Сияние

Fenyxxx

Сияние

Вместо предисловия

17 марта 2031 года российские учёные экспериментально доказали многомерность нашей вселенной. С помощью хитроумной установки ведущие умы страны прокололи ткань мироздания и перебросили предмет размером в сотые доли нанометра на другой конец Земли, в такую же установку. Мировое сообщество тут же принялось предвкушать перемещение людей: как прекрасно в одно мгновение оказаться за тысячи километров! Туроператоры уже рисовали рекламные плакаты, а таксисты, говорят, всерьёз запили. Но вскоре все разочаровались. Размер прокола оказался неизменной константой, всё теми же сотыми долями нанометра, и сколько ни бились учёные, законы природы обойти не удалось.

Зато выяснилось другое. Если задействовать только одну установку, прокол создаёт вокруг себя поле, неизвестное современной физике. На человека оно никак не действовало, а вот любой электрический прибор, помещённый внутрь, начинал работать без питания извне. Огромные электромоторы, подключённые к генераторам в таком поле, дали электростанцию халявной энергии. А как же, Россия и без халявы? В течение месяца по всей необъятной родине закипела стройка. По расчётам, одной установки хватало на город с населением в триста-четыреста тысяч человек. От такой халявы наш народ отказаться, разумеется, не мог...

Первый тревожный звоночек прозвенел через полтора года. «Халявных» электростанций к тому времени набралось больше полусотни, когда произошло Первое Возмущение поля прокола. Приборы зафиксировали излучение по всему радиочастотному и световому диапазону. Проще говоря, поле засветилось нежным белым светом. Случилось это на всех установках мира одновременно и длилось около часа. Но так как никто не пострадал, всё списали на необъяснимые явления плохо изученного пятого измерения. Потом возмущения стали повторяться с завидной регулярностью, раз в 47 дней, а позже учёные выяснили, что каждый новый постоянный прокол сокращает этот интервал примерно на два часа.

Прошло десять лет. Открытие русских учёных разошлось по всему миру, энергия стала почти бесплатной, и люди быстро к этому привыкли, как привыкают ко всему хорошему. Счётчики в квартирах сняли за ненадобностью, в подъездах круглые сутки горел свет, а слово «экономия» осталось только в анекдотах про бабушек. Интервал между «сияниями» тем временем сжимался: сначала до ста часов, потом до двадцати восьми, потом до десяти. Из этого следовало, что если проколоть реальность ещё четыре-пять раз, то... А вот что будет дальше, не знал никто. Гипотез хватало, от безобидных (поле просто будет светиться постоянно) до предвещающих катастрофы вселенского масштаба (вселенная снова сожмётся в точку). Но человечество пугали «концами света» не первый век, и большинству было откровенно наплевать на то, что наступит после «последнего прокола». А он был уже не за горами...

Глава 1

— До включения установки на Шри-Ланке, которая, по сути, станет «установкой последнего прокола», осталось четыре часа, — вещал на всю страну диктор федерального канала. — Митинги протеста во всех крупнейших городах мира собрали более двадцати миллионов человек. В настоящий момент, как нам известно, интервал между «свечениями» составляет девяносто восемь минут. Этого вполне достаточно, чтобы следующий прокол действительно стал последним. Однако мировое научное сообщество не видит в этом угрозы ни для человечества, ни для планеты в целом...

На экране показали площадь, запруженную народом. Плакаты были на десятке языков, но смысл у всех один: «Хватит дырявить!» Какой-то бородач в шапке из фольги размахивал транспарантом с надписью «Конец близок», и камера задержалась на нём ровно настолько, чтобы зрителю стало ясно: протестуют одни чудаки.

— Они и слона в микроскоп не увидят, — пробормотал Прошков с явной досадой.

Его теорию о воздействии поля на информационную составляющую человека высмеяли, а самого выставили из этого «мирового учёного сообщества» напыщенных индюков. Случилось это полгода назад на большом международном симпозиуме, куда Иван приехал с докладом, тремя папками графиков и твёрдой уверенностью, что сейчас перевернёт науку. Перевернуть не вышло. Доклад слушали вежливо, как слушают ребёнка, который рассказывает гостям про говорящего кота. Потом седой председатель секции снял очки, протёр их, надел обратно и спросил, не пробовал ли уважаемый коллега измерить информационную составляющую табуретки. Зал засмеялся. Смеялись долго и с удовольствием, а на следующий день Ивана тихо вычеркнули из всех редколлегий и рабочих групп, куда он входил. С тех пор слово «мировой» он произносил только в кавычках, и то сквозь зубы.

— Дальше своего носа не видят... У них не наука, а хрен знает что. Напридумывали догматов и варятся в котле изначально неверного представления о вселенной. Зато представление это высказали учёные с «мировым» именем. Тьфу...

— Чего? — переспросил бармен Семёныч, протиравший стакан на другом конце стойки.

— Ничего. Повтори.

— Тебе того же? Этого, как его... химического?

— Его самого.

Семёныч хмыкнул и налил. Он работал в баре столько, сколько Иван себя помнил, и давно привык, что у профессора (так он звал Ивана с тех пор, как увидел его однажды по телевизору) свой язык. Водку тот называл не иначе как «це два аш пять о аш», закуску отодвигал, а говорил в основном с телевизором.

Иван Прошков, некогда очень перспективный молодой нейробиолог, сидел в баре недалеко от дома и поглощал «це два аш пять о аш» лошадиными дозами. Увидь его сейчас бывшие коллеги, они бы его не узнали. Галстук торчал из кармана пиджака, как язык у запыхавшейся собаки, волосы стояли дыбом, а в глазах была та особая усталость, которая бывает у людей, слишком долго споривших с очевидным.

В свои тридцать Иван был не только успешным учёным, но и неплохим предпринимателем. Его фирма продавала его же разработки в области медицины головного мозга: датчики, шлемы для снятия энцефалограмм, программы, препараты. Начинал он в подвале с двумя аспирантами и паяльником, а теперь имел лабораторию, небольшой завод на окраине и контрольный пакет акций, о чём не любил говорить вслух. Деньги его интересовали ровно настолько, насколько на них можно было купить оборудование. Даже несчастье двухмесячной давности его не сломило. В голове у него нашли неоперабельную опухоль, и лишь он один знал, откуда она взялась.

За соседним столиком двое мужиков спорили, что будет после «последнего прокола».

— Да ничего не будет, — уверенно говорил один, в кепке. — Посветит и перестанет. Сколько раз уже светило, и что? Я вон в прошлый раз как раз в бане был. Посветило, и всё. Даже веник не завял.

— А интервал? — возражал второй. — Был сорок семь дней, стал полтора часа. Это ж не просто так.

— А зарплата была сорок семь тысяч, стала двадцать. Тоже не просто так. Живём же.

Иван хотел было вмешаться и объяснить им, что такое экспоненциальное сжатие, но посмотрел в рюмку и передумал. Рюмка, в отличие от мужиков, была с ним полностью согласна.

Два месяца назад.

Проходя мимо установки прокола, которая питала энергией всю лабораторию и завод, он по привычке засмотрелся на свечение. Выглядела установка неказисто: серый металлический шкаф размером с двухкамерный холодильник, пучок кабелей, пульт с десятком лампочек и жёлтая разметка на полу, отмечавшая границу поля. За разметкой начиналось то самое «пятое измерение», а на вид ничего особенного, обычный бетонный пол, только воздух над ним раз в пару часов наливался мягким белым светом.

Уже не первый год Ивану не давала покоя мысль, откуда оно берётся, и он начал ставить опыты. Сам. Никого не привлекая. Сначала он клал в поле всё, что попадалось под руку: фотобумагу, магниты, счётчик Гейгера, кусок хлеба, горшок с кактусом, которого лаборантки звали Эдуардом. Фотобумага не засветилась, магниты не размагнитились, счётчик молчал, хлеб засох в положенный срок, а Эдуард продолжал расти с тем же равнодушием, с каким рос до опытов. Иван ставил камеры, датчики температуры и давления, однажды даже притащил старый ламповый радиоприёмник в надежде, что тот поймает что-нибудь потустороннее. Приёмник поймал «Маяк». Все опыты проваливались: свечение просто не реагировало ни на что материальное.

И как-то раз в голову ему закралась мыслишка, совершенно абсурдная и ничем не обоснованная, но чем чёрт не шутит. Ведь и пятого измерения как такового быть не должно. Современная наука приняла его как факт, так и не сформулировав толком, с чем столкнулось человечество.

— А что, если наши мысли приходят из того же «пятого» измерения? — подумал учёный. — Они точно так же существуют, но ни потрогать, ни уловить, ни описать, как они появляются, нельзя. Хотя мозговую активность мы улавливаем: это слабое излучение коры. И поле прокола во время свечения тоже излучает. Только мозг излучает в узком диапазоне длин волн, а свечение занимает диапазон гораздо шире. Они пересекаются процентов на три-пять... ВОТ ОНО! Вот почему мы не замечаем поле, а оно не замечает нас! Две радиостанции на соседних частотах: одна другой не мешает, пока кто-нибудь не покрутит ручку. Значит, надо всего лишь расширить пересечение. Срочно всё проверить, пока не забыл...

И Иван побежал за оборудованием.

Оборудования у него, слава богу, хватало: собственная фирма делала лучшие в стране шлемы для энцефалограмм. Иван притащил три штуки, ноутбук, два анализатора спектра и раскладной стул, на котором собирался сидеть в поле, пока не надоест. Увлёкшись, он не заметил, как прошли сутки. Десятки опытов, сотни датчиков, тысячи потраченных минут. Он сидел в поле во время свечения и вне его, думал о высоком и о низком, решал в уме уравнения, вспоминал первую любовь и пытался ни о чём не думать, что оказалось труднее всего. Шлем исправно рисовал кривые, кривые исправно показывали обычные три-пять процентов пересечения. И никакого результата. «Всё, последний опыт, и спать, — решил он. — Не хватало ещё свалиться тут без сознания!» Последний опыт тоже не удался.

Иван спал в комнате рядом с установкой на не очень удобном диване. Диван этот достался лаборатории от прежних хозяев здания и обладал характером: одна пружина в нём всегда упиралась спящему точно под левую лопатку, куда бы тот ни лёг. Проснувшись через пять часов, Иван чуть не закричал «Эврика!». Ему приснился друг детства Толян, который, изрядно приняв на грудь, втолковывал ему что-то о смысле жизни. Иван попытался отправить его домой или куда-нибудь подальше, а Толян глубокомысленно заявил: «Да, Вано, ты прав, сегодня мы с тобой не на одной волне... Может, по пивку?»

— Как же я сразу не догадался: «не на одной волне»! — корил себя Иван. — Для успеха нужен резонанс, а для него нужно изменённое состояние сознания. Как его достичь? Ни йогой, ни медитациями я не владею. Медитировать я пробовал один раз, на третьей минуте начал составлять список покупок. Остаются препараты, воздействующие на мозг. А я, совершенно случайно, один из лучших нейробиологов России и владею контрольным пакетом акций завода, который такие препараты выпускает. — Он ехидно улыбнулся собственным мыслям. — Составим список и продолжим опыты.

В список вошло больше десятка лекарств, от обезболивающих и успокоительных до препаратов противоположного действия. Иван принимал их по одному, строго в терапевтических дозах, записывал время, давление и пульс, садился в поле и ждал свечения. После успокоительного он чуть не уснул на раскладном стуле. После бодрящего три часа подряд ходил вокруг установки и разговаривал с Эдуардом. Ни один препарат не дал резонанса. Кривые на мониторе даже не шелохнулись, как будто им было глубоко безразлично, что Иван в себя вливает.

Остался последний, ещё находившийся на стадии тестирования. Он усиливал передачу сигналов между нейронами: у испытуемых резко снижался болевой порог (укол иглой вызывал чуть ли не шок), обострялся слух, глаза различали заметно больше цветов, а диапазон зрения слегка расширялся, захватывая немного инфракрасного и немного ультрафиолета. Один из добровольцев потом рассказывал, что видел, как светятся следы от пальцев на стекле. Принимать препарат было опасно: противопоказания и побочные эффекты ещё не выявили. А для успеха Ивану требовалась доза вчетверо больше той, что получали испытуемые. После такой дозы мыши (если пересчитать мышиную дозу на человеческую) вели себя уже совсем неадекватно: часами сидели неподвижно и смотрели в одну точку, будто что-то там видели.

Иван долго смотрел на ампулу. Внутренний голос, подозрительно похожий на голос его научного руководителя, перечислял всё, что может пойти не так. Список получался длинный и неприятный. Другой голос, попроще и посмелее, говорил, что если сейчас не попробовать, то он так и будет всю жизнь класть в поле хлеб и кактусы. Победил второй, как это обычно и бывает у русского человека. Положившись на авось, Иван решился.

До следующего свечения оставалась сорок одна минута. Он включил аппаратуру, которая запишет весь эксперимент, надел шлем с датчиками, переступил жёлтую линию и ввёл препарат в вену.

Иван сидел на полу и не мог пошевелиться. Каждое движение, да что там, одна мысль о движении причиняла невыносимую боль. Звук собственного дыхания резал уши, как скрежет металла по стеклу. Лампы под потолком горели так ярко, что глаза пришлось закрыть, но и сквозь веки пробивался какой-то цветной шум, будто кто-то включил внутри головы испорченный телевизор. Через пару минут, а может, часов (время потерялось совсем), боль отступила, и на её место пришла пустота. Абсолютная. Сначала Иван пытался ей сопротивляться, но не смог, и пустота заполнила его целиком. Он почувствовал себя пустой бутылкой с закрытым горлышком. Чтобы наполниться хоть чем-нибудь, надо было открыть горлышко. Но как? Так он и сидел, ничего не видя и не слыша, и пытался сорвать с себя крышку. Безуспешно.

Сначала появилась лёгкая вибрация. Потом стало чуть светлее, а вскоре мягкий белый свет заполнил всё вокруг.

«Сияние! — подумал Иван. — Неужели я снова могу думать? Почему я не вижу ничего, кроме сияния? И что это за тёмное пятно?» Приглядевшись, он различил в пятне человеческий силуэт. Силуэт сидел на полу в нелепой позе, со шлемом на голове, и у него была расстёгнута пуговица на рубашке, та самая, которая всё время расстёгивалась у Ивана. «Батюшки, да это же я! Я вижу себя со стороны. Ну и дела. Неужели передозировка и смерть? Тогда где обещанный тоннель или, на худой конец, ангелы с чертями? Нет, так дело не пойдёт. Или давайте мне потустороннюю нечисть, или умирать я отказываюсь. Фигушки вам! Скучно тут у вас...»

С такими примерно мыслями Иван летал по сиянию. Летал, впрочем, громко сказано: он просто был то тут, то там, без всякого перемещения, как бывает во сне, когда сначала ты на кухне, а потом сразу на вокзале. Покинуть сияние почему-то не получалось. Стоило подумать о двери лаборатории, как он оказывался рядом с ней, но дверь была не дверью, а светлым пятном в светлом, и выйти в неё было так же невозможно, как выйти из нарисованной комнаты.

«Стоп. Неужели случилось? Неужели резонанс? Спокойно, Ваня, без скоропалительных выводов, ты же учёный. А учёному нужен анализ. Что мы имеем? Во-первых, тело, предположительно моё, точнее не разобрать, всё расплывчато. Во-вторых, кого-то, кто за этим телом наблюдает, предположительно призрака, предположительно моего. В-третьих, я помирать совсем не хочу, мне страшно, и вообще я хочу к маме! Выпустите меня отсюда! Ну пожалуйста!»

Паника прошла так же внезапно, как началась.

«Фу... так и психом остаться можно. Нужно срочно чем-то себя занять. Где-то тут была установка. Поглядим на неё».

Но установки Иван не увидел. Не было ни серого шкафа, ни пульта с лампочками, ни жёлтой линии на полу. Там, где всё это стояло, чернела только точка прокола. Маленькая, меньше булавочной головки, и при этом такая чёрная, что всё остальное рядом с ней казалось бледным и ненастоящим. Иван посмотрел на неё и уже не смог отвести взгляд. Точка медленно втягивала сияние в себя, как воронка в ванной втягивает воду, и Ивана с силой тянуло следом, а противопоставить этой силе он ничего не мог. Ему даже показалось, что там, за точкой, что-то есть:не свет и не темнота, а какой-то далёкий гул, как от большого города ночью.

С этого момента им овладел страх. Не тот, что испытываешь в кинотеатре на очередном ужастике, и не тот, что догоняет тебя в тёмном переулке, когда за спиной слышатся шаги, а СТРАХ. Настоящий, первородный, животный, который сковывает сознание и сводит с ума.

Сколько это длилось и чем закончилось, Иван не помнил. Очнулся он на полу с дикой головной болью. Шлем съехал набок, провод от датчика обмотался вокруг шеи, а рядом валялся раскладной стул, который он, видимо, опрокинул. Встал Иван не с первого раза. Кактус Эдуард смотрел на него с подоконника с прежним равнодушием, и почему-то именно это равнодушие показалось ему самым обнадёживающим зрелищем на свете. Кое-как Иван добрёл до своего «любимого» диванчика, лёг прямо на коварную пружину и провалился в сон, где не было ни мягкого белого сияния, ни страшной неизвестности в чёрной точке.

Глава 2

Да, такой эксперимент не забыть никогда. Тем более что на второй такой же Иван больше не решился. Даже спустя два месяца при одной мысли о повторении у него начинали дрожать руки и подгибаться колени. Стоило ему увидеть в новостях белое свечение какой-нибудь установки, как в животе что-то сжималось в холодный комок, а перед глазами вставала та самая чёрная точка. И всё же он считал эксперимент удачным.

Проснувшись тогда, он почувствовал жуткий голод. Страшно хотелось сладкого, но с этим можно было потерпеть: главное, эксперимент. Резво вскочив с «любимого» диванчика, Иван чуть не оставил на полу отпечаток лица. Ноги подкосились, и лишь схватившись за подлокотник, он удержал равновесие. Голова кружилась так, будто он сутки катался на карусели, а во рту стоял привкус меди. Мелкими перебежками добравшись до оборудования и стараясь не смотреть на установку (у-у-у, дьявольская машина, сколько ж ты мне кровушки попортила!), он приступил к разбору полётов.

По дороге он всё-таки заглянул в ящик стола лаборантки Светочки и нашёл там пачку пряников. Пряники были каменные, явно доисторические, но в ту минуту показались Ивану вкуснее всего, что он ел в жизни. Он сгрыз два, мысленно пообещал Светочке купить новые и уселся перед монитором.

— Так, что мы имеем? Тут пусто, тут как всегда ничего... А это что? — Иван не поверил глазам и пробежался по отчёту ещё раз. — Не может быть!

Диаграмма показывала, насколько спектр его мозга совпадал со спектром поля. До приёма препарата кривая колебалась в районе четырёх-пяти процентов. Через минуту после приёма поднялась до восьми и держалась на этой отметке все сорок минут до сияния. А за мгновение до сияния взлетела до ста процентов, чтобы тут же рухнуть вниз.

Иван смотрел на этот пик, как смотрят на выигрышный лотерейный билет: страшно моргнуть, вдруг исчезнет. Сто процентов. Полное совпадение. Мозг и поле на какой-то миг зазвучали в один голос, как два камертона. Получалось, что всё, над чем смеялись «мировые светила», правда. Он прокрутил запись ещё раз, проверил калибровку, проверил датчики, проверил даже, не сбилось ли время на ноутбуке. Всё было честно.

— Всё-таки резонанс, — подумал Иван и отключился.

Очнулся он в больнице, под капельницей, с сильным истощением организма. Нашла его та самая Светочка, пришедшая утром на работу. Как она потом рассказывала, профессор лежал лицом на клавиатуре, а на мониторе от этого набралось полстраницы буквы «ж». Скорую она вызвала быстро, а вот пряники, говорят, оплакивала долго.

В больнице Иван провёл неделю. Капельницы, анализы, уколы, врачи с озабоченными лицами. Самым озабоченным лицом обладал невролог Гаврилов, пожилой и основательный, похожий на старого моржа в белом халате. Он приходил каждое утро, светил Ивану фонариком в глаза, стучал молоточком по коленям и задавал один и тот же вопрос:

— Ну-с, молодой человек, что же вы такое с собой сделали?

— Переутомился, — честно отвечал Иван. Это была правда, только очень неполная.

Тогда и начались головные боли. Сначала редкие, потом всё чаще. Поначалу Иван отшучивался: раз голова болит, значит, мозг растёт, а учёным это только на пользу. Гаврилов шутку не оценил и отправил его на томограмму.

Снимки Иван разглядывал сам, долго, с профессиональным интересом, будто речь шла не о его собственной голове. Образование сидело глубоко, в самом центре, там, где сходятся пути, по которым бегают сигналы между полушариями. Небольшое, с горошину. Странной формы: не шарик, как положено приличной опухоли, а что-то вроде туго затянутого узелка, от которого во все стороны разбегались тонкие светлые ниточки. Таких снимков Иван не видел ни в одном учебнике.

— Неоперабельно, — сказал Гаврилов, глядя не на Ивана, а куда-то в окно. — Место такое. Туда не подлезешь, не задев всего остального. Будем наблюдать.

— Сколько? — спросил Иван.

— Что сколько?

— Сколько наблюдать.

Гаврилов помолчал, пожевал губами и сказал то, что говорят все врачи, когда не знают ответа:

— Посмотрим.

Дома Иван первым делом открыл ноутбук и ещё раз посмотрел на запись эксперимента. Пик никуда не делся. Он подумал и сделал то, чего раньше никогда не делал: не стал никому показывать. Ни аспирантам, ни Гаврилову, ни, тем более, «мировому сообществу». Отчёт он переписал на закрытый сервер фирмы, в отдельную папку с длинным и бессмысленным названием, поставил пароль, который знал только сам, а с ноутбука всё стёр. «Пусть полежит, — решил он. — Сначала сам пойму, что это было. А то опять спросят про табуретку».

Почему-то ему всё время вспоминался снимок. Узелок с ниточками. Иван был нейробиологом и прекрасно знал, как выглядят опухоли. Эта на опухоль была похожа так же, как Эдуард на ёлку: вроде и колючий, и зелёный, а всё-таки не то. Но учёный в нём твёрдо сказал, что выводы делать рано, и Иван послушался. Учёного в себе он уважал, хотя и не всегда любил.

Не унывал Иван и тогда, когда врачи нашли опухоль. Он вернулся на работу, отменил все опыты, раздал аспирантам темы попроще и стал жить как жил, только к установке больше не подходил. Головные боли он терпел, как терпят плохую погоду. А сегодня вот расклеился: сидел в баре один за столиком и опрокидывал рюмку за рюмкой. С горла он был уже рад хлебать, да воспитание не позволяет, а интеллигентская натура противится...

— Профессор, — сказал наконец Семёныч, забирая у него пустой графинчик. — Шёл бы ты домой. До этого их прокола три с половиной часа осталось. Мало ли что. Конец света лучше встречать в тапочках.

— Конца света не будет, — мрачно сказал Иван. — Будет что-нибудь похуже.

— Это что же хуже конца света?

— Начало чего-нибудь нового.

Семёныч подумал, почесал затылок и решил, что профессору точно хватит. Мужики за соседним столиком к тому времени уже разошлись, телевизор показывал всё ту же площадь, только людей на ней стало больше, а фольги на головах меньше. Иван расплатился, оставил на чай больше обычного (сам не понял почему, просто показалось правильным) и вышел на улицу.

Вечер был тёплый и тихий. Фонари горели ровно, как горели уже десять лет, с тех пор как свет стал бесплатным и никто больше не выключал их даже днём. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка. Город жил своей жизнью и ни о каких проколах не думал.

Головная боль накрыла его уже по дороге домой. Она пришла, как всегда, без предупреждения: сначала тупо заныло в затылке, потом в висках застучали молотки, а потом весь мир сузился до узкого коридора, по краям которого плясали белые искры. И вовремя подвернулся столб. Иван обнял это чудо архитектурной мысли, постоял немного и немного оклемался. Столб был холодный, шершавый и надёжный. Мимо прошла женщина с собакой. Собака посмотрела на Ивана с пониманием, женщина без.

Хорошо, что идти оставалось всего пару десятков метров. Кое-как открыв дверь ключом (попал он с третьего раза, причём два первых раза в соседнюю замочную скважину, которой на двери не было), он ввалился в квартиру. Обезболивающее пить было бесполезно: не помогало ничто. Иван перепробовал за эти два месяца всё, что было в аптеке, и кое-что из того, чего в аптеке не было. Оставалось пережидать боль и мечтать о спасительном сне, который принесёт блаженство и беспамятство...

• • •

Толяну было плохо. Вчерашние посиделки закончились мордобоем, и, посмотрев на своё отражение в зеркале, он решил, что мордобой закончился явно не в его пользу. Губы разбиты, нос приплюснут, оба глаза почти скрылись под чернотой фингалов, а сверху ещё и шишка на лбу. Явный перебор!

Как всё началось, Толян помнил смутно. Сидели в гараже у Витька, отмечали что-то важное, то ли день рождения, то ли последний прокол, то ли просто пятницу. Потом пришли какие-то незнакомые ребята из соседнего кооператива и заявили, что пятнице конец и света скоро тоже. Толян с этим не согласился, причём, как ему казалось, в очень вежливой форме. Дальнейшее покрывал туман. Судя по костяшкам, вежливость была взаимной.