Нить древних

— Это же лавка клиники, — сказал Ветров.

— А ты свою принеси, Аркадий тебе сколотит, — ответила Клава.

Аркадий сказал «сколочу» раньше, чем его спросили. Ветров положил телефон на колени и засмеялся, впервые за день, тихо и немного растерянно.

Иван вечером записал в тетради: «Северин. Т1 закрыта: пуск через „Clear Horizon“ за 3 с до Переры. Спор вничью. Его довод: свет нужен разделённым. Мой ответ не готов». Подчеркнул последние три слова. Потом вспомнил кактус в лаборатории, чьё имя так и не вернулось к нему после Тамбура. Северин, наверное, сказал бы, что имя кактусу не нужно, раз он всё равно один.

Но кактус был не один. По вторникам его поливал Ян.

Глава 6

Приглашение принёс Ян, во вторник, двадцать пятого ноября, вместе с поливом. Это был плотный сероватый лист с тиснением, сложенный вдвое, как открытка к юбилею. Прохор, по словам Яна, передал его через окошко будки двумя пальцами, как передают квитанцию на штраф. Сказал, что Канцелярия по форме имеет право приглашать, а он по форме обязан передавать. Мнение своё он при этом держит при себе, но оно у него есть.

«Канцелярия. Окно 11. Приём граждан по предварительной записи. Приглашаются: поручитель земного участка Прошков И. В. (первый), картограф Орлов В. А. Дата: 1 декабря, в прилив. Талоны выдаются на месте. Сопровождающие допускаются в количестве, не нарушающем тишину».

— Это что значит, «не нарушающем тишину»? — Толян прочитал дважды.

— Значит, тебя не возьмут, — сказала Майя.

Толяна всё-таки взяли, потому что без него, сказала Галина Петровна, они Окно-11 не поймут, а понимать его надо целиком, с интонацией. Майя в Город не пошла. Она сказала, что смотреть на лица умеет и отсюда, а в Канцелярии лиц нет, одни окошки. На самом деле у неё в тот же день, в шесть вечера, было заседание по опровержению, второе, и она не хотела опоздать на него из Города. Иван это знал и ничего не сказал.

• • •

Первого декабря в одиннадцать утра на кухне у Ивана сидели пятеро. Клава, в своём кресле, привезённом Аркадием в третий раз за месяц, держала берег. Лидочка держала время по станционным часам, которые носила теперь в сумке вместе с тетрадью. Галина Петровна держала журнал. Толян держал бутылку, то есть держал мысль о бутылке, которая теперь была не в кармане и неизвестно где. По его словам, это держит даже лучше, потому что недоделанное.

Иван держал свою спицу с кривой полоской вязания. С лета он ни разу не закрыл на ней петли, нарочно.

Прилив пришёл в одиннадцать девятнадцать. Вход был мягкий, как всегда теперь, после Тамбура. Свет прошёл сквозь занавеску, кухня стала прозрачной, а за ней проступил Двор.

Двор в декабре был такой же, как в июле, потому что времени года здесь не было. Были пятиэтажки «П» разной высоты, бельевые верёвки и стол для домино, за которым Берёзкин когда-то сидел, а теперь сидели другие. Окна горели почти все, только реже, чем летом, и это было хорошо. Прохор Лукич сидел в будке под вывеской «ДОМОУПРАВЛЕНИЕ. ПРИЁМ ГРАЖДАН» и что-то писал в амбарную книгу. На скамейке у будки сидели одиннадцать Сборщиков в серых пальто и шляпах. Вид у них был как у пассажиров, которые давно сошли с поезда, а куда идти, не решили.

Ян стоял у будки, в своём сером свитере, и ждал. Дела у него сегодня не было, но во Дворе он жил, а жильцам дело не нужно, чтобы стоять у собственной двери.

— Я вас до трамвая провожу, а дальше мне нельзя, у меня туда дела нет. Валентин Андреевич уже уехал, служебным, он к ним раньше всех ходит, чтобы не стоять в очереди.

Прохор высунулся из окошка, оглядел Ивана, Толяна и Галину Петровну и проверил у всех обороты голубых вкладышей.

— В Канцелярию по приглашению, — сказал он, не спрашивая. — Ну, это ваше дело. Там вежливые, так что вы там ничего не подписывайте, что не прочитали. А прочитали — тоже не подписывайте, сначала мне принесите.

Галина Петровна пообещала, и Прохор сказал, что знает, чего стоят её обещания: она в прошлый раз обещала вернуться за сорок минут, а вернулась за сорок одну. Галина Петровна ответила, что минуту ей тогда добавила Счётная палата. Прохор сказал, что Счётчики не палата, и они разошлись довольные друг другом.

• • •

Трамвай № 41 подошёл через минуту, красно-жёлтый, с той же кондукторшей. Она проверила вкладыши по второму разу и посмотрела на приглашение с тиснением, держа его на вытянутой руке.

— Чёрная улица теперь обслуживается, с сентября, после того, как вы там спицу оставили. Но я вам скажу, как своим: обратно я вас заберу только до Двора, а дальше сами.

Ехали без разговоров. Вокзал в окне стоял тихий, без новеньких, табло показывало «КОЛОМБО — 3, ЛИМА — 7, СОСНОВЫЙ БОР — 1». Иван подумал, что про «Сосновый бор» теперь знает больше, чем табло. Река в окне блестела, и на ржавом ведре у воды сидел Петя с удочкой. Иван помахал, Петя не заметил, потому что клевало.

У ворот Тамбура трамвай притормозил. Ворота были как у старого заводского двора, двустворчатые, с калиткой, и у калитки стоял Валерий Палыч в серой куртке с серой пуговицей. Он посмотрел на трамвай, посмотрел на Ивана и кивнул. Пуговицу он трогал пальцами, как трогают в кармане ключи, проверяя, на месте ли.

Чёрная улица начиналась сразу за поворотом, и была она всё тем же больничным коридором, только тише. Линолеум, зелёная краска до середины стены, лампы дневного света. Одна лампа мигала, и Иван подумал, что, наверное, она будет мигать здесь всегда. Хлоркой пахло слабее. Двери без номеров стояли закрытые, у некоторых на ручках висели таблички «Выписан».

В конце коридора, у двери «КАНЦЕЛЯРИЯ. Приём граждан по талонам», стоял маленький старик в кардигане и галстуке. Он стоял прямо, заложив руки за спину, и смотрел на дверь, как смотрят на расписание поезда, который отменили.

— Господин Бауэр, — сказала Галина Петровна.

Бауэр повернул голову, хотя на Земле, в клинике, не повернулся ни разу за двадцать дней.

— Frau Lehrerin, вы опять с тетрадью, это хорошо, — отозвался Бауэр. — Здесь все без тетрадей, все помнят наизусть, и все помнят разное.

Толян подошёл ближе и сказал, что Ветров вяжет у него под окном, на лавке, которую сколотил Аркадий. Бауэр ответил, что знает. Он видит петли, когда закрывает глаза, здесь это так устроено. Подумав, он добавил по-немецки, а Толян перевёл, что у Олега третий ряд кривой и пусть ему кто-нибудь скажет.

— А сами не можете ему сказать? — удивился Толян.

— Я не прописан, — ответил Бауэр. — Непрописанные с Землёй не говорят, они только стоят. Вот я и стою.

• • •

Автомат у двери выдал Толяну талон «Б-042». В зале ожидания стулья стояли по пять в ряд, пустые, и табло над окошками показывало одну строку: «Окно 11. Б-042». Окна 8, 9 и 10 были закрыты жалюзи, на каждом висела табличка «Окно закрыто. Жильцы прописаны по месту». Окно 11 светилось изнутри ровным жёлтым светом настольной лампы.

Валентин Андреевич сидел в первом ряду с картой на коленях, а когда они вошли, встал и пожал Ивану руку. Здесь рука у него была тёплая и плотная, как у живого.

— Он сейчас откроет, он всегда открывает, когда все в сборе, — сказал Валентин Андреевич. — Не любит повторять.

Жалюзи в окне 11 поднялись сами.

За стеклом сидел старик, и это был Северин. Только не тот, что у окна в клинике, а другой: прямой, без пледа, без кресла на колёсах, в старомодном сером костюме. Акварельный, как остальные копии, но плотнее их, словно его рисовали в несколько слоёв. Перед ним на столе лежала папка с надписью «Первое звено. № 11-1». Рядом стоял стакан в подстаканнике, пустой.

— Иван Викторович, Галина Петровна, Анатолий, Валя, — перечислил он голосом, который был тот же, только моложе лет на тридцать.

На «Вале» он запнулся, едва заметно, и Иван это услышал.

— Здравствуй, Серёжа, — сказал Валентин Андреевич.

Северин ответил тем же словом. Постоять молча им, кажется, хотелось обоим, но времени было четыре минуты по Земле, а здесь неизвестно сколько, и Северин раскрыл папку.

• • •

Изложил он всё ясно и коротко, как излагают на защите, когда комиссия устала. Заявка подана по форме, зарегистрирована Счётчиками, оспорить её нельзя, только отозвать, а отозвать может только заявитель. Пункт двенадцатый Устава: при недоборе смены первым встаёт поручитель. Участок поручителя до набора смены переходит в ведение подавшего заявку по форме. Участок поручителя — это земной участок полотна целиком, все семь швов. Кто держит участок, тот вправе распоряжаться швами.

— Если двадцать второго декабря вы не наберёте четырнадцать тысяч, — сказал Северин, — вы встанете к станку. Вас хватит на какое-то время, Иван Викторович, вы крепкий. А участок, пока вы стоите, будет в моём ведении. Я его не буду портить. Я его аккуратно соберу. К семнадцатому марта все семь швов будут у меня в одной руке, и семнадцатого я приду сам и затяну. Это будет уже не заявка, а исполнение. И помешать мне будет некому, потому что участок мой.

— А если наберём? — Галина Петровна подняла ручку от журнала.

— Тогда участок останется у вас, а моя заявка будет ждать. Заявки по Уставу не сгорают. Семнадцатого марта я всё равно приду. Только тогда мне придётся договариваться с каждым швом отдельно, а это хлопотно. — Он улыбнулся. — Видите, я с вами честен, я всегда честен. Мне незачем врать: я прав.

Толян стоял у стены и смотрел на окно, чуть прищурившись. Иван знал этот прищур: Толян слушал не слова.

— Он правда так думает, — сказал Толян тихо. — Ему не страшно, как тем, летом, ему спокойно, как человеку, который составил завещание и отнёс к нотариусу.

Северин за стеклом услышал и кивнул Толяну, как кивают студенту, сказавшему умную вещь.

• • •

В этот момент в окне что-то сместилось. Иван не сразу понял, что именно. Лампа на столе мигнула, и рядом с голосом копии появился второй голос, тот же, но старый, хриплый, с задержкой на полсекунды, как в плохом телефоне. Это был голос из клиники: Северин на Земле, в кресле у окна, вошёл в разговор через контур.

— Серёжа, ты не торопи их, дай им подумать, — сказал второй голос.

— Я не тороплю, я излагаю, — ответил первый.

— Ты всегда торопишь, когда излагаешь.

Галина Петровна перестала писать и подняла голову. Иван смотрел на окно и не мог отделаться от странного чувства: он видел одного человека, который спорит сам с собой, и спорит всерьёз. Копия сидела прямо и говорила ясно. Оригинал за ней кашлял и говорил мягче. Они соглашались во всём главном и расходились в мелочах: в интонации, в том, где поставить запятую. Иван подумал о Яне, потом о себе и потом, что, может быть, Северин знает про две половины одного человека больше, чем кто-либо на Земле, потому что сам так живёт уже два года.

— Валя, ты слышишь меня? — позвал старый голос.

— Слышу, Серёжа, — ответил Валентин Андреевич.

— Я обещал тебя вернуть.

— Я знаю. — Валентин Андреевич встал, держа карту под мышкой, и подошёл к окну почти вплотную. — Серёжа, я не обижен, ты слышишь? Я не обижен ни на тебя, ни на кресло, ни на сорок секунд. Мне тут работа есть. Я карту черчу семьдесят лет, и она не кончена. Меня не надо возвращать. Меня надо оставить в покое и дать мне доделать.

Копия смотрела на него с вежливым вниманием. Голос из клиники молчал.

— Ты всегда так говорил, — сказал наконец старый голос, тихо. — Когда тебе было хуже всех, ты говорил: мне ничего не надо, Сергей Аркадьевич.

— Это я тогда говорил. А сейчас мне правда не надо.

— Как я могу это знать?

— Спросить, — сказал Валентин Андреевич. — Ты меня ни разу не спросил. Ни тогда, ни сейчас. Ты меня всё время возвращаешь, а спросить не спросил.

Голос из клиники закашлялся, долго, и пропал. Лампа на столе перестала мигать. Копия Северина сидела одна, такая же прямая, и аккуратно закрыла папку.

— Он устал, у него давление, и Хольт его отключил. Хольт всегда отключает вовремя, это его достоинство, — объяснила копия и посмотрела на Валентина Андреевича. — Валя, ты карандаш где взял? Это ведь не здешний.

— Земной, — ответил Валентин Андреевич и вынул карандаш из-за уха. — Мне в гараже дали. У них хорошие, только кончаются быстро.

Копия смотрела на карандаш с непонятным выражением, как будто вспоминала что-то и не могла вспомнить. Потом отвела глаза и поправила папку.

• • •

Время уходило, Иван чувствовал это по холодку, который начал отступать у затылка. Галина Петровна дописывала последнюю строчку.

— У меня один вопрос, — сказал Иван. — Почему вы нас позвали? Вы могли просто ждать двадцать второго.

— Из вежливости, — ответил Северин. — Я хотел, чтобы вы услышали это от меня, а не от Прохора и не из пункта двенадцатого. И чтобы Валя слышал. Две даты, Иван Викторович. Двадцать второе декабря и семнадцатое марта. Первую решаете вы, вторую решаю я. Если вы проиграете первую, вторую я решу легче.

Он поднялся из-за стола. Иван впервые увидел его в рост: невысокий, прямой, в костюме, который был в моде, когда Ивановой маме было лет пять.

— Я буду вежлив, молодой человек. Я всегда вежлив, даже когда меня ругают, и особенно тогда.

Жалюзи опустились, табло над окном погасло, и строка «Б-042» исчезла.

• • •

Обратно шли пешком до трамвая, мимо Бауэра, который стоял у двери, заложив руки за спину. Галина Петровна, проходя, пообещала ему передать Олегу Андреевичу про третий ряд, и Бауэр кивнул.

Валентин Андреевич шёл рядом с Иваном и молчал до самых ворот Тамбура. Там он остановился, посмотрел на Валерия Палыча с его серой пуговицей и сказал, не поворачиваясь:

— Он меня не слышит шестьдесят лет. Слышит, только когда я говорю, что мне надо, а тогда слышит хорошо.

— Он вас слышал, — сказал Толян. — Я слышал, как он вас слышал. Ему стало страшно на секунду. Потом он это убрал. Как убирают со стола, когда гости пришли.

Валентин Андреевич кивнул и пошёл к Вокзалу, к своей мастерской с кульманом, служебной дорогой, а трамвай подошёл к остановке.

Иван вернулся сам, на двадцать седьмой минуте, к спице с незакрытыми петлями. Толян вернулся на двадцать девятой, к бутылке, которую не мог найти. Галина Петровна вернулась последней, на тридцать первой, к журналу. Она дописывала его там, в Городе, и дописала, и только тогда вернулась.

На кухне Лидочка записала время, Клава закрыла глаза и сказала, что колено не ноет, значит, все свои. Иван посмотрел на часы.

Двадцать второе декабря было через двадцать один день. Семнадцатое марта через сто шесть. Майя прислала в шесть сорок одну строку: «Второе заседание: опровержение утвердили в моей редакции. Мелкая победа». И через минуту вторую: «В таблице 4 870. Вы как?»

Иван написал ей, что две даты объявлены вслух и что Окно-11 вежлив. Майя ответила одним словом: «Знаю».

Вечером Иван позвонил Ветрову на Озёрный. Ветров сидел на своей новой лавке под окном Бауэра, в пуховике, с фонариком на лбу, и вязал. Слышно было, как у него за спиной плещет вода у кромки льда. Иван передал ему про третий ряд. Ветров сначала не поверил, потом посветил фонариком на вязанье и долго считал петли вслух.

— Кривой, — сказал он наконец растерянно. — Правда кривой. Он видел. Он двадцать дней не поворачивался, а видел.

Иван сказал, что Бауэр стоит у Канцелярии и что в Городе он поворачивается. Ветров ответил, что распустит третий ряд прямо сейчас, при нём, под окном, чтобы тот видел, что ему передали. Иван не стал говорить, что Бауэр видит петли, когда закрывает глаза, а не когда смотрит в окно. Это было уже неважно.

Галина Петровна на кухне подчеркнула в журнале слово «вежлив» в третий раз, теперь красным.

Глава 7

Камень на Озёрном нашли в тридцать пятом году, когда рыли котлован под ангар. Ветров рассказывал об этом в поезде так, как рассказывают про неудачный ремонт. Экскаватор упёрся во что-то на глубине трёх метров. Прораб велел ломать, а геолог, приехавший случайно, велел не трогать. Пока они ругались, приехал Ветров, тогда ещё заместитель по науке, и увидел на боку валуна резьбу. Это были петли: ряд за рядом, лицевая, изнаночная, перехлёст через одну. Резьба была такая старая, что края у неё сгладились, как у ступенек в монастыре.

— Мы его подняли краном и поставили в ангар, — сказал Ветров. — Назвали «опорный объект Н-7». Северин тогда сказал, что это якорь, и я поверил, и кресло звена мы ставили к нему метр в метр, думали, что усиливает.

— А что он делает на самом деле? — спросила Майя.

— Не знаю, — ответил Ветров. — Я десять лет мимо него ходил и ни разу не спросил, что он делает. Я спрашивал, как его использовать.

Агафья, сидевшая у окна с вязаньем, сказала, не поднимая головы, что так все и спрашивают. Никифор, сидевший напротив неё, сказал, что так спрашивают не все, а только учёные. Ветров не стал спорить ни с тем, ни с другим.

• • •

Ангар Консорциума на Озёрном-7 стоял на прежнем месте, огороженный новым забором из сетки в два человеческих роста. Сверху шла колючая проволока, через каждые двадцать метров висели камеры. Ворота были закрыты, у ворот стояла будка охраны, а на будке висело объявление, отпечатанное на хорошей бумаге и заламинированное: «Объект ПРГ. Режим ограниченного доступа. Основание: решение Постоянной рабочей группы по координации № 412 от 14.11». Майя сфотографировала объявление и сказала, что номер четыреста двенадцать ей нравится, он круглый.

В будке сидел охранник, молодой парень в форменном бушлате, с лицом человека, который третью неделю дежурит у пустого ангара в лесу и уже знает всех местных лисиц по именам. На табличке у него на груди было написано «Николай». Он вышел к сетке, увидел пожилую женщину с палкой, деда с бородой, двух мужчин и молодую женщину с блокнотом. По лицу его было видно, что такой компании в инструкции не предусмотрено.

— Вход воспрещён, у нас режим, — сказал он, подумав.

— А мы не входим, мы тут посидим, — ответила Агафья.

Никифор достал из рюкзака бумагу в файле и показал Николаю через сетку. Это была выписка из кадастра, с печатью и подписью районного специалиста. Полоса земли шириной в пятнадцать метров между забором Консорциума и берегом озера ни за кем не числилась. Никифор проверял её ещё в сентябре, перед Ночью годовщины, и с тех пор носил выписку с собой, как паспорт.

— Ничья земля, — объяснил Никифор. — Можешь позвонить начальству, пусть приедут, поглядят.

Николай позвонил, и начальство, судя по тому, что Николай повторял в трубку «так точно» и «никак нет», знало и про полосу, и про Никифора. Оно велело не препятствовать, но фиксировать. Николай вернулся в будку, достал журнал и стал фиксировать: «10.12, 10:40. У забора пять человек. Сидят».

• • •

Агафья поставила на полосе свой ящик, тот самый, на котором сидела в сентябре, и села, расправив юбку, а Никифор встал рядом. Иван сел на рюкзак. Майя стояла с секундомером, Ветров сел прямо на мёрзлую траву, потом подумал и встал.

Камня отсюда видно не было. Ангар стоял метрах в сорока за сеткой, глухой, серый, с закрытыми воротами. Агафья сказала, что видно и не надо. Шов не в камне, камень — это отметка, как зарубка на дереве. Шов идёт по берегу, по воде, и под ногами у них, и под забором, которому всё равно.

— Испытание тут простое: вдвоём узел завязать на шве. Если узел держит, значит, шов вас признал. Здешние так делали, Сторожевые с Глухого. Раз в год, на зимнее солнце, двое садились на берег и вязали, Никифор знает.

Никифор подтвердил, что знает: они с братом ходили, пока брат был жив.

— А почему обязательно вдвоём? — спросила Майя.

— Потому что шов, — сказала Агафья с таким видом, будто это было очевидно. — Шов один не сошьёшь, нужно два края.

Иван спросил, кто будет вторым. Агафья посмотрела на него так, как в сарае в Наволоке смотрела на учеников, которые задают вопрос, ответ на который уже знают.

• • •

Ян пришёл с приливом в одиннадцать пятьдесят одна, хотя была среда.

Это обсуждали всю неделю. Ходить Ян мог только туда, где у него было дело, а дело у него на Земле было одно, вторник и полив. Ни в какие среды, ни на какие озёра. Агафья, услышав это по телефону, сказала, что у него тут дело есть, и большое, просто он не смотрел. Над этим озером в сентябре висела его тёмная нитка, нитка якоря, которую ему завязал Ветров. Когда Ян выбрал кактус, нитка ослабла и уползла к озеру сама. Уползла, но не развязалась. Один конец так и висит над водой, незавязанный. Это недоделанное, и оно его.

— Дело не по вторникам, а по делу, — сказала Агафья.

Ян появился на полосе у самой воды, в сером свитере, и сразу посмотрел на озеро. Иван тоже посмотрел, но ничего не увидел. Ян, видимо, видел: он долго смотрел в одну точку над льдом, в метре от берега.

— Висит ещё, — сказал Ян. — Я думал, его уже нет. Я его не завязал, когда уходил, торопился к вторнику.

Ветров стоял в двух шагах и смотрел туда же, куда Ян, хотя видеть его, может, и не мог. Ян повернулся к нему.

— Олег Андреевич, вы мне её завязали, и я не сержусь. Вы мне тогда дали первое, что у меня было. Это было не моё, но это было. Без него я бы, может, и кактус не выбрал.

Ветров открыл рот, закрыл и кивнул. Иван подумал, что Ветров Яна видит. Значит, дело у них общее, и это дело — тёмная нитка над озером.

• • •

Агафья достала из сумки клубок суровой нитки, серой, льняной, и отмотала метра два. Один конец она дала Ивану, другой протянула туда, где стоял Ян. Нитка повисла в воздухе, а потом натянулась: Ян её взял.

— На шве вяжите, прямо над тем, что висит, — велела Агафья.

Иван и Ян встали рядом у самой воды. Иван чувствовал Яна плечом, как чувствуют тёплый воздух из открытой двери, и они начали вязать.

Узел был простой, прямой, такой знает любой, кто хоть раз завязывал рюкзак, и Ян знал его тоже, потому что память рук у них была одна. Руки пошли одинаково. Иван перехлестнул, и Ян перехлестнул. Иван потянул, и Ян потянул в ту же сторону и в ту же секунду. Это было удивительное ощущение, как танцевать с зеркалом. Иван подумал, что сейчас всё получится легко и быстро, потому что они думают одинаково.

Узел соскользнул, нитка развязалась сама и повисла, как будто они ничего не делали. Агафья велела пробовать ещё, и они пробовали ещё и ещё. Иван старался не торопиться, Ян тоже старался не торопиться, и они не торопились одинаково. Узел сползал каждый раз. На пятый раз Иван выругался вслух, Ян выругался одновременно с ним тем же словом, и Майя засмеялась, хотя смешного было мало.

— Вы одной рукой вяжете, одинаково тянете, — сказал Никифор. Он стоял, опершись на палку, и смотрел на них, как смотрят на мужиков, которые втроём несут одно бревно не в ту сторону. — Так узла не будет. Узел — это когда один туда, а другой сюда. Одинаковые узла не завяжут, хоть до весны сидите.

Иван посмотрел на Яна. Ян посмотрел на Ивана, и в первый раз Иван увидел у него на лице что-то, чего не было у него самого: упрямство. Не Иваново упрямство, а другое, тихое, как у человека, который год простоял у станка без допуска.

— Ты держи свой конец, а я свой, — сказал Ян. — И не подстраивайся под меня, я не ты.

— А ты не подстраивайся под меня, — ответил Иван.

На этот раз Иван думал не о том, как сделать одинаково, а о своём конце нитки, о своей руке, о холодной воде у сапога. Ян, видимо, думал о своём: о тёмной нитке над льдом, о вторнике, о кактусе. Руки пошли по-разному: Иван тянул на себя, Ян от себя, Иван торопился, а Ян нет. Это было неудобно, нитка резала пальцы, и казалось, что сейчас развяжется.

Узел затянулся, тугой, маленький, серый, прямо над тем местом, куда смотрел Ян.

Иван почувствовал это всем телом, как чувствуют, когда в тёмной комнате находишь выключатель. Что-то под ногами, под берегом, под забором Консорциума, встало на место. Не громко, не светом, а как встаёт на место вывихнутый палец: щелчок, и потом не болит. Ветров ахнул, и Иван увидел, что в ангаре за сеткой мигнул свет в узком окне под крышей.

В будке у ворот зазвонил телефон.

• • •

— Признал первый шов, — сказала Агафья и спокойно убрала клубок в сумку. — Теперь он знает, что вы есть. Узел не снимайте, пусть висит.

Ян смотрел на узел, и тёмной нитки над водой, Иван был уверен, больше не было. Её завязали, и она стала частью узла.

— Я понял, — сказал Ян тихо. — Граница — это когда двое. Если одинаковые, то и границы нет, есть только одна рука.

— Вот, а то учёные, — сказала Агафья.

Прилив уже отходил. Ян обернулся к Ивану, и Иван увидел, что ему надо сказать что-то срочно, пока не ушёл.

— Я тебе не говорил, — сказал Ян быстро. — Что я видел там, за точкой. Когда держал петлю Седьмого, я иногда смотрел вниз. Там, под всем, ниже Города, ниже Реки, нитки. Длинные, очень старые, идут вдоль, как основа на ткацком станке у Агафьи в сарае. Я думал, это просто так, это устройство. А сегодня я завязал узел и почувствовал, что этот шов к ним пришит, к длинным. Они держат всё.