Сияние

Пора завязывать бухать. Мысль верная, но опохмелиться всё равно надо, хотя бы для анестезии. Толян открыл холодильник, достал бутылку пива и сделал «небольшой», с полбутылки, глоточек. Жизнь тут же показалась не такой уж плохой штукой, но с алкоголем пора было завязывать. Он плюхнулся на диван, привычно включил новости и так же привычно задремал под монотонный голос диктора...

Этажом выше баба Клава пекла пироги. Сегодня должна была прийти дочь Алла с внучком Васюткой, а Васютка обожает бабушкины пироги со сладким вареньем. Варенье было своё, вишнёвое, с дачи, сваренное ещё в июле по рецепту бабы Клавиной мамы, а та, в свою очередь, получила его от своей. Рецепт этот баба Клава никому не открывала, даже Алле, говорила: «Помру, в тетрадке найдёшь». Тетрадку, впрочем, никто никогда не видел.

Всё почти готово. Последняя партия испеклась и легла к остальным, оставалось домыть посуду и немного отдохнуть. Пирогов вышло столько, что хватило бы на роту солдат, но баба Клава считала, что пирогов много не бывает: бывает мало гостей. Вот и последняя тарелка вымыта и убрана на место. Теперь можно присесть в любимое кресло-качалку (его сделал покойный муж Пётр Иванович, специально для любимой жены, и за тридцать лет оно ни разу не скрипнуло) и посмотреть телевизор. Скоро начнётся любимое ток-шоу, а пока новости. В новостях опять показывали Шри-Ланку, и баба Клава неодобрительно поджала губы. «Всё колупают и колупают, — подумала она. — Нет бы оставить в покое, что работает. Петя бы им сказал». Что именно сказал бы Петя, она уточнять не стала даже мысленно. «Ой, уморилась, аж глаза слипаются. Подремлю-ка я чуток. Звонок у меня громкий, медведя из берлоги поднимет!» Так баба Клава и уснула, медленно покачиваясь в кресле...

Тем временем в семнадцатой квартире шли полноценные разборки. Жена Елена в очередной раз подозревала мужа Аркадия в измене. На этот раз поводом послужил телефон: Аркадию в половине двенадцатого ночи вчера пришло сообщение «Ну что, завтра в силе?». Аркадий клялся, что это с работы, насчёт инвентаризации. Елена отвечала, что инвентаризацию в половине двенадцатого ночи проводят только с определёнными целями и с определёнными людьми.

— Это Михалыч! — кричал Аркадий. — Михалыч, кладовщик! Ему шестьдесят лет, у него грыжа и трое внуков!

— Тогда почему он пишет «ну что»? — кричала в ответ Елена. — Кладовщики так не пишут! Кладовщики пишут по делу!

Крики и маты разносились далеко за пределы квартиры. Любопытная соседка Жанна из восемнадцатой прилипла ухом к стенке, не желая пропустить ни слова. К её великому разочарованию, ссора быстро утихла, и по громко хлопнувшей двери можно было с большой долей уверенности сказать, что супруги разошлись по разным комнатам. Судя по скрипу, Аркадий отправился на диван в гостиную, где проводил уже третью ночь за месяц.

«Ну ничего, — подумала Жанна, — посмотрим телек, там тоже много интересного». Но по телевизору шли одни новости. Большинство каналов вообще показывали заставку, как при профилактике, а на остальных говорили про одно и то же. Жанна не любила политику, новости и прочую «дребедень», которая «ну совсем не нужна такой стильной девушке, как я». Поэтому она включила музыку, устроилась на кровати поудобнее и принялась листать последний выпуск самого модного, по её мнению, журнала о светской жизни. Журнал обещал рассказать, что будут носить этой осенью, с кем развелась одна известная певица и как выглядеть на десять лет моложе за пятнадцать минут. До пятнадцати минут Жанна не дотерпела. Заснула, сама не заметив как, лицом прямо в разворот с осенней коллекцией...

Иван Прошков, живущий в соседнем подъезде, мучился головной болью уже третий час. Он лежал в темноте на диване, не раздеваясь, и считал удары пульса в висках. На сотом сбился, начал снова. Телевизор бормотал что-то про обратный отсчёт, но Иван его не слушал. Конец сегодняшних пыток он встретил с облегчением и с огромной радостью погрузился в призрачную дрёму, а затем и в полноценный сон...

• • •

Последний прокол действительно стал последним.

Включение установки показывали в прямом эфире на всех каналах мира. Огромный ангар на окраине Коломбо, белые халаты, флаги двух десятков стран, улыбающиеся чиновники в первом ряду и большой экран с обратным отсчётом. Комментатор федерального канала то и дело повторял слова «историческое событие» и «новая эра», будто боялся, что зрители забудут. Зрителей было много: в тот вечер, говорят, у телевизоров сидело больше людей, чем на любом чемпионате мира по футболу. Смотрели, правда, далеко не все: в нашем городе, например, был уже поздний вечер, и большинство, как баба Клава, Толян или Жанна, уснули ещё до начала трансляции.

На экране пошли последние секунды. Десять. Девять. Кто-то в зале перекрестился, кто-то достал телефон, чтобы снять историю на память. Три. Два. Один.

Как только установку запустили, появилось сияние. Белое, мягкое, привычное, такое же, как тысячи раз до этого на всех станциях мира. Но, добравшись до своих законных четырёх метров вокруг прокола, оно не остановилось. Люди, работавшие внутри, ничего даже не заметили: они сразу уснули. Камера ещё успела показать, как оседают в креслах операторы, как падает из рук телефон у какого-то иностранного министра, и картинка застыла.

А вот распространение сияния показывали по всем телеканалам мира. Из космоса было видно, как по всей Земле загораются растущие белые точки: сначала одна, в Индийском океане, потом сотни, тысячи, на каждой станции, в каждом городе. Точки превращались в мячики, мячики сливались друг с другом, и за считаные секунды планета целиком засветилась нежным белым цветом. Это наблюдали космонавты на МКС, и они же стали последними, кого сияние застигло. Так вся Земля погрузилась в «спячку».

Уснули все. Уснули дикторы в студиях и диспетчеры в аэропортах, уснули дежурные врачи и ночные сторожа, уснули кошки на подоконниках и собаки в будках. Самолёты, к счастью, давно летали на автопилотах, которым поле прокола было не указ, а поезда сами притормаживали, не дождавшись ответа от машиниста. Мир замер, как в сказке про спящую красавицу, только без красавицы и без принца.

А сияние пошло дальше по вселенной (не светом, разумеется, свет так не умеет), удваиваясь каждую секунду. По последним данным, вселенная в поперечнике составляет 156 миллиардов световых лет, и меньше чем за две минуты сияние заполнило её всю...

Пробуждение было тяжёлым: по мозгам будто били кувалдой.

Глава 3

Толян решил, что допился. Мысль была первой и, как ни странно, самой здравой. Голова гудела так, словно пока он спал, в ней шёл капитальный ремонт, а прорабом выступал человек без эмоций и с отличной дикцией. Прораб как раз закончил фразу:

«Интервал закрыт. Канал открыт. Не делайте новых дверей».

— Каких ещё дверей? — хрипло спросил Толян у потолка. — У меня одна, и та дерматином обита.

Потолок промолчал. Голос тоже. Голос оказался вежливым, а к вежливому обращению Толян, человек в целом мордобойный, не привык и насторожился сильнее, чем если бы его обругали.

Пиво на журнальном столике стояло там, где он его оставил, на половине бутылки. Толян потянулся к бутылке по традиции, чтобы она спасла положение, и в тот момент, когда пальцы коснулись стекла, пиво мигнуло изнутри белым, как лампочка в холодильнике. Один раз. И всё.

Толян посмотрел на бутылку. Бутылка не посмотрела на Толяна, но, по-видимому, имела своё мнение.

— Пора завязывать, — сказал он и отодвинул её на край стола, как отодвигают собеседника, ставшего не слишком интересным.

Телевизор работал. Диктор был белее студийных декораций и читал по бумажке, спотыкаясь на каждом втором слове: проснулись все, по всему миру, причины выясняются, просим сохранять спокойствие. Спокойствия в его голосе не наблюдалось. Зато стало понятно главное: голос слышал не один Толян. Коллективный бред он считал вполне приемлемой альтернативой индивидуальному, и ему стало почти хорошо.

Почти. Потому что тишина в квартире была какая-то неправильная. Холодильник гудел, часы на стене тикали, за окном проехала машина, всё как обычно. А под всем этим, глубже, чем слух, шёл ровный тихий фон, будто где-то очень далеко работал огромный трансформатор. Толян потряс головой. Фон не вытряхнулся.

— Ладно, — сказал он сам себе. — Разберёмся.

На телефоне висело одиннадцать пропущенных. Девять от Витька, хозяина гаража, одно от мамы и одно с незнакомого номера. Толян перезвонил маме, выслушал, что она спала, что все спали, что кошка Муська тоже спала, хотя кошке, вообще-то, положено, и что голос в голове был «как у того артиста, ну, который в сериале врача играл». Толян пообещал заехать в выходные, положил трубку и задумался. У мамы, значит, артист. У него прораб. Интересное кино.

Разбираться Толян привык по-соседски. Он натянул треники, сунул ноги в шлёпанцы, посмотрел в зеркало, вздрогнул и пошёл на лестницу.

• • •

Баба Клава проснулась в кресле-качалке и первым делом сказала:

— Петя, ты, что ли?

Покойный муж и при жизни любил вставить замечание в самый неподходящий момент, но говорил он с выражением, а этот голос был гладкий, как новая клеёнка. Баба Клава решила, что за годы на небесах Петя наконец-то выучился культурно выражаться. Подумала и добавила вслух, на всякий случай:

— Двери ему, видишь ли, не делай. А кто тебя просил в восемьдесят девятом балкон застеклять? Сам и застеклил, никто не делал.

Звонок в дверь, громкий, как и было обещано, поднял бы медведя из берлоги. Баба Клава встала, по дороге включила чайник (пироги пирогами, а чай по расписанию) и открыла. На пороге стояли дочь Алла, серая, как мокрый асфальт, и внучок Васютка, розовый и бодрый, будто ему вручили приз.

— Мам, мы проспали, — сказала Алла. — Мы все проспали. Весь город. Я в такси уснула, представляешь? Водитель тоже. Хорошо, на светофоре стояли. Проснулись, а он мне говорит: «Девушка, вы слышали?» А я говорю: «Слышала».

— Бабуль, — перебил Васютка, — а у меня в голове дядя сказал: «интервал закрыт». Это что, мультик?

— Это погода, Васенька, — не растерялась баба Клава. — Проходите, пирогов на роту напекла.

На кухне щёлкнул чайник, и в его прозрачном боку на долю секунды вспыхнуло белое, как от фотоаппарата. Баба Клава вытерла руки о фартук, посмотрела на чайник долгим взглядом, каким смотрят на соседа, внезапно заговорившего цитатами, и налила себе чаю. Чай был нормальный. Это успокоило её больше всего.

— Мам, ты видела? — шёпотом спросила Алла. — Он светился.

— Видела. Старый он, вот и светится. Я в нём тридцать лет кипяток грею. Ты бы тоже засветилась.

Алла хотела возразить, но в рот ей уже засунули пирог, и спорить стало технически невозможно. Васютка с пирогом в каждой руке отправился смотреть телевизор, а баба Клава села напротив дочери и долго смотрела в окно. В окне ничего особенного не было: двор, качели, чья-то машина. Но лицо у неё было такое, будто она к чему-то прислушивается и пока не может разобрать слов.

— Знаешь, Алка, — сказала она наконец, — сон мне снился. Будто стою я на вокзале, а поезда всё идут и идут, и все мимо. И в каждом окне кто-то машет. Я машу в ответ, а кому машу, не знаю.

— Мам, это нервы.

— Нервы, — согласилась баба Клава. — Ешь пирог.

В дверь снова позвонили, на этот раз деликатно, два раза, как звонят те, кто знает, что их всё равно пустят. На пороге стоял Толян в трениках и шлёпанцах, с лицом, которое лучше было не описывать.

— Тёть Клав, вы живая?

— Живее тебя, — сказала баба Клава, оглядев его фингалы. — Ох ты ж, батюшки. Это тебя тоже голосом?

— Это меня до голоса. Тёть Клав, вы голос слышали?

— Слышала. Петя мой это. Культурный стал.

Толян посмотрел на неё с большим уважением, но спорить не стал. Он вообще с бабой Клавой никогда не спорил, с тех пор как в восьмом классе она отходила его полотенцем за разбитое окно в подъезде. Справедливо, кстати, отходила.

— А у вас ничего не... ну... не светилось?

Баба Клава помолчала. Ровно на секунду дольше, чем нужно.

— Чайник, — сказала она. — Один раз. На, возьми пирог. И зайди к Ване, из соседнего подъезда. Глаза у него в последнее время нехорошие. Завтра я ему ещё напеку, ты отнесёшь.

• • •

В семнадцатой квартире утро (если это можно назвать утром) наступило по-человечески, то есть с воплем. Аркадий проснулся на диване в гостиной, куда его накануне сослали на неопределённый срок, и выскочил в коридор.

— Лена! У меня в голове голос!

— У всех голос, — донёсся из спальни сухой ответ Елены. — А ты что думал, совесть?

— Он говорил с акцентом! Слова русские, а выговор такой, будто их по самоучителю учили. Женский. «Закрыт», «открыт», «канал»...

Тишина в спальне изменила качество. Так затихают перед грозой.

— Женский, — повторила Елена, появляясь в дверях. — С акцентом. И как её зовут?

— Кого?

— Интервал Каналовну! — Елена всплеснула руками. — Закрыт, открыт! Очень удобно, имя сразу с графиком работы!

— Лен, ну при чём тут...

— А двери? «Не делайте новых дверей»! Ты ей что, ключи пообещал?

Аркадий открыл рот, но обнаружил, что возразить на такое физически нечем.

— Лена, — сказал он наконец очень тихо, — а у тебя какой был голос?

Елена запнулась.

— Обычный. Никакой. Как диктор.

— А у меня женский. С акцентом. Понимаешь? Нам сказали одно и то же, а голоса разные.

Елена посмотрела на мужа. Обычно в таких случаях она смотрела на него как на преступника, пойманного с поличным. Сейчас во взгляде было что-то другое, похожее на испуг, и от этого Аркадию стало не по себе гораздо сильнее, чем от любого скандала.

— Ну и что, — сказала она, но уже без прежнего напора. — Значит, у тебя в голове бабы. Я всегда знала.

И ушла на кухню ставить чайник. Чайник, к счастью, не светился. Аркадий проверял, стоя в дверях.

В восемнадцатой квартире Жанна прилипла ухом к обоям, чтобы не пропустить ни слова, и заодно обнаружила, что проснулась с журналом на лице. Страницы налипли, и на щеке отпечаталась реклама крема от морщин, что Жанна восприняла как личное оскорбление. Голос в голове ей, впрочем, понравился: чёткая дикция, ни одного лишнего слова, прямо ведущий дорогой рекламы. Беспокоила её тушь.

Она потянулась за зеркалом и задела журнал. Тот соскользнул и раскрылся на странице, которую Жанна, готова была поклясться, листала перед сном. Гороскоп. Весы. Как все стильные девушки, Жанна не верила в гороскопы и читала их регулярно.

«Сегодня вы услышите важное. Не перебивайте».

Она перечитала, обвела строчку помадой за неимением ручки и решила, что редакция впервые за годы наняла толкового астролога. Потом прочитала гороскоп для Скорпионов (Аркадий был Скорпион, это она знала точно, однажды подглядела в его паспорт, когда тот оставил его на почтовом ящике). «Не оправдывайтесь, вам всё равно не поверят». Жанна ахнула и обвела и это.

На лестнице послышались шаги и шарканье шлёпанцев. Жанна выглянула в глазок: Толян с пирогом в руке стоял у семнадцатой и прислушивался. Жанна приоткрыла дверь.

— Анатолий, — сказала она светским голосом, придерживая халат. — Вы тоже слышали?

— Все слышали, — буркнул Толян. — Ты чего, в помаде вся?

— Это не помада. Это астрология. — Жанна помахала журналом. — Здесь написано, что сегодня я услышу важное. И я услышала. Понимаешь? Они знали.

— Кто знал?

— Редакция!

Толян посмотрел на журнал, на Жанну, на пирог в своей руке и решил, что из всего этого пирог пока самое понятное.

— Ты это, — сказал он, — дверь закрой. Сквозняк.

И пошёл вниз, к выходу, а оттуда в соседний подъезд. Жанна закрыла дверь и долго стояла, прижимая журнал к груди. Потом аккуратно вырвала страницу с гороскопом и положила её в шкатулку, к бабушкиным серёжкам.

• • •

Ивану пробуждение было не в новинку: голова у него болела и до сияния, и после. Но «после» оказалось другого сорта. Знакомых волн не было. Был удар, потом голос, потом просто голова, ватная, как чужая.

«Интервал закрыт. Канал открыт. Не делайте новых дверей».

Иван лежал, глядя в потолок, и сочинял диагнозы. Галлюцинация? Препарат давно вышел из организма, да и принимал он его два месяца назад. Передозировка, как известно, не интересуется, закрыт ли интервал. К тому же слово «интервал» в голове человека, который, как и весь мир, десять лет считал эти интервалы, имело вполне конкретный смысл, и смысл этот Ивану не нравился.

Он встал и подошёл к окну. Во дворе стояли люди. Много людей, гораздо больше, чем обычно бывает во дворе в такое время. Стояли поодиночке и группами, кто в куртке, кто в халате, и почти все смотрели вверх. Небо было обычным, серым, без всякого сияния. Но они всё равно смотрели, как смотрят на дверь, из которой только что кто-то вышел. Фонарь у подъезда мигнул белым, раз, другой, и снова загорелся ровно. Кто-то внизу ахнул.

Телевизор показывал на всех каналах одно и то же.

На экране крутили запись с борта МКС. Камера смотрела в иллюминатор, внизу плыла Земля, и на ней одна за другой загорались белые точки, как окна в городе перед праздником. Точки росли, превращались в мячики, мячики сливались, и вскоре вся планета светилась мягким белым, будто её включили изнутри.

— Земля светится... вся, — говорил по-русски командир экипажа, и в голосе у него было что-то детское. — Нежно так. Ребята, а мне чего-то спа...

Запись не оборвалась. Ещё несколько секунд в эфире стоял ровный шум, и в нём, как диктор подчеркнул, пустив фрагмент снова и помедленнее, прорезался голос, ни мужской, ни женский: «...нить... не рвать...»

— Специалисты связывают это с помехами, — сказал диктор тоном человека, которому велели так сказать.

Помехи так не разговаривают. Помехи не делают паузу между «нить» и «не рвать», как делает её тот, кто обращается к кому-то конкретному. Хуже того, голос говорил не в микрофон. Он говорил как будто в голове у микрофона.

Потом показали студию. Там сидели трое: седой академик, молодой человек в модных очках, представленный как «эксперт по энергетической безопасности», и женщина из министерства с причёской, которая выдержала бы ураган. Академик говорил о «массовом синхронном нарушении сна под воздействием неизученного фактора». Эксперт говорил, что энергоснабжение не пострадало и это главное. Женщина из министерства говорила, что ситуация под контролем. Про голос не говорил никто, как будто его не было. Иван отметил это с профессиональным интересом: так врачи не говорят пациенту о том, чего сами боятся.

Иван попытался найти в этом научную закономерность, и тут зазвонил телефон.

— Вано, ты живой? — Толян дышал в трубку так, будто добирался пешком. Он, судя по звукам, и добирался: на заднем плане хлопнула подъездная дверь. — Я весь подъезд оббежал. Клава пирогами обложилась, а у Елены с Аркадием такое творится, что слышно на улице. Жанна в помаде ходит, говорит, ей журнал будущее предсказал. Ты голос слышал?

— Слышал.

— Мужик про двери... — Толян помолчал. — Вано, у меня пиво мигнуло.

— Как мигнуло?

— Белым. Один раз. Как в холодильнике.

Иван подумал, что ещё может мигнуть белым, и ничего приятного не придумал.

— Не пей его.

— Я и не пью! Я полторы минуты как завязал. Ты-то как? Голова?

— Как обычно. — Ложь вышла почти честной: обычного не было вовсе. — Я перед этим был в баре, потом стоял со столбом, потом дошёл до дома и отключился. А дальше вот это.

— В баре, на столбе и в отключке, — подытожил Толян. — Ясно. Я у твоего подъезда стою, но к тебе не пойду, у меня вид не для гостей. Завтра зайду. Принесу чего-нибудь, только не пива. Клава пирогов обещала.

— Толян, — вдруг сказал Иван. — А у тебя голос какой был?

— В смысле?

— Ну, голос. Мужской, женский?

Толян задумался. Иван слышал, как он сопит в трубку.

— Мужик, — сказал Толян. — Только знаешь... какой-то он был усталый. Вежливый, а усталый. Как будто сто раз уже это говорил, а его всё не слушают.

Про точку Иван не сказал ни слова. Толян хранил тайны надёжно, но лишь до первой встречной рюмки, а дело было не в этом: Иван сам ещё не понимал, что именно хочет рассказать.

Едва он положил трубку, телефон мигнул снова. Письмо. Адрес — набор букв, тема пустая, текст из одной строчки:

«Вы уже были у точки. Не подходите второй раз без нити. М.»

Иван хмыкнул снисходительно. Розыгрыш, спам или чей-то фокус: мало ли шутников в сети в день, когда весь мир потерял сознание. Он всё-таки нажал «ответить» и написал: «Кто вы?» Подумал, стёр, написал: «Какой нити?» Стёр и это. В конце концов отправил короткое «?», как отправляют в таких случаях все уважающие себя люди. Через секунду пришёл автоматический ответ: адрес не существует.

— Ну конечно, — сказал Иван телефону. — Кто бы сомневался.

Он полежал ещё немного, перебирая слова. «Точка». Чёрная точка, втягивающая сияние, как воронка воду. Про неё он не рассказывал ни Гаврилову, ни Светочке, ни Толяну, ни одной живой душе. «Нить». Тот же голос с МКС, «не рвать». Два совпадения за одно утро. Для учёного это уже не совпадение, а повод завести отдельную тетрадку. Тетрадку Иван заводить не стал, слишком болела голова, но мысленно поставил галочку.

Хмыкнуть он хмыкнул, а телефон на всякий случай положил под подушку, поближе к голове, как кладут ключи, которые не хочется потерять.

Знакомые волны боли так и не вернулись. Иван решил, что радоваться рано, и уснул.

Глава 4

Голова болела иначе.

Иван понял это, не открывая глаз, и по привычке приготовился к худшему. Прежняя боль накатывала волнами, как хороший боксёр, который сначала присматривается, а потом бьёт. Сегодняшняя не накатывала и не отступала. Она ровно присутствовала, как гудение холодильника на кухне: пока не прислушаешься, вроде бы и нет, а прислушался — уже не отвяжешься.

Иван полежал, прислушиваясь к ней, как прислушиваются к новому соседу за стенкой. Сосед вёл себя тихо, и это настораживало больше всего.

Телевизор в комнате так и проработал всю ночь. Диктор, небритый и подозрительно бодрый, сообщал, что ситуация находится под контролем соответствующих служб. Каких именно служб и чему они соответствуют, не уточнялось. Ивану вдруг стало жалко диктора.

Он нашёл телефон под подушкой и перечитал письмо. Оно состояло из одной строчки:

«Вы уже были у точки. Не подходите второй раз без нити. М.»

В первый раз он прочёл это со снисходительным недоумением, с каким читают письма нигерийских принцев. Сегодня недоумение стало плотнее. О точке Иван не рассказывал никому: ни Толяну, ни врачам, ни собственным сотрудникам. Свидетелем эксперимента был только отчёт на закрытом сервере, и открывал этот отчёт лишь сам Иван. Это раз. А два — нить. Ни одна его гипотеза нити не предусматривала. И тот обрывок орбитальной записи, «...нить... не рвать...», тоже был про неё. Совпадение. Хорошее слово для учёного: его всегда произносят с невидимым «пока» на конце.

Спорить с самим собой на голодный желудок Иван не любил, поэтому нашёл в холодильнике полбатона и кефир и, жуя, сформулировал план. План был простой: добыть объективные данные. А получить их, не просясь ни в какой университет, можно было в одном месте, на городской станции поля. Год назад фирма Ивана поставила туда пять комплектов ЭЭГ-шлемов для операторов, «в рамках заботы о персонале», как значилось в договоре. На самом деле заботился Иван о собственной науке: сорок человек, которые каждый день сидят в поле, это готовая диссертация, только некому написать.

В дверь позвонили так, будто дверь была должна звонившему денег.

На площадке стоял Толян. За ночь его фингалы дозрели до благородной синевы с прозеленью. В руках он держал пирог, завёрнутый в полотенце, и откусывал от него, не дожидаясь приглашения войти.

— Вано, ты живой? — спросил он с набитым ртом. — Это тебе. Клава мне под дверь поставила, велела передать. Сказала, у тебя глаза нехорошие. Я говорю: у меня тоже. А она: с обоими разберусь пирогом. Половину я проверил, качество приемлемое.

— Мне нужно на станцию, — сказал Иван.

— Зачем?

— Там мои шлемы.

Толян прожевал и некоторое время смотрел на друга с уважением к чужому безумию.

— Значит, так. Ты был в баре, на столбе и в отключке. Сегодня тебе нужны шлемы. Я правильно улавливаю тенденцию?

— Улавливаешь.

— Тогда я с тобой.

— Зачем?

— Когда ты один, ты думаешь, — рассудительно объяснил Толян. — А когда со мной, ты ругаешься. Для здоровья полезнее.

Против такой аргументации научная мысль была бессильна.

• • •

Маршрутка пришла через сорок минут, хотя обычно ходила через десять. Пассажиры в ней стояли такие тихие, что слышно было, как водитель шуршит сдачей. Никто не разговаривал, никто не смотрел в телефон. Каждый прислушивался к собственной голове, и у большинства прислушивание выходило озабоченным. Иван впервые за два месяца чувствовал себя почти нормальным человеком.