Шпиль на крыше

Где-то у реки гроза собрала последние силы и ударила в подстанцию. Олег этого не услышал, потому что уже спал. Зато услышал весь район. Свет погас в домах на три квартала вокруг: погасли фонари, окна, вывеска аптеки на углу и вся девятиэтажка через дорогу, от первого этажа до девятого.

Минут через пять зазвонил телефон. Олег не взял, даже не поднялся за ним. Телефон замолчал, но тут же начали приходить сообщения, одно за другим, так что экран светился не переставая: «Олежа», «у всего района света нет», «у нас тоже», «А У ТЕБЯ ГОРИТ», «я вижу из окна!!!», «у тебя генератор???», «ты там живой вообще».

Олег сел на диване и выпутался из пледа. Настольная лампа горела ровно и ярко, ярче обычного. Её вилка лежала на полу, в метре от розетки, там, где он сам её бросил полчаса назад.

Он посмотрел на вилку, на лампу, на свою ладонь, которая слегка покалывала, взял телефон и напечатал: «Варя, у меня аномалия. Приходи завтра».

Отправил и только потом сообразил, что сам, впервые в жизни, позвал Варю в гости.

Глава 2. Устав

Зал для тренировок у Ордена был низкий, и Игорь, когда злился, задевал макушкой лампу. Сегодня он задел её уже дважды.

- Пункт тридцать второй, - сказал он, поднимаясь с мата. - Боец, сбитый с ног, встаёт, не теряя достоинства.

- Встал? - спросил Сан Саныч.

- Встал.

- А достоинство где?

Игорь промолчал. Достоинство, судя по ощущениям, осталось на полу, примерно в том месте, куда он приложился спиной. Сан Саныч, невысокий, сухой, в старом спортивном костюме с вытянутыми коленками, стоял напротив и даже не запыхался. Ему было за шестьдесят. Игорю было двадцать пять, и последние шестнадцать лет он пытался понять, как это работает.

- Ещё раз, - сказал Сан Саныч.

Игорь пошёл вперёд, сделал обманное движение левой, ударил правой и обнаружил, что опять лежит, а лампа над ним раскачивается.

- Пункт тридцать третий, - сказал он потолку. - Боец, сбитый с ног повторно, обязан...

- Боец во время схватки не разговаривает, - перебил Сан Саныч. - Пункт тридцать первый. Ты его пропустил, вот и лежишь.

- Я не пропустил, я цитирую по порядку.

- По порядку будешь в библиотеке цитировать. А тут цитируй по обстановке.

Игорь сел. Устав Ордена Хранителей он знал наизусть, целиком, все четыреста двенадцать пунктов, включая те, что касались сторожевых костров, конных разъездов и порядка действий при встрече с крупным зверем в узком ущелье. Книжечку устава, потёртую, в обложке из тёмной кожи, он носил во внутреннем кармане куртки. Это было полное издание, и досталось оно ему от Сан Саныча в тот день, когда девятилетнего Игоря забрали из детского дома и привезли сюда, в подвал под вывеской «Городское общество охраны памятников старины».

Тогда Сан Саныч сказал ему: «Тут всё написано. Что непонятно - спрашивай». Игорь спрашивал шестнадцать лет. Сан Саныч отвечал примерно на каждый пятый вопрос, а на остальные говорил: «Читай внимательнее».

- Можно вопрос? - спросил Игорь.

- Нельзя.

- Почему вы всегда бьёте с одной и той же стороны, а я всё равно не успеваю?

Сан Саныч подумал, что для него было знаком уважения к вопросу.

- Потому что ты смотришь, откуда я бью, - сказал он. - А надо смотреть, куда я не хочу, чтобы ты смотрел.

- А это где написано?

- Нигде, это я сам придумал. Вставай.

Игорь встал. В этот раз он смотрел туда, куда учитель, по его мнению, не хотел, чтобы он смотрел, то есть на его левый ботинок, и продержался почти четыре секунды. Потом Сан Саныч ударил его ровно с той стороны, откуда бил всегда, и Игорь в третий раз за утро задел лампу, только уже не головой, а ногой, когда падал.

Дверь распахнулась, и в зал влетел Вадик, послушник девятнадцати лет, белобрысый и вечно взъерошенный, как воробей после драки.

- Сан Саныч, громомер! - выпалил он. - Девять делений! Вас в Совет зовут, срочно! И Игоря тоже!

Сан Саныч опустил руки. Игорь впервые видел, чтобы учитель опустил руки посреди тренировки, и на всякий случай не стал этим пользоваться.

- Сколько? - переспросил Сан Саныч.

- Девять! Ночью, в двадцать два сорок семь! Ольга Сергеевна сначала думала, что стрелка залипла, а потом посмотрела журнал, там с тысяча девятьсот сорок первого года выше двух не было!

- Ольга Сергеевна думала, - повторил Сан Саныч. - Ну, если уж она думала. Пошли, Игорь. Полотенце возьми, у тебя на лбу след от лампы.

* * *

Совет Ордена заседал в комнате, которая раньше была кабинетом председателя общества охраны памятников, и от председателя в ней остался портрет какого-то бородатого краеведа, засохший фикус и запах канцелярского клея. Сам Совет состоял из трёх человек, если не считать громомера.

Громомер стоял посередине стола на подставке из красного дерева и больше всего походил на бабушкин барометр: латунный круг, стекло, стрелка и деления, только вместо «Ясно» и «Буря» на нём были выгравированы значки, которые Игорь видел в хрониках и не умел читать. Стрелка показывала на девятку и мелко дрожала.

- Садитесь, - сказал председатель Совета Вениамин Карлович Штольц.

Он был стар настолько, что Игорь в детстве всерьёз считал его ровесником устава. Говорил он тихо, никогда не повторял сказанного и поэтому всегда был услышан с первого раза.

- Двадцать два сорок семь, - сказал Штольц. - Девять делений. Источник определён с точностью до квартала: улица Кирпичная, дом четыре. Институт прикладной физики.

- Учёные, - сказал старший хранитель Беляев таким тоном, каким другие говорят «тараканы».

Беляев был крупный, лысый, в сером костюме, который сидел на нём, как чехол на танке, и возглавлял в Ордене группу очистки. Группа очистки занималась тем, что Орден, если верить хроникам, делал уже, сто тысяч лет: находила то, чего не должно быть, и делала так, чтобы его не было. Древние монеты из чужого металла переплавлялись, черепки с неправильными знаками растирались в пыль, а слишком находчивые археологи однажды утром теряли интерес к раскопкам и уезжали на дачу выращивать кабачки. О кабачках Игорь старался не думать.

- Я предлагаю так, - продолжил Беляев. - Сегодня ночью заходим в институт, находим, что они там откопали, изымаем и плавим. Свидетелей к забвению. К утру все будут думать, что ночью была гроза и ничего больше.

- Ночью и была гроза, - заметил Сан Саныч.

- Вот и прекрасно. Значит, и думать ничего лишнего не придётся.

- Вы предлагаете зайти в институт на шесть этажей, где работают четыреста человек, не зная, что мы ищем, - сказал Штольц. - На грузовике?

- На двух. Для надёжности.

- Нет, - сказал Штольц, и Беляев замолчал. - Тихо и без грузовиков. Сначала узнать, что это и кто это сделал. Потом решать. Сан Саныч?

Сан Саныч кивнул на Игоря.

- Его. В институте его никто не знает, а второго ночного сторожа у них с весны ищут. Устроим.

- Ночным сторожем? - уточнил Игорь.

- Охранником, - поправил Сан Саныч. - Звучит солиднее, но платят так же.

- А если спросят, зачем обществу охраны памятников свой человек в институте? - спросил Игорь.

- Не спросят, - сказал Сан Саныч. - А спросят, скажешь, что охраняешь памятник.

- Какой?

- Сам институт. Здание тридцать четвёртого года, колонны, лепнина, на крыше шпиль. У нас на него и паспорт есть, я в восемьдесят шестом сам составлял.

- Вы составляли паспорт на институт? - Игорь посмотрел на учителя с новым интересом. - И что там написано про шпиль?

- Что он есть, - ответил Сан Саныч. - Остальное спросишь в другой раз, когда я буду отвечать на вопросы.

Беляев оглядел Игоря и пренебрежительно дёрнул подбородком.

- Мальчишку? У него ж в голове одни пункты.

- Пункт сорок первый, - сказал Игорь, прежде чем успел себя остановить. - Молодой хранитель первым идёт в дозор, дабы старшие сберегли силы для битвы.

- Вот, слышали? «Дабы»! - Беляев повернулся к Сан Санычу. - Ты ему что, полное издание дал? Где про мамонтов?

- Там нет про мамонтов, - сказал Игорь. - Там про крупного зверя в узком ущелье, пункт двести шестой.

- Это одно и то же.

- Это не одно и то же. В ущелье зверь не может развернуться, и поэтому...

- Хватит, - сказал Штольц очень тихо, и замолчали оба. - Решено. Игорь идёт охранником и ничего не трогает, пока не доложит Сан Санычу. Группа очистки ждёт его доклада, а не наоборот. Вопросы?

- Есть, - сказал Игорь. - Что именно я ищу?

Штольц посмотрел на громомер. Стрелка всё ещё дрожала на девятке, хотя с ночи прошло уже десять часов.

- Если бы мы знали, мы бы послали Беляева с грузовиком.

* * *

После Совета Игорь спустился в архив. Архив занимал два подвальных этажа под залом для тренировок, и хранитель архива был единственным человеком в Ордене, которого Игорь побаивался больше, чем Сан Саныча. Звали его Кроха. Кроха был ростом под два метра, с плечами, на которых можно было переносить шкафы, и добрым голосом, которым можно было читать сказки детям. Детей в Ордене не было, поэтому Кроха читал сказки шкафам.

- А, Игорёк, - сказал он, не поднимая головы от толстой папки. - Слышал, слышал, девять делений. Красота.

- Почему красота?

- Потому что с сорок первого года ничего не было, а тут сразу девять. Я уж думал, на моём веку стрелка так и не двинется. - Кроха закрыл папку и наконец посмотрел на Игоря. Глаза у него были светлые и весёлые, совсем не подходящие к грозной фигуре. - Тебя ведь в институт посылают?

- Откуда вы знаете?

- Я архив, Игорёк. Я всё знаю, только с опозданием на сто лет. А тут повезло, всего на полчаса. - Он поднялся, прошёл между стеллажами, вернулся и положил на стойку узкую полоску плотной бумаги. - Держи, справка.

На полоске был нарисован тушью тонкий высокий шпиль. Наверху шпиль расходился на три неровных зубца, похожих на бородку старого ключа. Под рисунком стояли те же значки, что на громомере.

- Что это?

- Не знаю, - честно сказал Кроха. - Срисовал когда-то из одной хроники, а саму хронику потом группа очистки списала. Беляев тогда ещё в стажёрах ходил, старательный был мальчик, всё сжёг. А картинка осталась. Под ней было написано что-то вроде «стоит, где ловят небо».

- И при чём тут институт?

- А при том, что девять делений просто так не бывает. Если увидишь где-нибудь такую штуку, сначала мне покажи, ладно? Для архива. - Кроха подмигнул. - А то Беляев опять всё расплавит, и мне останется одна картинка.

- А почему не Совету? - спросил Игорь. - Пункт шестьдесят третий: о всякой находке хранитель докладывает Совету прежде прочих.

- Так ты и доложишь, - легко согласился Кроха. - Только Совет спрашивает, что с находкой делать, а архив спрашивает, откуда она взялась. По-хорошему, сперва надо понять откуда, а уж потом решать, что делать. А то выйдет как с той хроникой: сожгли, а что сожгли, никто теперь не помнит.

- Беляев помнит.

- Беляев помнит, сколько было коробок, - сказал Кроха. - Двенадцать. Он мне до сих пор их в пример ставит, как быстро тогда управились.

Игорь спрятал справку в книжечку устава, между пунктами двести шестым и двести седьмым, где она точно не потеряется. О том, что архивариус просит показать находку раньше Совета, в уставе ничего сказано не было, и это Игоря немного беспокоило. Немного, потому что Крохе он доверял, а беспокоиться о людях, которым доверяешь, устав тоже не предписывал.

* * *

Институт прикладной физики оказался серым шестиэтажным зданием с колоннами у входа и высоким тонким шпилем на крыше. Игорь остановился на другой стороне улицы, задрал голову и долго смотрел на шпиль. Шпиль как шпиль: тёмный металл, наверху что-то вроде развилки, а что именно, снизу не разглядеть. Провода от него тянулись вниз по стене и пропадали под карнизом.

- Чего встал, сынок? - спросили сзади. - Голубей считаешь?

Игорь обернулся. Перед ним стоял старик в форменной фуражке, с фонариком на поясе и пакетом мятных леденцов в руке.

- Я охранник, - сказал Игорь. - Новый, в ночную смену. Мне сказали, к Кудрявцеву.

- Ну, я Кудрявцев. - Старик оглядел его с ног до головы, примерно как Сан Саныч оглядывал новую грушу для битья. - Фёдор Ильич. Дед Федя, если по-человечески. Это тебя, что ли, из общества памятников прислали?

- Меня.

- Ну пошли, памятник, покажу хозяйство.

Хозяйство дед Федя показывал два часа. Игорь узнал, на каком этаже какая кафедра, где лестница, где лифт, который не работает с весны, где пожарный щит, на котором нет топора, потому что топор забрал завхоз Борис Семёнович для дачи, а бумажку о списании так и не оформил. Узнал, что в подвал ходить можно, но лучше не надо, а на крышу ходить нельзя, и ключ от чердака хранится у деда Феди лично, на шее, на шнурке рядом с очками.

- А второй ключ есть? - спросил Игорь, когда они поднимались на пятый этаж.

- Есть, у Бориса Семёныча. Только он его на даче держит, вместе с топором.

- Зачем ему на даче ключ от чердака?

- А зачем ему на даче топор с пожарного щита? - Дед Федя пожал плечами. - Человек хозяйственный, всё в дом. Я ему говорю: «Боря, отдай ключ», а он мне: «Пиши заявление». Я пишу, он говорит, что заявление не по форме. Я спрашиваю, где взять форму, а он отвечает, что форму надо заказать в типографии, а на типографию нужна бумажка от директора. Третий год так и пишу.

- Пункт семьдесят второй, - сочувственно сказал Игорь. - Хранитель не отступает перед препятствием, но ищет обходной путь.

- Вот я и обхожу. - Дед Федя похлопал по шнурку на груди. - Свой ключ ношу на себе, а Борин пускай на даче ржавеет.

- А почему на крышу нельзя? - спросил Игорь.

- Потому что вчера в неё молния вдарила. Через громоотвод, прямо к Андреичу в лабораторию. Ох и грохнуло. - Дед Федя покачал головой. - С тех пор он сам не свой ходит. Пойдём, я тебе его лабораторию покажу, чтоб знал. Шестой этаж, крайняя дверь. Если ночью там свет горит - значит, Андреич опять не ушёл, гони его домой. Вежливо, но гони.

- А если не уйдёт?

- Уйдёт, он тихий, скажешь: дед Федя велел. Хотя его сейчас на неделю домой отправили, после молнии. Так что если увидишь у него свет, гони вдвойне.

Лаборатория на шестом этаже была заперта. Игорь посмотрел на табличку: «Лаборатория высоких напряжений. Посторонним вход запрещён. Опасно для жизни». Ниже кто-то от руки дописал маркером: «Особенно для посторонних».

- Это Андреич шутит, - объяснил дед Федя. - Он только так и шутит, на бумажках.

В коридоре у лестницы стоял новенький кофейный автомат, блестящий, с двенадцатью кнопками. Игорь остановился возле него. День выдался длинный, а впереди была вся ночь.

- Пользоваться-то умеешь? - спросил дед Федя с подозрением.

- Пункт сто восемнадцатый, - сказал Игорь. - Хранитель не страшится неизведанного, но встречает его лицом к лицу.

- Это ты про кофе?

- Это про всё.

Игорь бросил в прорезь монету и нажал кнопку с нарисованной чашкой. Автомат зажужжал, подумал и налил ему в стаканчик прозрачную жёлтую жидкость с плавающей в ней петрушкой.

- Бульон, - сказал дед Федя с удовлетворением. - Вот и Андреич говорит: ткнёшь, а что пьёшь, неизвестно. Умный человек.

Игорь выпил бульон, потому что пункт сто девятнадцатый запрещал хранителю бросать начатое, а пункт сто двадцатый запрещал расходовать припасы понапрасну. Бульон оказался неплохим.

Маруся, уборщица, встретила его в холле на первом этаже и сразу объяснила правила: где она моет, там не ходят, а если ходят, то вытирают сами, и неважно, кто ты - охранник, профессор или пожарный.

- А если пожар? - спросил Игорь.

- А если пожар, то ходи, - разрешила Маруся. - Но потом вытрешь.

- А если на меня нападут? - уточнил Игорь, просто чтобы знать границы.

- Кто на тебя нападёт?

- Ну, грабители.

Маруся оглядела холл, где блестел свежевымытый пол, и всерьёз задумалась.

- Пусть сначала ноги вытрут, - решила она. - А там разбирайся с ними как хочешь, только не на мокром.

Игорь мысленно поискал в уставе пункт про уборщиц и не нашёл. Это был первый за день случай, когда устав промолчал, и Игорь решил запомнить Марусю как явление особо опасное.

* * *

В два часа ночи институт был тёмным и гулким, как пустой бассейн. Дед Федя спал в своей будке у входа, накрывшись газетой, а Игорь обходил этажи, как положено новому охраннику и как требовал пункт двести девяносто третий о ночном дозоре.

Громомер он нёс в кармане куртки. Это был не большой прибор с подставки, а карманный, походный, размером с часы, выданный Сан Санычем под расписку. Стрелка на первом этаже стояла на единице. На втором и третьем тоже. На четвёртом она шевельнулась и легла на двойку. На пятом поднялась до четырёх.

На шестом этаже стрелка уехала к восьмёрке, и Игорь остановился посреди коридора.

Из-под двери лаборатории высоких напряжений пробивалась полоска света. Изнутри доносился голос. Кто-то разговаривал, негромко и рассудительно, но второго голоса Игорь не слышал, сколько ни прислушивался.

- ...ещё раз, - говорил голос. - Медленно. Если ты оптический эффект, то ты сдвинешься вместе с источником света. Если не сдвинешься, то я тебя запишу. Предупреждаю: мне неважно, кто ты, мне важно, чтобы ты повторялся.

Игорь бесшумно подошёл к двери и тронул ручку. Дверь была заперта изнутри, на защёлку, а с защёлками его учили обращаться ещё в одиннадцать лет. Он присел, достал из ботинка тонкую пластинку, и через полминуты защёлка тихо отщёлкнулась.

Пункт двести девяносто пятый: «Встретив в дозоре чужака, хранитель не вступает с ним в беседу, но обезвреживает и лишь затем вопрошает».

Игорь распахнул дверь и вошёл.

В лаборатории горела одна настольная лампа. У окна, спиной к двери, стоял худой человек в мятом свитере, в очках и с деревянной школьной линейкой в руке. Он держал линейку перед собой в воздухе, очень осторожно, кончиками пальцев, и мерил ею пустоту. Рядом на табурете лежала раскрытая толстая тетрадь, а на полу у его ног темнело выжженное пятно странной формы.

Стрелка громомера в кармане Игоря дошла до упора и звякнула.

- Руки за голову! - сказал Игорь. - Охрана!

Человек вздрогнул, обернулся, и линейка в его пальцах качнулась вперёд, на ширину ладони, в пустоту перед окном. Её кончик исчез, как срезанный. Человек отдёрнул руку, и кончик появился обратно, но уже обугленный и дымящийся.

Дальше Игорь действовал по пункту двести девяносто пятому: два шага, захват, подсечка, и худой человек в свитере оказался на полу лицом вниз, а Игорь сверху, с его рукой в замке. Очки улетели под стол. Линейка покатилась к стене, оставляя за собой запах палёного дерева и почему-то корицы.

- Кто такой? - спросил Игорь. - Как сюда попал?

Человек на полу не сопротивлялся. Он повернул голову, сощурился близорукими глазами куда-то в сторону Игоря и сказал очень вежливо и очень серьёзно:

- Простите, пожалуйста. Вы не могли бы убрать ногу влево? Вы стоите прямо в аномалии.

Игорь посмотрел вниз. Его правый ботинок стоял точно на выжженном пятне с тремя зубцами, похожими на бородку старого ключа. Ботинку было горячо, а от рукава куртки, которым он задел воздух перед окном, поднимался тонкий сладкий дымок.

Глава 3. Повторить эксперимент

Голова утром болела, и это было обидно, потому что накануне Олег записал в журнал обещание. Обещание в журнале имело силу документа, а документ, подписанный свидетелем, уже не отменишь, даже если свидетель об этом никогда не узнает. Олег полежал, глядя в потолок, и попробовал убедить себя, что болит не голова, а шея, и что про шею в журнале ничего не сказано. Не получилось: болело именно то, что было написано.

Он встал, умылся и на всякий случай не стал смотреть на настольную лампу. Лампа, судя по свету из-под абажура, продолжала гореть с выдернутой вилкой. Олег решил, что подумает об этом после врача.

В дверь позвонили в половине восьмого. Звонили так, как звонит только один человек на свете: короткими очередями, без пауз, словно звонок был грушей, а Варя отрабатывала на нём удар. Олег открыл. Варя стояла на пороге в спортивном костюме, с термосом в одной руке и пакетом в другой.

- Ты сам позвал, - сообщила она и вошла. - Письменно, в двадцать три пятьдесят две. У меня скриншот. Тренировка в одиннадцать, так что у тебя три часа моего внимания. Где у тебя чашки? Ой. А это что?

Она остановилась перед лампой, которая горела на столе, а вилка от неё лежала на полу.

- Это аномалия, - сказал Олег. - Я тебе вчера писал.

- Аномалия, - медленно повторила Варя и присела на корточки возле вилки. - А она не стукнет?

- Вилка обесточена, она ни к чему не подключена. Можешь трогать.

Варя потрогала вилку пальцем, потом взяла в руку, понюхала зачем-то, повертела и положила обратно.

- Холодная, - сказала она с уважением. - А лампа горит. Олежа, ты понимаешь, что ты теперь розетка? Ходячая. Тебя в поход можно брать. Телефоны заряжать, чайник греть, комаров... нет, комаров вряд ли.

- Я не хожу в походы.

- Вот именно. А теперь придётся, ты же ценный. - Варя поставила термос на стол рядом с лампой. - Вчера, когда свет вырубило, весь наш дом сидел со свечками, а папа нашёл в кладовке фонарик с девяностых, и он не работал. А у тебя в окне светло. Я маме показала, мама сказала: «Ну хоть кто-то в этой семье оплачивает счета вовремя». Я не стала её расстраивать.

- Варя, мне нужна твоя помощь, - сказал Олег. - Научная.

Варя села на стул верхом, положив руки на спинку, и посмотрела на него так, как смотрят на человека, который сам, без уговоров, записался на танцы.

- Повтори, - сказала она. - Только медленно. Я хочу запомнить этот день.

- Нужно смотреть и запомнить, что видела.

- Это я умею. Я на соревнованиях судьёй стою. Я с пятнадцати метров вижу, кто ногой мимо зацепки попал, а кто сделал вид, что так и задумано. Давай.

Олег налил в чайник воды, выдернул шнур из розетки, взял чайник в руки и посмотрел на часы. Через сорок секунд чайник зашумел. Через минуту и пятьдесят щёлкнул. Олег записал оба числа в журнал, налил кипяток в две чашки, одну поставил перед Варей, а журнал развернул к ней.

- Распишись, пожалуйста. Вот тут: «Свидетель».

- А зачем?

- Чтобы было известно, что это видел не только я. Если опыт видели двое, это уже наблюдение. Если один, это может быть галлюцинация.

- А если запись в журнале, то это документ? - уточнила Варя. - Ты сам говорил. Всё, что в журнале, имеет силу документа.

- Говорил.

- Ага, - сказала Варя и расписалась размашисто, с закорючкой, которая у неё с девятого класса заменяла подпись. Подумала и приписала снизу печатными буквами: «Свидетель также подтверждает: в воскресенье О. А. Сомов идёт на обед к родителям. Обещано». - Вот. Теперь документ.

- Я этого не обещал.

- А ты докажи, что это галлюцинация, - сказала Варя и отпила чаю.

* * *

Поликлиника встретила Олега тем, чего он боялся больше всего на свете, даже больше, чем просто незнакомых людей: незнакомыми людьми, сидящими в очереди. Они сидели вдоль стены, держали в руках бумажки и разговаривали друг с другом о болезнях с таким увлечением, с каким футбольные болельщики разговаривают о счёте. Олег взял талончик, сел в самый конец ряда и весь час ожидания смотрел в одну точку на противоположной стене, чтобы ни с кем не встретиться взглядом.

Утром ему ответил Dr. Zlo, и Олег перечитывал письмо в очереди, чтобы не думать о соседке справа, которая рассказывала про своё давление всему коридору.

«Уважаемый Олег!

Голова - это серьёзно, а линия - тем более. Если она не прошла, ни в коем случае её не меряйте, ничем, особенно тем, чего потом будет жалко. И не разговаривайте с ней: она всё равно не ответит, а вот вас могут услышать.

Я ничего не писал.

Ваш Dr. Zlo

P.S. Как погода сегодня?»

Олег разобрал письмо ещё дома. «Не меряйте тем, чего будет жалко» означало, что Dr. Zlo помнил историю с линейкой в разряднике и не советовал рисковать хорошим инструментом. Разумно. Олег решил, что возьмёт старую деревянную линейку, ещё школьную, которую ему было совершенно не жалко. «Не разговаривайте с ней, вас могут услышать» означало, что про линию не стоит рассказывать коллегам, а то решат, что после удара у него с головой непорядок. Тоже разумно. Врачу, решил Олег, тоже не стоит.

- Сомов! - крикнули из кабинета.

Терапевт оказалась немолодой женщиной в очках на цепочке. Звали её Галина Тимофеевна, и по её лицу было видно, что сегодня она уже слышала всё.

- Что беспокоит?

- Головная боль, - сказал Олег. - Средняя. Вчера в двадцать два сорок семь в меня попала часть разряда молнии через громоотвод. Сознание терял на пять-семь минут, по словам свидетеля.

Галина Тимофеевна подняла глаза от карточки.

- Молния?

- Часть молнии. Большая часть ушла в землю.

- А остальное?