Шпиль на крыше

Fenyxxx

Шпиль на крыше

Пролог. Ящик номер семнадцать

Стажёр Земного стола Тихон любил свет и очень старался, чтобы об этом никто не узнал.

В Канцелярии такое не поощрялось. Свет здесь был казённый, по сорок люкс на лампу, и над каждой лампой в коридоре висела бумажка: «Свет казённый. Уходя, гасите». Тихон, уходя, гасил, как положено, но сначала стоял под лампой лишнюю минуту, подставив ладони, и разглядывал их. Ладони были белые, с подстриженными ногтями, как требовал Аркадий Львович, и под лампой их было видно целиком, до последнего пальца. В отделе это считалось почти неприличным, вроде как греть ноги о чужую батарею.

По ночам в картотеке Земного стола дежурил стажёр. Дежурство было несложное: сидеть в двух свитерах, потому что картотекарь Фрол не разрешал топить, и раз в час проходить вдоль ящиков, держа ладонь у самых ручек, чтобы проверить, не потеплел ли какой-нибудь. Фрол считал, что карточки в тепле портятся. Сколько Тихон себя помнил, ни один ящик земного стола не потеплел, и он подозревал, что дежурство придумали для того, чтобы стажёры по ночам не сидели в машбюро под лампой Серафимы Ильиничны.

Часы над дверью картотеки шли по Земному времени. В двадцать два сорок семь Тихон заметил, что тень у него лежит неправильно.

Тени в отделе у всех вели себя одинаково: тянулись к ближайшей лампе, как герань к окну. Тень Тихона с первого дня тянулась к лампе над столом Фрола. А сейчас она лежала от стеллажей назад, через весь пол до самой двери, длинная и чёрная, какая бывает только у того, кто стоит к свету лицом.

Свет шёл из щели под ящиком номер семнадцать, тонкий и жёлтый. Тихон подошёл и протянул к ручке ладонь, как учил Фрол. Ладонь стала тёплой. Он подержал её подольше и почувствовал, как тепло поднимается к запястью, к застёгнутой манжете, и как ему совсем не хочется убирать руку.

- Не закрывайте, - сказал у него за спиной Аркадий Львович. - Пусть посветит.

Тихон отдёрнул руку. Аркадий Львович стоял в дверях картотеки, в плаще и в шляпе, с папкой под мышкой, как будто вовсе не уходил домой, а всё это время ждал в коридоре, когда понадобится. Может быть, так оно и было: в отделе никто точно не знал, когда Аркадий Львович уходит домой и есть ли у него дом.

- Я не трогал, Аркадий Львович. Он сам.

- Я знаю. - Аркадий Львович выдвинул ящик и двумя пальцами, за самый край, достал карточку, как достают из печи горячий пирог. Карточка светилась ровно, и в её свете лицо Аркадия Львовича стало видно целиком, чего в отделе не случалось. - У нас на учёте всё, что стоит на месте более ста лет, Тихон. И эта светится почти четыре минуты. Вы знаете, сколько она до этого не светилась?

- Нет.

- Почти сто тысяч лет. - Он поднёс карточку к глазам. - Объект ноль-ноль-ноль-ноль-семнадцать, пограничный пункт, Земная сторона. На Земной стороне числится громоотводом, и очень правильно числится, потому что сегодня в него ударила молния.

- Разве ему от молнии что-нибудь бывает?

- Бывает, если молния прошла через человека. Тогда пункт просыпается. - Аркадий Львович перевернул карточку. - Графа «Носитель» пока пустая. Карточка старая, ей нужно время, чтобы вспомнить, как пишутся фамилии. Подождём.

- Может позвать Серафиму Ильиничну? - спросил Тихон. - Сказать, что пункт проснулся?

- Она уже знает. Печатает уведомление номер один ответственному лицу Земной стороны. Я распорядился, пока шёл сюда.

- Так ведь нет ещё никакого ответственного лица.

- Будет. Они всегда находятся, когда пункт начинает светиться. - Аркадий Львович положил карточку на стол Фрола, светом вверх, и подровнял её по краю столешницы. - Отметьте в журнале дежурства: двадцать два сорок семь, ящик семнадцать, потеплел. Двадцать два пятьдесят, стажёр Тихон погрел руки.

Тихон взял ручку и остановился.

- Это тоже писать?

- Обязательно. Вы первый в отделе, кто его потрогал, пусть и через ящик, - сказал Аркадий Львович. - Когда-нибудь об этом спросят, и лучше, чтобы ответ нашёлся у нас в журнале, а не у вас на лице.

Тихон записал. Аркадий Львович дождался, пока он поставит подпись, кивнул и пошёл к двери, а в дверях обернулся.

- И к карточке руки не протягивайте, Тихон. Это не печка, это человек, и он нам понадобится целым.

Шаги в коридоре стихли не сразу: Аркадий Львович по дороге гасил лампы, одну за другой, как велела бумажка. Тихон посидел над журналом, посмотрел на дверь, потом на карточку и протянул к ней ладони, совсем немного, на два пальца ближе, чем следовало.

Карточка грела ровно, как печка, в которую только что подбросили дров. В пустой графе «Носитель» медленно, буква за буквой, точно кто-то писал изнутри горячей иглой, проступало: «Сомов О. А., двадцать семь лет. Местонахождение: под столом».

Глава 1. Громоотвод

К десяти вечера в лаборатории высоких напряжений на шестом этаже остались только Олег и катушка. Она гудела на одной ноте, раз в несколько секунд выбрасывала лиловую ветку разряда в заземлённую сетку и ни о чём не спрашивала. Олег это ценил.

Он сидел на высоком табурете за защитным экраном и писал в журнал. Журнал был бумажный, толстый, в клетку, с обгоревшим уголком на память о позапрошлой зиме, когда Олег решил, что держать тетрадь поближе к разряднику удобнее. Электронным записям он не доверял: компьютер мог зависнуть и унести с собой полгода работы, а тетрадь в худшем случае загоралась, и это хотя бы было сразу видно.

«22:24. Эксперимент семнадцать. Плотность в канале снова не дотянула до порога, разряд рассыпался веером, как и в шестнадцати предыдущих. Гипотеза жива, но выглядит плохо».

Дверь скрипнула, и в щель просунулась голова в форменной фуражке.

- Андреич, пол-одиннадцатого.

- Двадцать два двадцать пять, - уточнил Олег, не отрываясь от журнала.

- Это у тебя двадцать два двадцать пять, а у меня пол-одиннадцатого, у меня часы ещё отцовские. - Дед Федя вошёл целиком, вместе с фонариком и запахом мятных леденцов. - Собирайся давай, гроза идёт.

- Я слышу.

- Слышит он. С катушкой твоей в грозу сидеть, это надо голову дома забыть.

- Фёдор Ильич, у нас на крыше громоотвод. - Олег наконец поднял глаза. - Строго говоря, это самое безопасное помещение в городе.

- Громоотвод, - сказал дед Федя. - С тридцать четвёртого года стоит, его при мне ни разу пальцем не трогали.

- Это говорит о надёжности конструкции.

- Это говорит о завхозе, - отрезал дед Федя. - Борис Семёныч без бумажки от директора гвоздя не поменяет, а директор бумажки подписывает, только когда уже горит. Вот у нас громоотвод с тридцать четвёртого и стоит. И огнетушители с семьдесят девятого. А лампочки в туалете на третьем этаже не меняли с того дня, как их кто-то выкрутил.

- Их можно вкрутить обратно.

- Так их унесли, Андреич. Вместе с патронами. Бумажки-то на патроны нету.

Дед Федя прошёлся вдоль стенда, посветил фонариком за катушку, проверяя, не прячется ли там ещё один учёный, и покачал головой с таким укором, что у Олега зачесалась совесть.

- Чаю хоть попей. Там в коридоре автомат новый поставили, с кнопками. Кофе, какао, бульон даже есть.

- Я его ещё не изучил.

- Чего его изучать? Ткнул и пьёшь.

- Вот именно, - сказал Олег. - Ткнул, а что пьёшь, неизвестно. Там двенадцать кнопок и ни одной схемы.

Он кивнул на свой чайник, древний, с подпалённой ручкой и наклейкой «НЕ ТРОГАТЬ. ОЛЕГ». Чайник прошёл испытания ещё в аспирантуре, и Олег знал про него всё: сколько секунд он закипает, как щёлкает и в какую сторону бьёт током, если взяться мокрой рукой. Автомату в коридоре предстояло заслужить такое же доверие года за три, если повезёт.

- Мать твоя опять на вахту звонила, - сказал дед Федя как бы между делом. - Спрашивала, живой ли.

- Живой. Могла бы и мне позвонить.

- Так ты ж трубку не берёшь.

- Беру, - возразил Олег. И тихо добавил про себя. - С задержкой примерно в неделю.

- И сестра твоя забегала, в обед. - Дед Федя показал ладонью где-то у себя под подбородком. - Полчаса со мной про давление разговаривала. Я ей про давление ничего не говорил, а она уже всё знала, и какое, и почему, и что мне надо на лыжи.

-Варя… - сказал Олег. - Она диагностирует всех, кто попадается ей на пути. Строго говоря, выборка у неё больше, чем у районной поликлиники.

- Велела передать: если в воскресенье ты опять не придёшь на обед, она придёт сама. С тортом и с гитарой.

- Это угроза, - сказал Олег.

Дед Федя посмотрел на него поверх фонарика и ничего не сказал, а это было хуже любых слов. Семью Олег любил: и маму, и папу, и даже Варю, особенно когда Варя спала. Но с телефоном у него с детства не ладилось. В трубке человек появлялся без предупреждения и ждал ответа сразу, а Олегу нужно было время, чтобы ответ проверить. Сообщение можно перечитать перед отправкой, а сказанное в трубку улетает сразу, со всеми ошибками, и исправить его уже нельзя.

- Ладно, - сказал дед Федя. - Пятнадцать минут. Потом приду и выключу всё сам, вместе с тобой.

- Двадцать.

- Пятнадцать. И Маруся сейчас пол мыть пойдёт, так что сиди и не шастай.

Маруся явилась через минуту, с ведром в одной руке и шваброй в другой, и держала швабру так, как держат копьё на старинных картинах.

- Олег Андреевич, я у вас мою через десять минут, - объявила она с порога. - Кто наследит, тот и вытирает. Языком.

- Это негигиенично, - заметил Олег.

- А мне без разницы, я предупредила.

Она развернулась и ушла, громыхая ведром. Дед Федя проводил её взглядом и понизил голос:

- Ты с ней не спорь. Она в девяносто восьмом члена-корреспондента с помытого пола гнала. Мокрой тряпкой, через весь коридор. Он с тех пор к нам на конференции только летом ездит, когда полы через день моют.

- Это не может быть единственной причиной.

- А ты у него спроси, - сказал дед Федя и тоже ушёл.

* * *

Когда дверь закрылась, Олег вернулся к катушке. Гроза подошла вплотную. Окна лаборатории выходили на крыши старого центра, и каждые полминуты эти крыши становились белыми, а потом опять пропадали в темноте. Олег по привычке считал секунды между вспышкой и раскатом и делил на три. Сначала выходило два километра, потом полтора, потом меньше километра.

- Последняя серия экспериментов, - сказал он катушке. - Восемнадцатая, контрольная.

Катушка не возражала. Он включил её, и первый же разряд пошёл не в сетку.

Лиловая ветка выгнулась, как будто её потянули за конец, и лизнула раму окна. Второй разряд сделал то же самое. Третий дотянулся до потолка в углу, где над лабораторией, на чердаке, проходил толстый медный провод от громоотвода.

Олег подался вперёд и забыл про журнал.

- Интересно, - сказал он вслух. - Это ты к нему тянешься, что ли?

Разряды тянулись к углу упрямо, раз за разом, как кот к холодильнику, у которого минуту назад кто-то шуршал пакетом. Олег нашарил ручку и начал записывать, не глядя на страницу:

«22:40. Разряд систематически отклоняется к углу, где проходит провод громоотвода. Сквозняк разряд не отклоняет. Возможная причина - внешнее поле грозы, проверить. Очень интересно».

Слово «очень» он подчеркнул два раза. В его журнале это означало примерно то же, что у древних греков крик «Эврика!» и беготня по улице в одной простыне.

Где-то в эти минуты пришла Маруся. Олег потом так и не вспомнил, как она вошла: он смотрел на разряды, а Маруся мыла пол у него за спиной, обходя стенд по кругу, и когда швабра постучала по ножке табурета, он, не оборачиваясь, поднял ноги и держал их на весу, пока под ним протирали. Уходя, Маруся сказала с порога что-то про помытое и про язык, но Олег расслышал только, что гроза уже над институтом.

Небо за окном вспыхнуло так, что лампы на потолке на секунду показались тусклыми. Гром ударил сразу, без паузы, и в этом громе Олег услышал звук, которого у грома не бывает: глубокий, долгий, гудящий, как у колокола размером с дом. Звук шёл сверху, с крыши, и стёкла в шкафах ответили ему тонким дребезгом.

А потом потолок в углу засветился.

Свет проступил сквозь побелку, белый с голубым, и Олег успел разглядеть в нём линии, похожие на строчку на незнакомом языке. Катушка взвыла. Все разряды разом развернулись к углу, слились в один толстый жгут, и этот жгут на полпути передумал и пошёл к Олегу. Точнее, к его руке, которую он зачем-то поднял: то ли закрыться, то ли показать молнии, где тут экспериментатор.

Удара Олег не почувствовал. Его подняло, развернуло и аккуратно, как чемодан на багажную полку, уложило под лабораторный стол.

* * *

- ...по помытому! - сказал откуда-то сверху голос Маруси. - Я ж говорила!

Олег открыл глаза. Над ним висели два лица: круглое, в фуражке, и сердитое, в косынке. Пол под щекой был мокрый и пах хлоркой.

- Я не наследил, - первым делом сообщил Олег. - Меня положили.

- Живой, - сказал дед Федя и сел на табурет, что для его коленей было поступком. - Слышишь, Маруся? Разговаривает.

- Разговаривает он. А пол кто перемывать будет?

- Я перемою, - сказал Олег и попробовал сесть.

Получилось с третьего раза. Голова гудела, во рту был вкус батарейки, которую лизнули на спор, а волосы стояли дыбом и потрескивали, когда он к ним прикасался. Очки не треснули, только сползли на одно ухо.

- Что это было-то? - спросил дед Федя. - Грохнуло на весь институт. Я на втором этаже был, у меня фуражку с головы сдуло.

- Молния. Ударила в громоотвод и, по-видимому, дошла до нас.

- А громоотвод на что?

- На это он, по-видимому, и не рассчитан.

- Вот! - Дед Федя поднял палец. - А я что говорил? С тридцать четвёртого года!

Олег встал, держась за край стола, и осмотрел лабораторию. Он ждал разгрома и запаха горелой изоляции, но всё выглядело почти как обычно: катушка стояла на месте, выключенная, приборы светились зелёными огоньками, на потолке в углу не осталось ничего, кроме пятна чуть желтее остальной побелки. Зато на полу, там, где только что лежал Олег, темнело выжженное пятно странной формы, длинное, с тремя неровными выступами на одном конце.

- На ключ похоже, - сказал дед Федя, посветив на пятно фонариком. - На бородку. У меня от сарая такой был.

- Это фигура Лихтенберга, - машинально возразил Олег. - След разряда на поверхности. Они бывают разной формы.

- Ну а эта на ключ похожа.

- Они бывают похожими на что угодно. Это ничего не значит.

Олег поправил очки, и все лампы под потолком разом вспыхнули ярче. Маруся прищурилась на них, потом на Олега.

- Вот, опять, - сказала она. - Пока я тебя будила, они так раза три делали. Это ты балуешься?

- Я ничего не делаю. Это скачки напряжения в сети после удара.

- Ага, - сказала Маруся с таким лицом, с каким выслушивают объяснения, что пол сам себя испачкал.

Олег отвернулся к окну, чтобы проверить, цело ли стекло, и увидел трещину.

Она висела в воздухе, в полуметре от окна, на высоте его лица. Тонкая, как волос, длиной с ладонь и чёрная - чернее выключенного экрана, чернее всего, что Олег видел в жизни. Она не отражала свет и не отбрасывала тени. Олег отступил на шаг, потом шагнул вбок, а трещина осталась там, где была. Он закрыл левый глаз, потом правый, и в обоих случаях она висела на месте.

- Фёдор Ильич, - сказал Олег очень ровным голосом. - Посмотрите, пожалуйста, вон туда, перед окном. Вы что-нибудь видите?

Дед Федя посмотрел, посветил фонариком и даже подошёл поближе.

- Окно вижу, дождь вижу, крышу филармонии. А что надо?

- Ничего, я проверяю.

- Маруся, а ты чего видишь?

- Паутину, - сказала Маруся. - Развели тут. Я весной всё снимала.

Прежде чем Олег успел её остановить, она шагнула к окну и махнула по трещине мокрой тряпкой. Тряпка прошла сквозь чёрную линию, как сквозь луч света. Только когда Маруся опустила руку, тряпка оказалась сухой и тёплой, как бельё, которое полдня провисело на солнце. И от неё пахло: густо, сладко и пряно, корицей, перцем и ещё чем-то, чему Олег не знал названия.

Маруся понюхала тряпку и подозрительно уставилась на Олега.

- Ты тут корицу жёг, что ли? Опыты у него.

- Я не жёг корицу.

- А пахнет корицей.

- Я понимаю, что пахнет. - Олег взял у неё тряпку, понюхал сам и аккуратно убрал в чистый пакет для образцов. - Я вам новую принесу. Эта мне нужна.

Маруся посмотрела на пакет, на Олега, на деда Федю и ушла, бормоча, что у учёных всё не как у людей: свою тряпку принести не могут, а чужую забирают в пакетик.

- Скорую вызову, - сказал дед Федя.

- Не надо.

- Как это не надо? Тебя молнией шарахнуло!

- Меня шарахнуло разрядом, который пришёл через громоотвод и почти весь ушёл в землю. Если бы мне досталось много, мы бы с вами сейчас не разговаривали. - Олег говорил быстро, потому что от мысли о скорой, приёмном покое и незнакомых людях с незнакомыми вопросами ему стало хуже, чем от молнии. - Давайте так. Если завтра утром у меня будет болеть голова, я пойду к врачу. - На что дед Федя только хмыкнул. - Я запишу это в журнал, а запись в журнале - это документ.

Дед Федя пожевал губами.

- Пиши. При мне пиши.

Олег поднял журнал, обгоревший теперь с двух углов, и написал:

«22:47 (ориентировочно). Удар. Потеря сознания на 5-7 минут (со слов Ф. И.). 22:55. Наблюдаю у окна линейную оптическую аномалию, которую Ф. И. не видит, а М. видит как паутину. Тряпка, проведённая через аномалию, высыхает и пахнет пряностями. Гипотеза: последствия удара по голове. Альтернативная гипотеза: отсутствует. Если завтра болит голова, иду к врачу (обещание)».

- Расписывайся, - велел дед Федя.

Олег расписался. Дед Федя забрал журнал, прочитал, шевеля губами, и расписался ниже, крупно и с завитушкой: «Свидетель Ф. И. Кудрявцев».

В кармане у Олега пискнул телефон. Олег достал его: на экране светились три процента заряда и уведомление с форума. Пока он открывал сообщение, три процента превратились в сорок, а пока читал первую строчку, в семьдесят.

- Гляди-ка, - сказал дед Федя с уважением. - Зарядился. Ты его в розетку, что ли, сунул?

- Нет.

- А как тогда?

- Сбой индикатора, после удара бывает.

- После удара у тебя, Андреич, всё бывает, я гляжу.

Письмо на телефон пришло от Dr. Zlo. Старый знакомый Dr. Zlo писал Олегу четыре года, с тех пор как оказался единственным на форуме «Прикладная электродинамика», кто дочитал до конца его сообщение о затухающих колебаниях. Он жил где-то за границей, писал по-русски безупречно и немного старомодно, разбирался в физике лучше половины учёного совета и, самое главное, ни разу не предложил созвониться. Олега это устраивало: он и сам не любил созваниваться.

Дед Федя нацепил очки, которые висели у него на шнурке, и бесцеремонно заглянул через плечо.

«Уважаемый Олег!

Пишу вам безо всякой причины. Просто так, по-дружески, и совершенно случайно именно сейчас.

Если у вас сегодня ничего не повисло в воздухе, дальше не читайте. Если повисло, тоже не читайте, но запомните: висящее не трогать, руками не мерить, линейкой тем более. Тряпками не махать. Ни в коем случае не смотрите на крышу, а если уже посмотрели, то хотя бы не смотрите второй раз.

Я ничего не писал, это сбой форума.

Ваш Dr. Zlo

P.S. Как у вас погода?»

- Это кто ж тебе такое пишет? - спросил дед Федя.

- Коллега с форума, Доктор Зло.

- Доктор кто? - Дед Федя отодвинулся от телефона. - Это что ж за человек, который себя Злом назовёт?

- Это ник, псевдоним, а сам он физик, очень хороший.

- Хороший человек Злом называться не станет.

- Он так шутит, он вообще странно шутит.

- «Повисло в воздухе», - прочитал дед Федя, ведя по экрану толстым пальцем. - Так это он про твою паутину!

- Он не может знать про паутину. - Олег показал на время отправки. - Письмо пришло в двадцать два сорок девять, через две минуты после удара. Я ему ничего не писал.

- Вот и я говорю: откуда знает?

- Ниоткуда, значит, речь о другом. - Олег ткнул пальцем в потолок, где над стендом болтался старый чёрный кабель. - Видите? Я ему на прошлой неделе жаловался, что этот кабель давно пора снять. «Висящее не трогать» значит не трогать кабель в грозу. Совет разумный, только запоздалый.

- А «линейкой»?

- Я ему однажды рассказал, как мерил линейкой зазор в работающем разряднике. Он тогда очень ругался, так что это шутка, напоминание.

- А тряпки? Маруся-то тряпкой махала.

- Про Марусю он не знает. Это про сушку оборудования после грозы: мокрой тряпкой по приборам махать нельзя.

- А на крышу чего не смотреть?

- Я ему писал, что громоотвод у нас с тридцать четвёртого года. Он намекает, что пора бы заменить.

- А «я ничего не писал»?

- Он так всегда заканчивает, особенно если даёт совет. Манера у него такая.

Дед Федя снял очки, сложил их и посмотрел на Олега тем взглядом, каким смотрят на внука, который собрался чинить розетку вилкой.

- Андреич, я человек простой. Мне если пишут «не смотри на крышу», я на крышу и не смотрю. А ты?

- А я считаю, что любое утверждение надо проверить, - сказал Олег, но к окну, где висела чёрная линия, так и не повернулся. - Завтра, при дневном свете.

* * *

До дома было двадцать минут пешком, и Олег прошёл их под дождём, потому что зонт остался в лаборатории, а возвращаться за ним он не стал. Фонари на улице горели неровно и вспыхивали ярче, когда он проходил под ними, но Олег этого не замечал. К подъезду он пришёл с шестью гипотезами насчёт тряпки, из которых пять противоречили физике, а шестая - здравому смыслу.

На площадке четвёртого этажа, на подоконнике, сидела Варя. Она была в мокрой ветровке, с рюкзаком на коленях и болтала ногами, а на пальцах у неё белела магнезия, которую она никогда до конца не отмывала. Варя жила с родителями в девятиэтажке через дорогу, и за шесть лет Олег так и не понял, каким образом она узнаёт новости раньше, чем они случаются.

- Живой! - Варя спрыгнула с подоконника. - Мне Маруся позвонила! Тебя молнией шарахнуло!

- Добрый вечер.

- Какой там добрый! Ты почему трубку не берёшь? Я тебе одиннадцать раз звонила, мама четыре, а папа один, но очень выразительно.

Олег остановился на ступеньке.

- Ты знакома с Марусей?

- Олежа, я со всеми знакома. Я к тебе в институт в прошлом году на день рождения приходила, с шариками, ты забыл? Ты ещё под стол спрятался.

- Я не прятался. Я искал кабель.

- Сорок минут.

- Кабель был длинный.

Варя оглядела его с ног до головы, и Олег почувствовал себя трассой, которую тренер проходит глазами снизу вверх, прежде чем пустить на неё новичка.

- Ну-ка покажись. - Она провела ладонью по его волосам, и волосы затрещали. - Ого! Ты весь как ёжик! Слушай, это же класс. Можно я тебя в субботу к нам на скалодром приведу? Будешь детям показывать опыты. Ну, то есть стоять в углу и потрескивать.

- Нет.

- Ты даже не подумал.

- Подумал. Быстро.

- Мама котлеты передала. - Варя вытащила из рюкзака контейнер и сунула ему в руки. - Сказала: если вернёшь контейнер пустым, значит, живой. Если с котлетами, значит, не живой или опять не ел, и тогда она придёт сама. А тебе надо, чтобы она пришла сама?

- Мне надо записать результаты, - сказал Олег, поднимаясь мимо неё к двери. - Голова не болит, врач не нужен.

- Перевожу, - сказала Варя. - «Варя, иди домой, мне страшно, что ты тут стоишь и разговариваешь». Ладно, иду. Но в воскресенье ты на обеде, понял? Мы с мамой решили тебя растормошить, и я тебя уже записала.

- Куда?

- В свой телефон. Это почти как твой журнал, только там всё сбывается.

Олег открыл дверь, вошёл и закрыл её за собой, но Варю это не остановило.

- Я в окно буду смотреть! - донеслось до него уже сквозь дверь. - У тебя свет видно!

Холодильник был пуст, если не считать половины лимона и банки горчицы неизвестного года выпуска. Олег поставил туда мамин контейнер, и холодильник сразу стал выглядеть более обитаемым. Олег включил настольную лампу, поставил телефон заряжаться по привычке, хотя тот и так показывал сто процентов, и открыл ноутбук.

«Уважаемый коллега! - написал он. - Спасибо за совет. Кабель над стендом я так и не снял, но сегодня он не пострадал. Сушку оборудования проведу без тряпок. Насчёт крыши вы правы: громоотвод у нас пора менять, сегодня в него ударила молния, и он с ней, по-моему, не справился. Голова в порядке. Видел у окна странную чёрную линию, но это, очевидно, последствия удара, к утру пройдёт. Погода: гроза, сейчас дождь. Ваш Олег».

Ответ пришёл почти сразу. Одно слово, без приветствия и без подписи, что для Dr. Zlo было неслыханно:

«Ох».

Олег подождал продолжения, не дождался и решил, что «ох» означает сочувствие. Он записал в журнал: «23:40. Головная боль средняя. Dr. Zlo сочувствует». Потом, не глядя, выдернул вилку лампы из розетки, как приучил его в детстве папа, который в грозу выключал в доме всё, кроме Вари: Варю выключить не удавалось никому. Потом повалился на диван, не раздеваясь, и сразу накрылся пледом с головой.