Шпиль на крыше

- Остальное, по-видимому, в меня.

- И что ещё беспокоит, кроме головы?

Олег вспомнил про письмо Dr. Zlo и про лампу, которая горела у него дома без вилки, про чайник, телефон и чёрную линию у окна.

- Больше ничего, - сказал он.

Галина Тимофеевна сняла очки, потёрла переносицу, как делают в конце длинной смены, и достала из ящика электронный тонометр. Она надела Олегу манжету на руку и нажала кнопку. Манжета накачалась, подумала, сдулась, и на экране появилось «120/80».

- Хорошее давление, - сказала Галина Тимофеевна. - Как у космонавта, и пульс шестьдесят. Ещё раз, для порядка.

Манжета накачалась, подумала, сдулась. На экране было «120/80, пульс 60».

- Надо же, - сказала Галина Тимофеевна. - Ну-ка на другую руку.

На другой руке было то же самое. Галина Тимофеевна посмотрела на тонометр с подозрением, сняла манжету с Олега и надела себе.

- У меня сегодня с утра сто пятьдесят было, - сказала она. - Сейчас посмотрим.

Тонометр показал «120/80, пульс 60». Галина Тимофеевна сняла манжету, положила её на стол, на стопку карточек, и нажала кнопку. Манжета на карточках накачалась, подумала и сообщила, что у стопки карточек давление сто двадцать на восемьдесят и пульс шестьдесят.

- Прибор старый, - сказала Галина Тимофеевна.

- Нет, - возразил Олег с неожиданной горячностью. - Прибор не старый. Он врёт, но врёт одинаково, независимо от объекта измерения. Это очень ценное свойство. Если бы он врал по-разному, ничего нельзя было бы сказать, а так ясно, что источник ошибки внешний. Можно я запишу?

Галина Тимофеевна посмотрела на него поверх очков на цепочке так долго, что Олег сам понял, что сказал лишнее. Потом взяла бланк и стала писать.

- Значит, так, - сказала она. - Сотрясение лёгкое, под вопросом. Покой, неделю дома, никаких нагрузок. Никакой работы, никаких экранов, никакой вашей физики. Спать, гулять, есть. Справку даю.

- Неделю? - У Олега пересохло во рту. - Дома?

- Дома.

- А если я буду работать очень тихо?

- Молодой человек, - сказала Галина Тимофеевна. - Вас ударила молния. Посидите неделю дома, потом поговорим. Следующий!

* * *

Справку Олег отнёс в институт, потому что так полагалось. Это была его первая ошибка за день. Заведующий лабораторией Павел Павлович прочитал справку, посмотрел на Олега, на чёрное пятно на полу лаборатории, о котором ему уже рассказали в трёх версиях, и отреагировал быстрее, чем Олег успел придумать возражения.

- Неделя дома, - сказал он. - И не спорь. Ещё не хватало, чтобы тебя тут вторая молния нашла. Отдыхай, Сомов, сходи в кино, съезди к родителям.

- Мне нужно закончить серию экспериментов.

- Через неделю закончишь.

- Мне нужно снять показания...

- Я сниму.

- Вы не знаете, какие.

- Значит, не сниму, - сказал Павел Павлович. - И ничего страшного не случится. Сомов, давай по-хорошему. У меня указание директора, а у директора звонок из профкома. Кто-то профкому рассказал, что в тебя молния попала, а ты наутро на работу пришёл. Ты знаешь, что будет, если профком решит, что ты пострадал на работе?

Олег знал. Профком у них в институте был грозой страшнее любой молнии: если он решал, что сотрудник пострадал на работе, сотрудника отправляли в санаторий, причём в путёвку входили массаж, лечебная физкультура и общение с отдыхающими. Олег представил себе общение с отдыхающими и согласился на неделю дома без возражений.

Но перед уходом он всё-таки попросил пять минут на то, чтобы «собрать личные вещи», и Павел Павлович, махнув рукой, ушёл. Олег запер дверь и повернулся к окну.

Трещина висела на месте. При дневном свете она выглядела ещё чернее, чем ночью, как дыра, прожжённая в фотографии. Олег приложил к стеклу рулетку, не касаясь самой линии, и прикинул на глаз: сантиметров одиннадцать. Вчера было меньше ладони, то есть девять, максимум десять. Значит, она растёт.

Олег достал из кармана пакет с тряпкой Маруси и понюхал. Корица держалась.

- Ты растёшь, - сказал он трещине. - Это плохо, потому что ты растёшь в моей лаборатории, а меня отсюда на неделю выгнали. Но это и хорошо, потому что ты меняешься, а всё, что меняется, можно измерить. Я вернусь.

Трещина, понятное дело, не ответила. Олег записал в журнал: «11:40. Длина около 11 см (на глаз), растёт. Собеседник неразговорчив».

* * *

Домой он не пошёл, а пошёл в кино, как советовал Павел Павлович, и просидел на дневном сеансе полтора часа, ничего не видя. Фильм был про космос. Олег насчитал в нём девятнадцать нарушений законов физики, два из них настолько грубых, что ему захотелось написать режиссёру. После кино он погулял в парке, потому что это советовала Галина Тимофеевна, и обнаружил, что гулять без цели он не умеет: ноги сами вынесли его на Кирпичную, к серому зданию с колоннами и высоким шпилем на крыше.

Он постоял на другой стороне улицы и посмотрел на шпиль. Dr. Zlo писал «не смотрите на крышу», но Олег уже решил, что это шутка про старый громоотвод, а смотреть на шутку можно сколько угодно. Шпиль был тёмный, высокий, и наверху, там, где крепился к нему медный провод, расходился на три коротких зубца. Олег прищурился. Раньше он этих зубцов не замечал, хотя ходил под шпилем шесть лет.

В девять вечера дед Федя вышел на крыльцо проверить, не собирается ли опять гроза, увидел Олега на той стороне улицы и погрозил ему фонариком.

- Андреич! А ну домой! Мне Пал Палыч сказал, что тебе неделю нельзя!

- Я просто гуляю, Фёдор Ильич!

- Гуляй в другую сторону!

Олег послушно перешёл улицу, получил от деда Феди мятный леденец и строгое напутствие, был проведён до угла и отпущен в сторону дома. Дошёл он до следующего угла, свернул во двор и через двадцать минут уже стоял у задней двери института, той, что выходила на хозяйственный двор.

Задняя дверь не запиралась с две тысячи одиннадцатого года, когда старый замок сломался, а новый Борис Семёнович так и не выписал, потому что для этого нужно было распоряжение директора. Распоряжения директора пока не было, потому что пожара тоже пока не было. Олег знал об этом, как знали все аспиранты, которым случалось работать по ночам. Он проскользнул внутрь, поднялся по чёрной лестнице на шестой этаж, открыл лабораторию своим ключом и запер её изнутри на защёлку.

* * *

К двум часам ночи журнал пополнился шестью страницами. Олег выяснил, что трещина не сдвигается, если посветить на неё лампой с любой стороны. Значит, она не была оптическим эффектом. Термометр, поставленный на подоконник, показывал двадцать один градус, а такой же термометр, подвешенный на нитке в пяти сантиметрах от трещины, показывал сорок три. Через десять минут - сорок четыре. Звук был: если приблизить к трещине ухо, слышалось что-то вроде далёкого шума, похожего на шум моря или большого скопления людей, которые все говорят одновременно. Отдельных слов Олег не разобрал.

Оставалась длина. Рулетка давала только прикидку на глаз, а Олегу нужна была точность. Он достал деревянную школьную линейку, ту самую, которую не жалко, и осторожно поднёс её к трещине, параллельно, не касаясь.

- Ещё раз, - сказал он трещине вслух. - Медленно. Если ты оптический эффект, то ты сдвинешься вместе с источником света. Если не сдвинешься, то я тебя запишу. Предупреждаю: мне неважно, кто ты, мне важно, чтобы ты повторялась.

О совете Dr. Zlo не разговаривать с линией Олег вспомнил ровно в тот момент, когда за спиной хлопнула дверь, запертая, как он думал, на защёлку.

- Руки за голову! Охрана!

Олег вздрогнул, обернулся, и линейка у него в пальцах качнулась вперёд. Кончик её ушёл в трещину и пропал. Олег отдёрнул руку. Кончик появился обратно, обугленный и дымящийся, а в следующее мгновение пол лаборатории оказался у Олега прямо перед носом, рука в чьём-то крепком замке, и очки улетели под стол.

- Кто такой? - спросил голос сверху. - Как сюда попал?

Голос был молодой и сердитый. Олег, лёжа щекой на линолеуме, попытался разглядеть его хозяина, увидел только размытый тёмный ботинок, стоящий прямо на выжженном пятне, и понял две вещи. Во-первых, его скрутил не дед Федя. Во-вторых, этот ботинок нужно было срочно убрать.

- Простите, пожалуйста, - сказал Олег очень вежливо. - Вы не могли бы убрать ногу влево? Вы стоите прямо в аномалии.

Ботинок поспешно отступил. Хватка на руке ослабла, но не исчезла.

- В какой ещё аномалии?

- В которой у вас только что рукав задымился. Посмотрите на левый рукав.

Сверху замолчали. Потом хватка отпустила совсем, и Олег сел, моргая. Перед ним стоял парень лет двадцати пяти, коротко стриженый, в чёрной форменной куртке охранника, которая была ему немного мала в плечах. Он хлопал себя по рукаву, откуда поднималась тонкая струйка сладкого дыма.

- Очки под столом, - сказал парень, не глядя на Олега. - Доставай, только медленно. Кто такой?

- Сомов, Олег Андреевич, научный сотрудник этой лаборатории. - Олег нашарил очки и надел их. Мир собрался обратно. - А вы кто? Вас тут вчера не было.

- Ветров, охрана, с сегодняшнего дня. - Парень наконец перестал хлопать по рукаву и посмотрел на Олега тяжёлым, недоверчивым взглядом. - Научный сотрудник, значит. Мне сказали, научный сотрудник этой лаборатории в девять часов ушёл домой с больной головой. Лично дедом Федей проведён до угла.

- Я вернулся.

- Как?

Олег замялся. Выдавать заднюю дверь, которой пользовались три поколения аспирантов, было бы предательством.

- Через обстоятельства, - сказал он.

- Каких ещё обстоятельств?

- Исторически сложившихся. В них замешаны три поколения аспирантов, и я не имею права их выдавать.

Ветров посмотрел на него пристально, а потом неожиданно кивнул.

- Ладно, - сказал он. - Своих не выдают, это понятно.

- Пропуск есть?

Олег показал пропуск. Ветров взял его, рассмотрел с обеих сторон и вернул.

- Пропуск до двадцати одного ноль-ноль, - сказал он. - Сейчас два ноль восемь. Инструкция охраны, пункт... - Он запнулся. - Первый. Посторонних в здании после закрытия быть не должно.

- Я не посторонний, я тут работаю.

- После девяти вы тут посторонний. Собирайтесь, провожу.

- Подождите. - Олег поднялся и встал между охранником и окном, хотя сам не понял, зачем. - Скажите, пожалуйста, а вы её видите?

- Кого?

- Аномалию. Вон там, перед окном, на уровне лица.

Охранник посмотрел туда, куда показывал Олег. Олег внимательно следил за его лицом. Лицо Ветрова не изменилось, но смотрел он не куда-то в окно, на крыши и филармонию, а точно в одну точку в полуметре от стекла.

- Ничего не вижу, - сказал Ветров.

- Вы врёте, - сказал Олег.

- Чего?

- Извините, я неправильно выразился. Вы говорите неправду, - поправился Олег. - Вы смотрите прямо на неё, а не на окно. Когда человек ничего не видит, он смотрит в окно, на дальний план, у него глаза фокусируются на бесконечность. Я сегодня проверил на деде Феде и на Павле Павловиче. А вы смотрите на расстояние около метра. И у вас дымился рукав.

Ветров перевёл взгляд на Олега, и Олег пожалел, что начал этот разговор.

- Ну, допустим, - медленно сказал Ветров. - Допустим, вижу. Что-то вроде марева, как над асфальтом в жару. И что?

- Значит, нас двое! - Олег схватил с табурета журнал и раскрыл на последней странице. - Простите, это очень важно. Дед Федя её не видит совсем, Маруся видит паутину, я - чёрную линию, а вы - марево. Значит, это не галлюцинация, а реальный объект, который разные наблюдатели воспринимают по-разному. Вы не могли бы расписаться как свидетель?

- Где?

- Вот тут, где «Свидетель». Можно просто фамилию.

Ветров посмотрел на журнал. Олег успел заметить, как у него напряглись плечи под тесной курткой. Потом Ветров взял ручку, подумал и вывел: «И. Ветров, охрана». Отдал ручку обратно, но журнал из рук не выпустил и некоторое время держал его так, что Олегу стало не по себе.

- А это что у вас? - спросил Ветров, кивая на исписанные страницы. - Всё про неё?

- Всё, шесть страниц за сегодня.

- Кто ещё это читал?

- Никто, это мой рабочий журнал.

- Хорошо, - сказал Ветров и отпустил журнал. Олег так и не понял, что именно в этом было хорошего.

Трещина зашуршала.

Оба обернулись. Звук был тихий и сухой, похожий на шорох крупы, которую сыплют из пакета. Из чёрной линии, ровно из её середины, тонкой непрерывной струйкой сыпался песок. Жёлтый, мелкий, он падал на подоконник и собирался там в аккуратную горку, похожую на нижнюю половину песочных часов. От горки поднимался тёплый воздух, и снова, ещё сильнее, запахло корицей.

Термометр на нитке рядом с трещиной показывал пятьдесят один.

Олег и охранник стояли и смотрели на песок. Струйка не кончалась.

- Это что? - спросил Ветров.

- Песок, - сказал Олег, не отрывая глаз от подоконника.

- Я вижу, что песок. Откуда?

Олег посмотрел на термометр, на горку, на трещину и на тряпку Маруси в пакете, которая всё ещё пахла пряностями.

- Если судить по температуре, - сказал он, - то с юга. С очень далёкого юга. - Он протянул охраннику журнал и ручку. - Распишитесь, пожалуйста, ещё раз. И если можно, допишите: «Маруся будет ругаться». Она будет, а я хочу, чтобы это тоже было зафиксировано заранее.

Глава 4. Крыша

Научного сотрудника Сомова Игорь выпроводил через главный вход в двадцать минут третьего, и на это ушло больше сил, чем на захват.

Сначала Сомов отказывался уходить без образца. Он хотел насыпать песок с подоконника в пакет, подписать пакет, взвесить, сфотографировать и, кажется, отправить почтой в три разных института. Игорь пакет не разрешил. Тогда Сомов попросил хотя бы спичечный коробок. Игорь не разрешил и коробок. Сомов посмотрел на него как на инквизитора и сказал:

- Вы понимаете, что это первый в истории науки песок, который выпал из пустоты?

- Понимаю, - сказал Игорь. - Поэтому и не разрешаю.

- Это нелогично.

- Это инструкция.

- Какая?

- Охраны, - сказал Игорь, у которого перед глазами стоял пункт пятьдесят восьмой устава: «Всякое вещество неведомого происхождения, найденное в дозоре, оставлять на месте до прибытия старших и не давать прикасаться к нему непосвящённым». Слово «непосвящённым» Сомову знать было не нужно.

- А если я напишу заявление на имя начальника охраны? - не сдавался Сомов. - С просьбой разрешить вынос образца в научных целях?

- Начальник охраны у нас дед Федя.

- Я знаю. Я напишу ему очень вежливо.

- Он подпишет, - согласился Игорь. - Он всё подписывает, если вежливо. Поэтому заявление вы ему напишете утром, а сейчас пойдёте домой.

- Утром Маруся вымоет подоконник.

- Значит, науке не повезло, - сказал Игорь и открыл перед ним дверь на лестницу.

Сомов сдался на лестнице между пятым и четвёртым этажом, но спускался медленно, оглядываясь. У двери он остановился.

- Простите, - сказал он. - Можно последний вопрос?

- Можно.

- Вы ведь не просто охранник?

- Просто, - сказал Игорь.

- Понятно, - сказал Сомов. - Простите, что я вас... что вы меня... Простите за беспокойство. Спокойной ночи.

Он ушёл в темноту, худой, ссутуленный, с толстой тетрадью под мышкой. Игорь закрыл за ним дверь и некоторое время стоял в тёмном холле, слушая, как в будке у входа похрапывает дед Федя.

* * *

У устава был пункт семьдесят седьмой, и Игорь его не любил. Пункт назывался «О приметах лиходея, посягнувшего на тайну» и состоял из пяти подпунктов. Игорю всегда казалось, что их писал человек, который ни разу в жизни не встречал живого лиходея, а составлял описание по рассказам испуганной бабушки.

Тем не менее пункт существовал, и Игорь, сидя на ступеньке в холле, достал книжечку и проверил по нему Сомова.

Подпункт первый: «Скрытен». Сомов попал в запертый институт после закрытия и не сказал как. «Через обстоятельства». Скрытен. Игорь поставил на полях мысленную галочку.

Подпункт второй: «Бодрствует в ночи и в ночи же творит». Два часа ночи, лаборатория, линейка. Галочка.

Подпункт третий: «Владеет знанием, коему не учат открыто». Тут Игорь задумался. Физике учат открыто, в школе, Игорь сам учил её до восьмого класса, пока Сан Саныч не решил, что дальше ему хватит. Но шесть страниц про трещину - этому точно нигде не учат. Ладно, галочка.

Подпункт четвёртый: «Имеет сообщников». В журнале у Сомова стояли подписи свидетелей. Кудрявцев, какая-то В. Сомова с закорючкой и припиской про воскресный обед и теперь вот он сам, И. Ветров. С формальной точки зрения сообщников у Сомова было трое, включая его самого. Игорь поставил галочку и поморщился.

Подпункт пятый: «Речи его дерзки, и взор его дерзок». Игорь вспомнил разговор. Сомов сказал ему «вы врёте» и тут же поправился, извинился и объяснил, что правильнее говорить «вы говорите неправду». За десять минут он извинился семь раз. Игорь посчитал. Взора у Сомова не было вовсе, потому что очки улетели под стол, а без очков он смотрел куда-то в сторону батареи.

Четыре галочки из пяти. По уставу этого хватало, чтобы доложить о подозреваемом.

Игорь закрыл книжечку и представил себе, как докладывает Совету: «Подозреваемый скрытен, бодрствует в ночи, владеет знанием и имеет сообщников. Сообщники - сторож, сестра, которая расписывается в журнале закорючкой, и я. Подозреваемый просил меня расписаться, что я видел его преступление, и дважды извинился за то, что я его скрутил». Беляев приедет на двух грузовиках, и на всякий случай отправят всех сажать кабачки.

Нет. Заговорщик не собирает подписи свидетелей. Человек, который пробил дыру в другой мир, не стоит в два часа ночи с деревянной линейкой и не спрашивает дыру, не будет ли она так любезна повториться. Сомов был не тем, кого ищет Орден. Он был тем, кто нашёл это раньше Ордена и не понял, что нашёл.

«Слишком несуразный», - записал Игорь на полях устава карандашом, возле пункта семьдесят седьмого, и вычеркнул Сомова из подозреваемых. Это был первый раз за шестнадцать лет, когда он написал что-то на полях устава, и ему стало неловко, будто он подрисовал усы портрету.

* * *

Сан Саныч взял трубку после девятого гудка.

- Если ты не умираешь, - сказал он, - то я тебя сейчас сам...

- Не умираю, - быстро сказал Игорь. - Докладываю: нашёл.

В трубке помолчали. Потом заскрипела кровать, и голос стал бодрее.

- Что нашёл?

- Не знаю, дыра. В воздухе, в лаборатории на шестом этаже, у окна. Её видно, если знать, куда смотреть. Громомер у неё упирается в край шкалы. Из неё сыплется песок, горячий, пахнет корицей.

- Корицей, - повторил Сан Саныч.

- Корицей.

- А источник? Кто сделал?

- Никто не сделал. Молния ударила в громоотвод, через громоотвод пошла в лабораторию. Там сидел учёный с катушкой, ему досталось. Я его видел, он не заговорщик.

- Это ты как понял?

- По пункту семьдесят седьмому.

- И что, не подходит?

- Подходит на четыре из пяти. Но он слишком несуразный.

Сан Саныч опять помолчал, на этот раз дольше.

- Такого подпункта нет, - сказал он.

- Знаю, я его дописал.

- Ну-ну, - сказал Сан Саныч, и Игорь не понял, похвалили его или нет. - Ладно. Учёного не трогай, дыру не трогай, песок тем более. Утром доклад в Совет, я приду. До утра сиди тихо.

- А на крышу можно?

- Зачем тебе на крышу?

- Молния ударила в громоотвод, а громоотвод на крыше. Если источник где-то есть, то он там, а не в лаборатории. - Игорь помолчал и добавил: - И справка у Крохи. Там нарисован шпиль. А у них на крыше шпиль.

- Крохе показывал?

- Нет ещё.

- И не показывай пока, - сказал Сан Саныч так быстро, что Игорь удивился. - Сначала мне. А на крышу... Устав что говорит?

- Пункт сто сорок второй. Хранитель, дабы обозреть местность, восходит на высоту.

- Ну и восходи, раз устав, - сказал Сан Саныч и зевнул так, что в трубке щёлкнуло. - Только не навернись оттуда. Тебя Совет в охранники устроил, а не в покойники. Отбой.

* * *

Ключ от чердака висел у деда Феди на шее, на шнурке, рядом с очками. Дед Федя спал в будке, откинувшись на спинку стула и накрыв лицо газетой «Вечерний город», которая поднималась и опускалась в такт храпу.

Игорь подошёл бесшумно, как учили. Шнурок завязан простым узлом, ключ на кольце, кольцо можно снять, не развязывая узла, если делать это двумя пальцами и очень медленно. Игорь присел, протянул руку, взялся за кольцо и начал тянуть.

- До шести вернёшь, - сказал дед Федя из-под газеты.

Игорь застыл.

- И на крышу не ходи, - добавил дед Федя, не открывая глаз, если они у него вообще были открыты под «Вечерним городом». - Там скользко после дождя.

- Я... на обход, - сказал Игорь.

- На обход ключ от чердака не нужен. Ладно уж, иди. Только Марусе не говори, она меня съест.

- А вы почему не спите? - спросил Игорь, так и не выпустив ключ.

- Я сплю, - сказал дед Федя. - Я так, сынок, сорок лет сплю. Сторож, который спит крепко, в сторожах долго не ходит. Ты думаешь, ты первый за этим ключом пришёл? Аспиранты его у меня каждую весну тянут, на крыше загорать. Один раз даже студентка с геофака пыталась, ей облака фотографировать надо было.

- И что вы им говорили?

- То же, что тебе: до шести вернёшь. - Газета качнулась. - Они возвращали. И ты вернёшь, ты парень ответственный, я по ботинкам вижу.

- При чём тут ботинки?

- Начищены. Кто на ночное дежурство в начищенных ботинках приходит, тот и ключи возвращает.

Газета снова начала подниматься и опускаться. Игорь стоял с ключом в руке и пытался найти в уставе пункт о том, что делать, если тебя поймали на краже и тут же разрешили красть дальше. Такого пункта не было.

* * *

Чердак был длинный, пыльный и тёмный, с низкими балками, о которые Игорь дважды приложился головой, прежде чем догадался пригнуться. Пахло голубями, старым деревом и почему-то грозой, хотя гроза прошла сутки назад. Посередине чердака, вдоль конька крыши, тянулся толстый медный провод в зелёной окиси. Провод уходил одним концом вниз, в перекрытие над лабораторией, а другим вверх, к люку.

Карманный громомер, который Игорь держал перед собой, показывал семь делений у самого люка, восемь под ним и девять, когда Игорь откинул крышку и высунул голову наружу.

Город спал. Крыши старого центра блестели после дождя, а над филармонией висела половинка луны, бледная и неторопливая. Крыша института была плоская, покрытая рубероидом, с невысоким бортиком по краю. Посередине, на квадратном каменном основании, стоял шпиль.

Снизу он казался тонким, но вблизи Игорь понял, что это обман высоты. Основание было в обхват толщиной, тёмный металл без единого пятна ржавчины, хотя за девяносто лет на крыше ржаветь было когда. Чуть выше человеческого роста шпиль сужался и уходил вверх метров на шесть. Наверху он расходился тремя зубцами, неровными, как бородка ключа от старого сарая. Медный провод был прикручен к основанию грубым хомутом, явно позже, явно на скорую руку.

Игорь подошёл и положил на металл ладонь.

Металл был тёплый. Не горячий, как песок, а живой, как бок лошади. И он гудел, совсем тихо, на самой нижней ноте, которую человек не слышит ухом, а чувствует костями.

На металле были знаки. Их почти стёрло ветром, но под ладонью они проступали, если вести пальцами: линии, точки, короткие зарубки. Игорь достал из книжечки справку Крохи и развернул. Шпиль с тремя зубцами, под ним значки. Он сравнил их со знаками на основании, и у него пересохло во рту. Один значок совпадал точно, второй почти, третий стёрся, но мог быть тем же.

«Стоит, где ловят небо», - вспомнил Игорь.

- Простите, пожалуйста, - сказали у него за спиной. - Вы не могли бы чуть-чуть подвинуться? Вы закрываете мне отметку.

Игорь развернулся так быстро, что чуть не уронил громомер.

У бортика, в трёх шагах от него, стоял человек. Средних лет, среднего роста, в бежевом плаще и аккуратной шляпе с узкими полями. В одной руке у него была раскрытая кожаная папка, в другой - рулетка. Конец рулетки, жёлтая металлическая лента, тянулся по рубероиду к основанию шпиля и упирался в камень в двух сантиметрах от ботинка Игоря.

- Вы кто такой? - спросил Игорь.

- Прошу прощения, я не представился. - Человек сунул рулетку под мышку, вынул из папки визитную карточку и протянул её Игорю с лёгким поклоном. - Аркадий Львович. Комиссия по имуществу.

На карточке было написано: «Аркадий Львович. Комиссия по имуществу». Больше ничего: ни фамилии, ни телефона, ни адреса.

- Какому имуществу? - спросил Игорь.

- Вот этому. - Аркадий Львович с уважением показал папкой на шпиль. - Объект ставится на учёт, мы проводим предварительный обмер. Ночью, знаете ли, меньше помех, никто не ходит, голуби спят. Простите, а вы, собственно...

- Охрана.

Лицо Аркадия Львовича просияло, как у человека, который полдня простоял в очереди и наконец попал к нужному окошку.