Сияние

— Тоска какая, — шепнул Толян, когда они втиснулись у задней двери. — Как в очереди в военкомат. Все чего-то ждут, и никто не уверен, что это к добру.

— Это коллективное похмелье после стресса.

— Своё похмелье я знаю, Вано. Оно другое. — Толян покрутил в воздухе пальцем, подыскивая слово, не нашёл и вернулся к пирогу.

У водителя тихо бормотало радио. Шла реклама: бодрый мужской голос расхваливал новый торговый центр, где «всё для дома, всё для семьи, всё для вас». Потом заиграла весёлая музыка, и тот же голос, не меняя интонации, сказал: «...канал открыт. Скидки до тридцати процентов». Музыка доиграла, началась следующая реклама, про стоматологию.

В маршрутке стало ещё тише, хотя тише, казалось, было некуда. Водитель протянул руку и выключил радио. Никто не возразил.

—Слыхал? — шёпотом спросил Толян.

— Слыхал, — сказал Иван. — Совпадение. Там, наверное, было «канал продаж» или что-нибудь такое.

— Вано, там было «канал открыт».

Иван промолчал. Ему тоже так показалось, и это было хуже всего: когда учёному что-то кажется, ему следует проверить, а проверить было нечем. Радио молчало до самого рынка.

Станция стояла на окраине, за рынком, и снаружи напоминала овощехранилище, которому по недосмотру придали государственное значение. Охранник дядя Миша, видевший Ивана не раз, пропустил обоих без вопросов и добавил вдогонку:

— К Зубову идите, он у себя. Только вы там, это... увидите.

— Что увижу?

— Увидите, — повторил дядя Миша тоном, каким врачи говорят «потерпите».

В диспетчерской над пультом, во всю стену, висело электронное табло. Десять лет оно показывало, сколько осталось до следующего сияния, и операторы то и дело поглядывали на него. Теперь на табло горело ровное «00:00:00», и никто на него не смотрел, как не смотрят на сломанные часы.

Начальник смены Зубов выглядел как человек, которому восьмой час подряд звонят из министерства. Ивана он встретил без радости, но и без возражений. Возражать у него, по-видимому, не осталось сил.

— Шлемы целы, — сказал он вместо приветствия. — Все пять. Только Берёзкину от них никакого толку, ему врач нужен.

— Какому Берёзкину?

— Николаю Степановичу. Оператору. — Зубов потёр переносицу. — Скорая была. Послушали, померили, поцокали. Сказали: глубокий сон, ждите. Забирать отказались: по городу вызовов, как под Новый год, и у всех вроде бы сон.

— А остальные? — спросил Иван.

— Смена была шесть человек. Уснули все сразу, как по команде, кто за пультом, кто в курилке. Проснулись тоже все, с головой, как с перепоя. Кроме него.

— Где он был в момент запуска?

Зубов посмотрел на Ивана внимательнее, чем раньше.

— В поле. Обход по графику: один человек, внутри разметки, у самой установки. Каждые полтора часа, перед возмущением, мы туда кого-нибудь посылаем, датчики проверить. В тот вечер была его очередь.

Ивану сразу захотелось увидеть Берёзкина, но сначала он попросил показать датчики поля, потому что наука приучила его начинать с приборов, а уже потом с людей. Привычка полезная, хотя не всегда симпатичная.

Оператор-наладчик Серёжа, очкарик в футболке «Проколи и забудь», подвёл их к стойке, где в ряд стояли три одинаковых датчика. Их поставили так нарочно, чтобы один проверял другого. За десять лет они расходились в показаниях на сотые доли процента.

— Вот, — сказал Серёжа. — Первый показывает тихий шум по всему диапазону. Второй показывает пустоту. А третий вообще рисует что-то похожее на кардиограмму. Они у нас всю ночь спорят. Я им диагноз поставить не могу, я электрик.

— Врут? — спросил Иван.

— Не то слово. Только каждый врёт по-своему.

Иван подошёл ближе, чтобы разглядеть шкалы. Через десять секунд (он потом специально вспоминал, сколько) второй датчик подтянул шум до уровня первого, а третий бросил рисовать сердцебиение и вытянулся в такую же ровную линию. Все три согласились. Серёжа снял очки, протёр их и надел обратно.

— Ого. Они вас боятся, что ли?

— Помехи, — сказал Иван голосом лектора. — Совпадение. Самая опасная вещь для учёного — видеть закономерность там, где её нет.

Серёжа посмотрел на него так, как студенты смотрят на преподавателя, читающего с бумажки. Иван отошёл на шаг. Датчики остались согласны друг с другом. Это ничего не доказывало, и настолько ничего, что хотелось закрыть глаза.

• • •

Берёзкина положили в дежурке, на диване, который помнил ещё времена до всяких станций. Рядом на стуле сидела оператор Лидия Андреевна, Лидочка, как звали её все, включая начальство, и держала кружку с давно остывшим чаем. Шлем с датчиками по-прежнему был на голове лежащего.

— Вы говорили, если что, не снимать, — сказала она Ивану вместо «здравствуйте». — Я не снимала.

— Правильно.

— Николай Степаныч. Тридцать два года на сетях. Вышел в смену, анекдоты рассказывал. Пошёл на обход, как всегда. Потом мы все уснули, потом все проснулись. А он нет. Дышит. — Лидочка вздохнула. — Бывает, глаза открывает. Но смотрит не на меня и не мимо. Куда-то в место, где ничего нет.

Иван посмотрел на Берёзкина. Человек как человек: ровное дыхание, нормальный цвет лица, на шее даже остатки летнего загара. Лицо у него было такое, какое получается на снимке, когда щёлкнули, пока человек не успел сделать лицо.

Всё остальное показывал шлем. Иван сел на край стула, взял планшет и открыл запись. Базовая линия, четыре-пять процентов, как у всех. Затем, в тот самый момент, когда по Земле побежали белые мячики, пик на весь экран, до верхнего края шкалы. Такой пик Иван уже видел. Два месяца назад он разглядывал точно такой же на собственном мониторе, после чего свалился без чувств. На этом сходство кончалось. Его график после пика провалился вниз, и сам Иван провалился вместе с ним. А у Берёзкина кривая успокоилась и легла узором спящего человека. Только узор этот повторялся каждые одиннадцать минут, с точностью до секунды, будто кто-то включил запись и вышел из комнаты.

А сам Иван тогда вернулся. Почему? Он перебрал в уме объяснения, от биохимических до мистических, и честно признал, что вернула его тогда одна конкретная мысль, и мысль была ненаучная. Он очень хотел к маме. Для рецензируемого журнала такой вывод не годится.

— Он поправится? — тихо спросила Лидочка.

Иван хотел сказать «конечно». Любой человек на его месте сказал бы «конечно». Учёный в нём возразил, и они немного постояли в тупике.

— Не знаю, — сказал он. — Шлем не снимайте. И, пожалуйста, не оставляйте его одного.

• • •

Крыльцо станции выходило на пустырь с ржавой беседкой, где когда-то курили, пока курение не запретили вместе с беседками. Иван вышел глотнуть воздуха и остановился: в беседке, прямо на перилах, уже сидела женщина и грызла яблоко.

Ей было лет тридцать, может, чуть больше. Невысокая, в серой куртке с глубокими карманами, в которых при каждом движении что-то негромко звякало. Она оглядела Ивана с головы до ног, быстро и без всякого смущения.

— Не помогает, — сказала она.

— Что не помогает?

— Держаться за голову. Вы держитесь так, будто собираетесь поменять её на лучшую.

Иван отдёрнул руку. Он и не заметил, что держится.

Из двери вывалился Толян, на ходу дожёвывая остатки пирога и сжимая в обеих руках по кружке.

— Вано, у них там чай, я взял. О! — Он увидел женщину и остановился. — Дама. С яблоком.

— Майя Рен, — сказала она. — Для писем — М.

В голове у Ивана что-то сухо щёлкнуло, будто встал на место недостающий кусочек конструктора.

— Это вы написали про точку.

— Я. Надеюсь, дошло.

— Дошло. Откуда вы про неё знаете? Я никому...

— Из вашего отчёта. Сто процентов в момент сияния. Такую цифру трудно не запомнить.

— Отчёт лежал на закрытом сервере.

— Лежал. — Майя откусила яблоко. — Дверь туда открыли до меня. Я только вошла и осмотрелась.

Слово «дверь» Иван слышал сегодня уже не первый раз, и оно ему решительно не нравилось.

— Это называется взлом.

— Это называется «до меня». Кто-то читал ваши данные раньше и внимательнее. Кто, я пока не знаю. Если узнаю раньше вас, сообщу.

— Так, — сказал Толян и аккуратно поставил кружки на перила. — Вано, а я тут кто? Не говорите, сам догадаюсь. Свидетель.

— Друг, — сказала Майя и внимательно изучила его лицо. — Вас били по делу?

— По совокупности, — с достоинством отозвался Толян.

Иван решил вернуть разговор в рабочее русло.

— А вы здесь что делаете?

— То же, что и вы. Смотрю на Берёзкина. Сегодня утром это единственный адрес в городе, где человек лёг и не встал, и при этом работал в поле. Мне нужно было понять, случай это одиночный или первый.

— Вы знаете его фамилию?

— Скорая записывает фамилии. Я читаю то, что записывают. Расследую технопреступления, работа скучная. До недавнего времени в ней были в основном кражи медных проводов и подкрученные счётчики.

Она помолчала и вдруг спросила совсем другим тоном:

— А можно теперь я? Что там было? У точки.

Иван хотел ответить что-нибудь сухое и научное, про резонанс и спектры. Но вместо этого почему-то сказал правду:

— Страшно было. И тянуло. Как в воронку. И ещё... там, за ней, будто что-то гудело. Далеко. Как город ночью.

Майя кивнула. Она не записывала и не переспрашивала, просто кивнула, как кивают, когда услышали то, что и так подозревали.

— Спасибо, — сказала она. — Это важнее, чем вы думаете.

— Что такое нить? — спросил Иван.

— Не знаю. — Она ответила так быстро и просто, что он поверил. — Знаю, где встретила это слово. В приложении к протоколу запуска на Шри-Ланке. Приложения нет ни в одном официальном перечне. Но оно есть.

— И вы думаете...

— Я ничего не думаю, пока не проверю. Зато вы вернулись. Он нет. — Она кивнула на окно дежурки. — Мне важна разница. У меня две версии, и обе мне не нравятся.

— Какие?

— Скажу, когда одна перестанет нравиться меньше другой.

— Послушайте, — сказал Иван, — я и не собираюсь подходить к точке второй раз.

— Все так говорят, — вздохнула Майя. — А потом наступает вечер, и в голову приходит замечательная фраза: «Ну, если на минутку?»

Она спрыгнула с перил, достала из кармана визитку и протянула Ивану. На белом прямоугольнике были одна буква и номер телефона.

— Это шифр? — спросил Толян, заглядывая через плечо.

— Это экономия, — сказала Майя, кивнула обоим и ушла через пустырь, ни разу не оглянувшись. В карманах у неё звякало ровно через шаг.

• • •

Маршрутку они дожидались на остановке. Иван вертел визитку в пальцах, пока не заметил, что Толян уже минут пять молчит, а такое с ним случалось редко и, как правило, во сне.

— Ты чего?

— Знаешь, что самое поганое? — сказал Толян, не отрывая взгляда от дороги. — В дежурке тихо. Совсем. Когда человек спит, рядом с ним всё равно что-то шумит, дышит, живёт. А там как в квартире, из которой вынесли мебель. Стены стоят. Хозяина нет.

— Это называется отсутствие акустики, — сказал Иван. — Помещение маленькое, диван звукопоглощающий...

— Вано, это называется «хозяина нет дома».

Иван промолчал. Возразить было нечем, а соглашаться не хотелось. Гудение в голове, ровное, как у холодильника, чуть прибавило громкости. Он списал это на недосып и на кефир.

Глава 5

Жанна не спала полночи, и виновата в этом была вовсе не тревога за судьбы человечества (судьбы человечества волновали Жанну умеренно, примерно как курс юаня), а шкатулка. Шкатулка стояла на тумбочке, и в ней, между бабушкиными серёжками и чеком из бутика, который Жанна хранила на память о лучшем дне в своей жизни, лежала страница с гороскопом. Страница, казалось, светилась. На самом деле светилась уличная реклама за окном, но Жанна предпочитала первую версию.

Около трёх ночи она сдалась, включила лампу и сфотографировала страницу на бархатной подушке. Подумала и переложила на шёлковый шарф: бархат старил. Обведённые помадой строчки вышли на снимке убедительно, как улики в сериале. Подпись Жанна сочиняла сорок минут и остановилась на самой короткой:

«Они знали».

Добавила три восклицательных знака, два убрала (так стильнее), выложила в ленту и уснула счастливой, как человек, который только что сделал что-то важное для истории.

Утром у неё было сорок две тысячи репостов.

Жанна протёрла глаза и посмотрела ещё раз. Стало сорок три. Под фотографией шла такая простыня комментариев, что телефон нагрелся. Писали «мурашки», писали «а у меня Овен, проверьте Овна», писали «фейк, шрифт не тот» и «шрифт тот, у меня этот номер лежит, щас сфоткаю». Мужчина с аватаркой в виде рыбы требовал объяснить, почему Рыбам написали «странное», и Жанна, ещё не умывшись, полезла в шкатулку.

Рыбам было написано: «Тот, кто спит, слышит. Не будите его».

— Ну, это вообще ни о чём, — сказала Жанна вслух. — Рыбам всегда пишут ни о чём.

Но мурашки почему-то пробежали и по ней.

К девяти позвонили с местного радио. К десяти с какого-то канала в интернете, где ведущий говорил так быстро, что Жанна разобрала только «эксклюзив» и «ваша версия». Версии у Жанны не было, зато был халат с перьями, и в этом халате она дала три интервью подряд, каждое лучше предыдущего. К третьему в её рассказе появилась деталь, что в момент пробуждения журнал «лежал раскрытым именно на гороскопе». На самом деле он лежал раскрытым на креме от морщин. Но крем от морщин не та подробность, которую стильная девушка доверяет прессе.

• • •

Толян узнал о славе соседки из очереди.

Он вышел за кефиром для Вано (пиво в рамках завязки он не брал уже вторые сутки и очень собою гордился) и упёрся в хвост, который начинался у киоска «Пресса» и заворачивал за угол, к аптеке.

— Чего дают? — спросил Толян у крайней старушки.

— «Шпильку», — ответила старушка, не оборачиваясь. — Ноябрьскую. Там всё написано.

— Так ноябрь ещё не наступил.

— Вот именно, — сказала старушка так значительно, что Толян решил дальше не расспрашивать.

В окошке киоска сидела Валентина, которую весь район звал Валей-газетой. Обычно Валя скучала над сканвордами и торговала в основном сигаретами и жвачкой. Сегодня у неё горели щёки, а над окошком висела табличка, написанная от руки: «"Шпилька" ноябрь — 900 р. Декабрь — НЕТ И НЕ БУДЕТ».

— Валь, она ж по двести была, — сказал Толян, протиснувшись сбоку.

— По двести она была вчера, — ответила Валя с лицом человека, который впервые в жизни понял, как устроена экономика. — Брать будешь или так, смотреть?

— Мне кефир.

— Кефир в магазине, — сказала Валя и захлопнула форточку перед его носом.

Какой-то мужик в спецовке тем временем добрался до окошка, купил журнал, развернул прямо там и громко, на всю очередь, прочёл:

— Козерогам: «Вы давно хотели сменить обстановку. Не торопитесь». — Он поднял глаза. — Я Козерог. Меня вчера с работы попросили.

Очередь сочувственно загудела и тут же заспорила, знак это или сокращение штатов. Спорили с жаром, как о футболе.

Толян послушал, почесал синяк и пошёл в магазин. Над кассой там висел телевизор. В студии сидели всё тот же эксперт в модных очках и мужчина, которого представили астрологом высшей категории.

Внизу экрана бежала строка: «Минэнерго: ситуация под контролем. Минздрав: просим не принимать решений на основании гороскопов». Вторую фразу Толян перечитал дважды. Если уж Минздраву пришлось такое писать, значит, дело плохо.

У подъезда его перехватила баба Клава. Она стояла с сумкой и, судя по всему, ждала именно его.

— Толечка, на, — она сунула ему свёрток. — Ване. С капустой, он с капустой любит. А это тебе, с вареньем.

— Тёть Клав, видали, что творится? Жанка-то наша в интернете...

— Видала. У неё под дверью с утра двое стоят, с камерой. — Баба Клава помолчала и добавила, глядя куда-то мимо Толяна, во двор: — Жанке скажи. Не всё, что сбылось, правда. А что правда, то не всегда сбывается. Запомнишь?

— Запомню, — пообещал Толян, точно зная, что с первого раза не запомнит. — А к чему это?

— А я почём знаю, — удивилась баба Клава. — В голову пришло. Иди, остынет.

• • •

Иван доедал пирог с капустой, когда в дверь позвонили. Звонок был незнакомый, короткий и требовательный, с какой-то парфюмерной интонацией. Толян пошёл открывать с видом человека, который знает, что сейчас будет.

На пороге стояла Жанна, в полной боевой раскраске и с прозрачной папкой в руках. В папке лежал журнал.

— Иван, — сказала Жанна, — вы учёный. Мне нужно научное заключение.

— О чём?

— Об этом. — Она потрясла папкой. — Меня в эфире спросили, что говорит наука. Я сказала, что как раз консультируюсь с ведущим нейробиологом города.

— Я не ведущий.

— Вы единственный, которого я знаю, — честно ответила Жанна. — Значит, ведущий.

Жанна села на краешек дивана, как садятся на приёме у врача, и бережно извлекла журнал. Вырванная страница лежала отдельно, в собственном файлике.

Иван посмотрел на обложку и улыбнулся впервые за два дня.

— Жанна, вы видите, какой это номер?

— Октябрьский. Я его в октябре купила.

— Тут написано «ноябрь».

Жанна наклонилась. В правом верхнем углу, мелко, под ценой, действительно стояло: «Ноябрь».

— И что это значит?

— Что журналы всегда выходят с датой на месяц вперёд. Так принято, чтобы на прилавке подольше выглядели свежими. Ваш журнал из будущего ровно настолько, насколько из будущего любой глянец в любом киоске.

Жанна посмотрела на него, как смотрят на человека, который на детском утреннике рассказывает, что Деда Мороза играет физрук.

— Иван, — произнесла она ледяным голосом. — Вы хотите сказать, что это маркетинг?

— Дата на обложке — маркетинг. А текст... — Иван открыл файлик и прочёл обведённое: «Сегодня вы услышите важное. Не перебивайте». —Такой текст подходит любому. Напиши там «сегодня вы купите шубу», половина страны тоже нашла бы совпадение.

— Половина страны не покупает шубы каждый день, — заметила Жанна.

— А вы?

Жанна вспыхнула. Толян, стоявший в дверях с кружкой, хрюкнул в чай и сделал вид, что поперхнулся.

Иван собирался закрыть файлик и выдать окончательное заключение, но взгляд зацепился за соседний столбец. Рыбы. «Тот, кто спит, слышит. Не будите его». Ниже, у Водолея: «Вам кажется, что вы одни. Это ненадолго». У Тельца: «Не открывайте того, что не можете закрыть».

— Что? — Жанна мгновенно учуяла перемену. — Что вы там увидели?

— Ничего. Стиль странный.

— У них всегда стиль странный, это ж астрология.

Странным был ритм. Короткая фраза, потом просьба с «не». Вежливо, ровно, без единого лишнего слова. Этот ритм Иван знал. Теперь его знали, кажется, все восемь миллиардов: «Интервал закрыт. Канал открыт. Не делайте новых дверей». Только гороскопы для ноябрьского номера писали, самое позднее, в сентябре, когда о каналах никто и не слыхал.

Жанна, пока он молчал, успела оглядеть комнату и остановилась на журнальном столике. Там, между кружкой и пустым пакетом из-под кефира, лежала визитка: белый прямоугольник с одной буквой и номером.

— «М.», — прочитала Жанна, и научная экспертиза немедленно отошла на второй план. — Иван. Кто такая «М.»?

— Почему вы решили, что «такая»?

— Потому что мужчины пишут на визитках фамилию, должность и три телефона. А одну букву пишет только женщина, которая хочет, чтобы о ней думали. — Жанна прищурилась. — Красивая?

— Она журналист.

— Значит, красивая, — заключила Жанна и посмотрела на Толяна за подтверждением.

— С яблоком, — подумав, уточнил Толян.

В этот момент у Ивана зазвонил телефон. Номер на экране совпадал с номером на визитке. Жанна увидела это раньше Ивана, и глаза у неё стали размером с обложку.

• • •

— Вы смотрите новости? — спросила Майя без приветствия.

— У меня новости сидят на диване, — сказал Иван, уходя на кухню. — Откуда у вас мой номер?

— Из вашего отчёта. Вы его подписали, с телефоном. Учёные всегда подписываются с телефоном, это трогательно. — Судя по звукам, Майя шла по улице и что-то жевала. — Вся страна читает гороскопы. Девяносто девять процентов этого шум. Людям хочется, чтобы мир был понятным, а гороскоп понятнее голоса в голове.

— Согласен.

— Не торопитесь. Остаётся один процент. «Шпильку» делают у нас, в городе. Я с утра была в редакции, пока там не собралась толпа. Гороскопы пишет одна женщина, Галина Петровна Сушкова, псевдоним Аделаида Звёздная. Она не помнит, как писала ноябрьские.

— Совсем?

— Совсем. Уснула ночью за компьютером, в редакции, перед сдачей номера. Проснулась, а текст готов. Решила, что написала в полусне, и сдала. Я посмотрела свойства файла: сохранён двадцать третьего сентября в два часа сорок одну минуту ночи. И проверила по архиву станции. В два сорок одну было сияние.

Иван молчал. В комнате Жанна что-то уронила, судя по звуку, нарочно, чтобы был повод подойти поближе к кухне.

— Минута в минуту? — спросил он.

— Минута в минуту. И ещё. Через час после меня в редакцию пришли двое, вежливые, в костюмах. Показали бумагу от некой «межведомственной рабочей группы по стабильности поля» и забрали системный блок на экспертизу. Акт оставили. Подпись неразборчивая.

— Значит, файла больше нет.

— Файл есть. У меня. Я просто пришла раньше. — Майя помолчала. — Галина Петровна сейчас дома. Мне нужен человек, который понимает, что бывает с тем, кто спит рядом с полем. Приедете?

• • •

Галина Петровна жила в пятиэтажке за школой, где тридцать лет преподавала физику. Астрологию она называла приработком, произносила это слово без малейшего стыда и угощала гостей сушками. Квартира была маленькая и книжная, на подоконнике росли фиалки и стоял телескоп, который, судя по пыли, давно уже смотрел только в окна соседнего дома.

Майя сидела на табуретке у окна. Ивана она встретила кивком, Толяна коротким взглядом, в котором читалось «а, этот».

— Я вам честно скажу, молодой человек, — начала Галина Петровна, разливая чай. — В звёзды я не верю. Я физик. Звезда — это термоядерный синтез, советов она не даёт. Но людям нравится, журналу нравится, а мне пенсии на фиалки не хватает. Пишу я по-доброму: «звёзды советуют», «удачный день для», «обратите внимание». Вреда никакого.

— А эти? — Иван положил на стол страницу. Жанна отдала её, взяв клятву вернуть «в том же виде, это теперь история».

Галина Петровна надела очки и поджала губы, как над чужой контрольной.

— Вот, видите? Это не мой слог. Я никогда не пишу «не». Это непедагогично: скажи человеку «не делайте», он как раз и сделает. Я пишу «попробуйте воздержаться». А тут «не будите его». Кого? Зачем? — Она сняла очки. — Номер в ту ночь горел, я задержалась. Компьютер у них старый, сидишь, как у печки. Помню, сделала чаю, глянула на часы: скоро засветит, надо бы перерыв. А дальше ничего. Проснулась утром лицом на клавиатуре, а файл набран и сохранён. Римма, главный редактор, ещё похвалила: «Галя, вы превзошли себя, очень лаконично». Я и подумала: в полусне, с кем не бывает.

Иван вспомнил полстраницы буквы «ж» на собственном мониторе и подумал, что с ним, например, бывало.

— Вы что-нибудь помните? Сон, ощущение?

Галина Петровна долго молчала. Толян перестал грызть сушку.

— Помню, что было людно, — сказала она наконец. — Как будто я в большом городе ночью. Все спят, а окна горят. И кто-то рядом, кто очень устал. Ему надо, чтобы его услышали, а записать некому. — Она смутилась. — Вы только в журнал это не пишите, засмеют.

Иван смотрел в чашку, на одинокую чаинку. Про город ночью он вчера сказал на крыльце станции, Майе, и больше никому. Не пересказала ли Майя? Он поднял глаза: Майя смотрела на старую учительницу так, будто сама слышала это впервые, и забыла донести до рта сушку.

— Галина Петровна, — спросил он осторожно, — где стоит редакционный компьютер?

— У окна. А под окном трансформаторная будка, новая. Её от станции протянули, когда весь район на поле перевели. Гудит, как пасека.

Толян тихо присвистнул. Майя впервые за обе их встречи достала блокнот.

В прихожей Галина Петровна вдруг взяла Ивана за рукав.

— Молодой человек. Римма звонила. Хотят декабрьский гороскоп, срочно: тираж допечатывают, на нас вся страна смотрит. Деньги предлагают такие, что мне на фиалки до конца жизни хватит. — Она понизила голос. — А я боюсь садиться за компьютер. Вдруг опять? Что мне делать?

На этот случай учебников не было. Учёный в Иване хотел сказать: продолжайте наблюдения и записывайте результаты. Человек победил с небольшим перевесом.

— Пишите от руки, — сказал он. — Днём, на кухне. И по-доброму, как вы умеете.

— «Звёзды советуют попробовать воздержаться», — улыбнулась Галина Петровна.

— Именно.

• • •

На улице Майя застегнула куртку до подбородка, и в карманах у неё звякнуло.

— Издатель «Шпильки» входит в медиахолдинг, — сказала она, глядя поверх крыш. — Среди учредителей холдинга есть фонд, который финансировал установку на Шри-Ланке. Совпадение.