сбоку. Казалось, даже из-под парты. Он сидел, стараясь дышать ровно, как их учили на уроке Биологической Оптимизации. Вдох на четыре секунды, задержка на четыре, выдох на шесть. Но его дыхание сбивалось. Грудь под рубашкой вздымалась предательски резко. «Они видят. Видят, что ты дышишь неправильно. Неидеально. А что неидеально — то враждебно» — колоколило тревожное сознание.

Преподаватель вошёл ровно в момент звонка. Звонок был не звуковым, а световым — панель над доской мигнула один раз холодным белым светом. Учитель истории, гражданин Наставник Кейн. Обращение «гражданин Наставник» было обязательным. Он был мужчиной лет пятидесяти, с лицом, вырезанным из известняка. Его волосы, коротко подстриженные, были цветом пепла после сильного пожара. Глаза — те же стальные шары. Он прошёл к кафедре, движения его были экономными, лишёнными суеты.

— Граждане ученики, продолжим рассмотрение периода Великой Экспансии, — его голос был монотонным, ровным, лишённым интонационных перепадов. Он звучал, как голосовой помощник, лишённый даже искусственного интеллекта для имитации эмоций. — До Экспансии общество страдало от хаоса, порождённого аффектами. Гнев, радость, печаль, так называемая «любовь» — всё это были вирусы, дестабилизирующие систему и мешавшие прогрессу. Вопрос к ряду три: как была решена проблема эмоционального заражения?

Максвелл замер. Он сидел во втором ряду. Но его паранойя немедленно нарисовала картину: все головы в третьем ряду повернулись к нему. Не физически — физически они сидели неподвижно — но внутренними, рентгеновскими взорами. Он чувствовал жжение на затылке, на щеках. Его руки под ладонями стали влажными. «Не вспотеть. Только не вспотеть. Пот — признак волнения. Волнение — признак эмоции» — кровь стучалась в череп.

Один из учеников в третьем ряду, мальчик с лицом из белого мрамора, поднял руку. Движение было чётким, под углом ровно девяносто градусов.

— Гражданин Наставник, проблема была решена посредством внедрения Генетического Протокола «Ровный тон». Сначала на биологическом уровне были выведены маркеры, отвечающие за гиперэкспрессию лимбической системы. Затем, через систему воспитания с нулевого цикла, была внедрена поведенческая модель неприятия аффективных проявлений как социально опасных.

— Корректно, — отозвался Наставник Кейн. В его голосе не прозвучало ни одобрения, ни удовлетворения. Констатация факта. — Эмоция — это сбой в программе. Шум в трансляции. Она искажает восприятие данных, приводит к нерациональным поступкам, трате ресурсов на непродуктивные переживания. История Идеала — это история очищения от шума.

Максвелл слушал, и каждое слово падало в него, как капля кислоты. Он смотрел на доску, где проецировались схемы — чёрные линии на белом фоне. Схемы мозга с выделенными «зонами риска». Графики, показывающие падение производительности при «эмоциональных всплесках». Фотографии до Упрощения — толпы людей с искажёнными, смеющимися, плачущими лицами. Они выглядели уродливыми, болезненными, безумными. И они были... в цвете. На этих архивных фото мелькали пятна ужасающей, ядовитой желтизны, синевы, зелени. Смотреть на них было больно. Это было доказательство. Доказательство их правоты.

И тут его накрыла волна чем-то напоминающей отблески депрессии. Не острой паники, а тяжёлой, свинцовой, знакомой тоски. Она приходила не в первый раз. Это было чувство глубокой, экзистенциальной «неправильности». Он был браком на фабрике. Сломанным чипом в идеальной схеме. Весь этот мир, вся его логика, вся его стерильная гармония были созданы не для него. Он был ошибкой, которой удалось замаскироваться. И это осознание было хуже страха. Страх — это горячее, он мобилизует. А это — холодное. Оно парализует изнутри. Он шёпотом повторял: «Ты никогда не будешь своим. Ты всегда будешь сидеть вот так, сжимая под партой кулаки, боясь собственного дыхания, в то время как они... они просто есть. Они не страдают. Они не боятся. Они не чувствуют этой разрывающей пустоты у себя в груди».

Он украдкой, микроскопическим движением головы, посмотрел на соседа слева. Тот сидел, уставившись вперёд. Его стальные глаза были неподвижны. На его губах не играла усмешка скуки, в уголках глаз не собиралась усталость. Он был, как прекрасно отлаженный андроид в режиме ожидания. И Максвелл поймал себя на дикой, запретной мысли: «А он вообще здесь? Есть ли что-то внутри его сознания? Или там просто... тишина?».

Ему вдруг страшно захотелось крикнуть. Швырнуть учебник в эту идеальную доску. Заплакать. Засмеяться. Увидеть, как на этих каменных лицах хоть что-то дрогнет. Но он знал, что будет. Ничего. Они повернут к нему головы с одинаковой скоростью. В их пустых очках не вспыхнет ни удивления, ни страха. Протокол предусматривал действия на случай «эмоциональной вспышки». Её просто изолируют. Как источник инфекции. А потом... потом Судилище. Белая комната. Хирургические инструменты, которые не причиняют физической боли, но вырезают что-то из самого центра тебя. Говорили, после Судилища люди не просто становились спокойными. Они становились пустыми. Окончательно и бесповоротно. Как эти стены. А кому не помогало и это, тех сразу предавали суду великого господина Азазеля из Министерства Правосудия. Однако это были единичные случаи.

— Следующий тезис, — продолжал Наставник Кейн. — Эмоциональная память является наиболее подверженной коррозии для архивов разума. Она привязывает индивида к субъективному, искажённому опыту, мешая восприятию объективных исторических данных. Для запоминания утверждённых фактов используется метод...

Голос учителя превратился в далёкий, монотонный гул. Максвелл смотрел в окно. Мир за стеклом был таким же: серые здания, серое небо, серые фигуры, движущиеся по серым улицам. Ни птиц, ни собак, ни кошек — непредсказуемая биология тоже была упрощена. Иногда он задавался вопросом: а был ли он здесь когда-нибудь счастлив? Или просто не знал другого? Но в его памяти, как запретный, зашифрованный файл, жили вспышки. Вспышка чего-то тёплого. Вспышка цвета. Алого. Как его глаза. Как... что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать, но что заставляло его просыпаться иногда с ощущением острой, режущей потери. Цвет синего и запах пороха...

Депрессия сгущалась, становилась физической. Она давила на плечи, заставляла спину сгибаться. Ему хотелось положить голову на холодную парту и закрыть глаза. Просто исчезнуть. Перестать быть этой аномалией, этим вечно дрожащим от страха куском мяса с пылающими углями вместо глаз. «Может, они правы?» — пронеслось в голове, червяком самой страшной мысли. — «Может, это я — болезнь? И меня нужно... вылечить?».

Мысль о «лечении» вызывала не страх, а слабую, тошнотворную волну отчаяния. Потому что часть его, измученная вечной игрой, вечным напряжением, соглашалась. Да. Пусть. Пусть вырежут эту боль, этот страх, эту тоску. Пусть станет тихо. Пусть станет серо. Пусть станет идеально.

Внезапно Наставник Кейн умолк. И в этой мгновенно наступившей тишине Максвелл почувствовал неладное. Он медленно, с нечеловеческим усилием, поднял взгляд.

Учитель смотрел прямо на него. Его глаза были прищурены. Не с подозрением, а с аналитической проверкой.

— Гражданин ученик Гамма Максвелл, — произнёс Кейн. Его голос не изменился, но имя, прозвучавшее в этой тишине, было как выстрел. — Ваши показатели биометрического фона демонстрируют ненормированные колебания. Объясните причину.

Весь воздух из лёгких вырвался разом. Максвелл почувствовал, как по спине пробежала ледяная испарина. Монитор. Конечно. Каждая парта была оснащена датчиками. Он знал об этом. Но в панике забыл. Они считывали пульс, давление, кожно-гальваническую реакцию. И передавали данные на кафедру. Он не просто боялся — он демонстрировал свой страх машине.

Все головы в классе повернулись к нему. Медленно, синхронно. Не десятки лиц, а десятки масок. Без выражения. Они просто смотрели. Давили тяжестью своего безразличного, идеального внимания.

Рот Максвелла был сухим. Язык прилип к нёбу. «Говори. Что-нибудь. Любое утверждённое клише» — однако мозг, охваченный паникой, был пуст. Он видел только эти стальные глаза Наставника, увеличивающиеся, превращающиеся в два гигантских, бездушных шара, заполняющих всё пространство.

— Я... — его голос сорвался, прозвучал хрипло, неправильно. «Слишком громко. Слишком тихо. С эмоцией!» — Просто... недостаточная концентрация, Гражданин Наставник. Я исправлюсь.

Он выдавил это! Фразу из учебника по самокоррекции. Но он произнёс её с той самой запретной дрожью в голосе.

Наставник Кейн не моргнул. Он смотрел ещё несколько секунд, которые показались вечностью.

— Недостаточная концентрация является следствием нестабильного эмоционального фона, — отчеканил он. — Это создаёт риск для информационной чистоты коллектива. После занятия пройдёте в кабинет 408 для первичной диагностики.

Кабинет 408. Преддверие Судилища. Первый круг ада.

Внутри у Максвелла всё рухнуло. Паранойя достигла апогея и перешла в тихое, ясное отчаяние: «Всё. Конец. Они знают. Или догадываются. Диагностика покажет всё. Покажет жар в глазах, бурление в крови, этот чёрный, липкий ужас».

Но его лицо под очками оставалось неподвижным. Он научился этому. Заморозить внешнее, пока внутри бушует извержение. Он кивнул. Один раз. Коротко. Как и положено.