Нить древних

Fenyxxx

Нить древних

Глава 1

Во вторник, седьмого октября, ровно в одиннадцать, лейка на подоконнике лаборатории «Нейросферы» поднялась, наклонилась над кактусом и в три приёма вылила в горшок всё, что в ней было. Светочка видела это из коридора через стеклянную дверь. Она поставила на пол коробку с картриджами и протёрла очки краем кофты. Лейка уже стояла на месте, носиком к окну, с видом предмета, который никуда не ходил и не собирается.

Иван сидел за столом напротив серого шкафа и делал вид, что читает техзадание на шлемы для областной больницы. Светочка вошла, потрогала землю в горшке и показала ему мокрый палец.

— Иван Викторович, вы автополив купили? Я же видела, она сама наклонилась. Вы мне хоть инструкцию дайте, а то я полью, он польёт, и мы Эдуарда сгноим. Он у нас один.

Иван кивнул с тем выражением, с каким кивают на незнакомую фамилию в списке приглашённых. Имя кактуса он слышал за две недели раз двадцать. Каждый раз оно соскальзывало с памяти, как мыло с края ванны. Светочка про цену Тамбура не знала и считала, что начальник после болезни стал рассеянный. В общем, это было правдой, только болезнь называлась иначе. Уже в дверях она сообщила, что автополив надо было согласовать с ней: за растения на этаже отвечает она, а не техника.

Человек в сером свитере, стоявший у подоконника с пустой лейкой в руке, проводил её глазами и поставил лейку носиком к окну, как было.

— Она меня в прошлый вторник шваброй задела, — пожаловался он без всякой обиды. — Мыла пол и прошла насквозь, как через тёплый воздух, а потом сказала, что сквозит. Мне с ней делать нечего, вот она меня и не видит.

Правило они выяснили ещё в сентябре. Видели гостя те, у кого с ним было дело: Иван, у которого с ним было вообще всё, Толян и Майя. Остальные чувствовали сквозняк, тёплое пятно в воздухе или, как Светочка, мокрую землю там, где никто не поливал. Приходил он по вторникам и уходил, когда дело было сделано. Жить у Ивана он отказался вежливо и окончательно. У Ивана, объяснил он, одна комната, одна кружка и одна мама, а половина от этого выходит ничья.

Лицо у него было Иваново, только старше на непонятную величину, скорее на бессонные ночи, чем на годы. Свитер мама вязала Ивану прошлой зимой. Этот носил свой, тамошний, такой же серый и с той же затяжкой на рукаве. Стоял он всегда немного боком, как человек в гостях, который не знает, куда девать руки.

— Прохор опять спрашивал, — сказал гость и присел на угол стола, где лежали старые распечатки. — Вкладыш у меня голубой, временный, до первого ноября. Потом либо постоянная прописка, либо в книгу к отпущенным. А в постоянную нужно имя. «Прошков-первый» он писать не хочет: это, говорит, порядковый номер, а он не склад.

Иван предложил «Прошков-второй» и услышал спокойное «второй я не буду». На этом разговор, как и в два прошлых вторника, упёрся в стену. Иваном гость себя не называл: два Ивана в одной лаборатории, по его словам, были как два кота на одном подоконнике. Можно, но кто-то всё равно уйдёт. Варианты Толяна были неприличные или смешные, а чаще всё сразу.

Пауз гость не выдерживал. Стоило разговору остановиться, он брал что-нибудь в руки, и сейчас читал вверх ногами распечатку про шлемы, шевеля губами.

• • •

Галина Петровна пришла в двенадцать, как приходила по вторникам с сентября, и открыла журнал в клеёнчатой обложке. Она записывала, когда гость пришёл и ушёл, сколько воды ушло в горшок и какое у Ивана совпадение по датчику. Вела она журнал так же серьёзно, как тридцать лет вела в школе лабораторные по физике. Номер своей квартиры она забыла в ту же ночь, когда Иван забыл имя кактуса. Теперь она находила дверь по табличке, что её как физика бесконечно раздражало.

Гостя она не видела, но слышала, если он стоял близко. В сентябре он однажды написал её рукой записку, и у неё два дня ломило запястье. С тех пор он обещал так не делать и обещание держал.

— Одиннадцать ноль-ноль, полив, двести миллилитров? — спросила она. Иван передал поправку на двести десять, и она записала, не моргнув. — Совпадение?

Иван посмотрел на браслет, увидел тридцать четыре и сказал, что как всегда. Галина Петровна заметила, что как всегда не бывает, бывает тридцать четыре, записала и спросила, решилось ли что-нибудь с именем.

Выслушав про вкладыш и про Прохора, который не склад, она долго протирала очки. Вопрос, сказала она, по-видимому, в том, чтобы имя было одновременно своё и не чужое. Такие вещи решаются словарём, а не выдумыванием.

— Имя Иван не русское, — объяснила она, вырывая из журнала чистый лист, чего обычно себе не позволяла. — Пришло из древнееврейского, у греков было Иоанн, а пока оно ходило по Европе, его в каждой стране обтесали по-своему.

Она писала столбиком: Иоганн, Йоханнес, Ганс, Жан, Джон, Хуан, Жуан, Джованни, Янош, Ян. Потом положила лист на стол и отодвинулась, будто предлагая сделать ход.

Гость наклонился над столбиком и читал медленно, на каждом имени останавливаясь, как на ступеньке. На «Гансе» он поморщился, на «Джоне» хмыкнул. На «Хуане» Иван ждал шутки, но шутки не было. Дочитав, он постучал пальцем по последней строчке.

— Вот этот. Короче, и тот же самый, и при этом не второй. Его просто короче носили, кому-то, видно, было некогда.

— Ян? — переспросил Иван, и гость кивнул.

Галина Петровна слышала только половину, но кивнула, будто этого и ждала. В журнал она записала отдельной строкой: «7.10, 12:14. Выбрал имя: Ян. Свидетели: И. В. Прошков, Г. П.». Подумав, подчеркнула. На замечание Ивана, что у неё теперь протокол, она ответила, что у неё всегда протокол, это у него в жизни бардак. Потом повернулась туда, где по её расчётам стоял Ян, и ошиблась сантиметров на сорок. Если Прохору нужна справка, строго сказала она, пусть обращается: она заверит.

Ян улыбнулся впервые за утро. Улыбка у него была Иванова, только с задержкой, как звук в плохом телефоне.

• • •

Майя пришла к обеду с таблицей «Земля. Смена 2», в которой были заполнены пока шестьсот десять строк. Каждая строка была человеком, который умел уйти в гул на такте и вернуться сам, без связки и без того, чтобы его звали. Только таких Счётчики и засчитывали. В сентябре Майя попыталась засчитать Аркадия, который вернулся, держась за Ленин голос. Счётчики ответили, что вернулся не Аркадий, а Лена, и вписали Лену. Аркадий обиделся на неделю.

Яну она кивнула отдельно, как коллеге. Новое имя повторила вслух, словно проверяла на звук, и сказала, что коротко и в таблицу влезает. Иван знал, что у Майи это высшая похвала.

До двадцать второго декабря оставалось семьдесят шесть дней. К этому дню Счётчикам нужно было четырнадцать тысяч сменщиков. Иначе по Уставу первым вставал поручитель, то есть Иван, а дальше шло то, что было написано мелким почерком. План у Майи был простой и, как все её простые планы, очень трудный. Каждый, кто умеет возвращаться, учит одного: сидит рядом, ученик портит, учитель распускает и не кричит. Через неделю ученик садится учить следующего. Методичку выдала Агафья.

— Вязальные круги дают человек сорок в неделю, школа в Наволоке ещё двадцать, — Майя листала таблицу. — Ольга из Мурманска набрала группу из своей бухгалтерии, у них все возвращаются к квартальному отчёту, и Счётчики их засчитывают, хотя, по-моему, они просто боятся его не сдать. У Нино в Тбилиси курсы, Тензин учит монахов. Если ничего не изменится, к декабрю будет четыре с половиной тысячи.

Иван сказал, что учит двоих в неделю и при этом работает. Дима ушёл в банк, бухгалтерии нет, а налоговая пишет такими словами, что Светочка читает их вслух для бодрости. Майя ответила, что не упрекает, а считает. У неё самой в ноябре было заседание по иску Артура Вениаминовича, и аккредитацию ей так и не вернули. Но для этого в таблице не было столбца.

Ян встал у неё за плечом и спросил, считает ли она тех, кто был в Хоре. Двадцать девять проснулись. Туда их вели поручением, а обратно они шли своими ногами, он сам видел.

— Они умеют то, чего вы не умеете, — добавил он, вертя в пальцах карандаш. — Они знают, как оттуда выходят, когда держаться почти не за что. Двадцать девять учителей — это мало, но других таких у вас нет.

Майя быстро что-то записала, подумала и записала ещё. Иван подумал, что эти двое разговаривают друг с другом проще, чем каждый из них с ним. Майя Яна не жалела, Ян Майю не стеснялся. А его самого Майя иногда жалела, и это было хуже всего.

• • •

Мама позвонила в четыре и, как всегда, начала издалека: поел ли он и что именно. Потом в трубке стало тихо, только у неё на кухне капал кран, который Иван обещал посмотреть ещё летом.

— Он сегодня был?

Слово «он» мама произносила без нажима, как про соседа, который то ли уехал, то ли нет. Про отражение Иван рассказал ей в сентябре, коротко. Мама приняла это так, как принимала всё, что не укладывалось в её медсестринскую практику. Три дня не звонила, а потом спросила, тепло ли он одевается.

Иван сказал, что был и что теперь его зовут Ян. Мама одобрила. У них в поликлинике был хирург Ян Карлович, очень аккуратный, шил так, что потом шва не найдёшь. По лицу Яна было видно, что хирург ему понравился.

— Ваня, а мне его можно увидеть?

Этого вопроса Иван ждал третью неделю и всё равно оказался не готов. Он объяснил про дело, без которого не видно. Мама подумала и сказала, что тогда пусть он придумает им дело, он же умный. Иван посмотрел на Яна, и тот медленно покачал головой.

— Потом, — сказал Ян. — У меня пока одно дело, и если я возьму второе и не сделаю, будет хуже, чем если бы не брал совсем.

Иван передал, смягчив. Мама сказала «понятно» тем тоном, каким говорила, когда ничего не было понятно. Потом напомнила про кран, про шапку и про рассаду, и Иван пообещал всё сразу.

• • •

Толян заглянул после шести, в куртке «Уют-Сервиса» с ромашкой на груди. Ромашку он ненавидел, но за отсутствие формы вычитали из зарплаты. Дар у него был настоящий, только работал, по его словам, как старый приёмник: слышно хорошо, а что передают, понимаешь как получится.

Он кивнул Яну, кивнул Ивану, сел между ними и потёр виски.

— Мне теперь вас двоих слушать? Вы хоть по очереди думайте, — попросил он. — У меня с утра тётка подозревала соседей сверху в заговоре. Я сорок минут слушал и понял, что подозревает она сына, который обещал приехать и не приехал. Сказал ей, что заговора нет. Не поверила, подаёт в суд.

Узнав про имя, он прищурился на Яна, как на новую вывеску, и признал, что нормально, хотя и не Вано. Ян ответил, что Вано занят. Толян засмеялся первым, и Иван подумал, что это первая шутка Яна на Земле, дошедшая без задержки.

Потом Толян спросил, как там теперь, после Тамбура. Спросил осторожно, как спрашивают человека, вернувшегося из больницы, про палату. Ян ответил, что тихо, как в подъезде, когда закрыли вторую дверь и перестало дуть. Валерий Палыч стоит у ворот Тамбура и никого не пускает без справки, даже тех, кому справка не нужна. Сборщиков у будки Прохора осталось одиннадцать, и Прохор ругается, что они портят ему вид из окна, но гнать не гонит. Фома держит петлю Седьмого и по субботам спрашивает, не построили ли на Земле баню побольше. Он слышал, что на Земле бывают бани, и с тех пор интересуется.

— А тебе там как? — спросил Толян.

Ян подумал. Он вообще думал перед ответом дольше, чем Иван, и Иван не мог решить, хорошо это или плохо.

— По вторникам хорошо. А в остальные дни я жду вторника. Прохор говорит, это и есть прописка: когда тебе есть чего ждать.

Потом Толян сунул руку во внутренний карман, пошарил, ничего не нашёл и сделал лицо человека, который опять вспомнил, что забыл. Бутылку, которую он десять лет носил с собой и не открывал, перед Ночью годовщины он спрятал в надёжное место. После Тамбура место ушло из головы начисто. Он был уверен, что найдёт, потому что прячет всегда в одно и то же место. Только никак не мог вспомнить, какое у него одно и то же.

• • •

Пчёлкин позвонил около семи из гаража Аркадия. После увольнения он сидел там днями под лампой, с Уставом и девятилетней дочерью, которая делала рядом уроки и поправляла ему орфографию. Устав он читал так же, как раньше служебные задачи: построчно и ничего не подтверждая, пока не дочитает.

— Иван Викторович, я по пункту двенадцать, где про поручителя, — сказал он голосом человека, который нашёл в договоре строчку мелким шрифтом и не знает, радоваться или пугаться. — Я думал, там просто «поручитель встаёт первым», а там дальше ещё. Если поручитель встал, его участок «до набора смены переходит в ведение того, кто подал заявку по форме». А мы никаких заявок не подавали. Я в Консорциуме полжизни просидел и знаю: если пункт есть, на него уже кто-то рассчитывает.

Ян уже не делал вид, что не слушает. Он медленно достал из кармана сложенный вчетверо лист, плотный и сероватый, как все бумаги из Города.

— Я хотел после полива отдать. Прохор утром передал, говорит, пришло на имя поручителя. Он такие бумаги не любит, но обязан, раз форма соблюдена.

Иван положил телефон на стол и развернул лист. Почерк был ровный и старомодный, буквы стояли плотно, как солдаты на смотре. Сверху значилось: «Канцелярия. Заявка по форме. Регистрационный номер 11-1», ниже: «Проект "Первое звено". Предмет заявки: семь участков земного полотна в местах их сшивки с общим. Срок исполнения: 17 марта». В графе «Заявитель» стояли буквы, которые Иван последний раз видел на рисунках из папки 1968 года: «С. А. С. (Окно-11)».

Внизу, где на земных бланках пишут «с уважением», тем же почерком была приписка от руки: «Молодой человек, я обещал прийти сам и приду, но бумаги привык подавать заранее. Искренне надеюсь, что вы наберёте свою смену. Если же нет, не беспокойтесь: участок будет в хороших руках».

Пчёлкин в телефоне спросил, на месте ли Иван. Иван ответил, что Пчёлкин прав и заявку подали. На том конце было слышно, как дочка шуршит тетрадкой. Потом Пчёлкин спокойно сказал, что тогда прочитает пункт тринадцатый и всё, что после. Дочка поможет, там есть слова, которых он со школы не видел.

Ян сказал, что ему пора к Прохору с именем: тот принимает до шести, а у них там сейчас шесть всегда. Он кивнул Толяну, кивнул Галине Петровне, на сорок сантиметров левее, чем она сидела, и вышел. Светочка в коридоре поёжилась и сказала, что опять сквозит и вентиляцию пора смотреть.

Иван положил заявку рядом с журналом. Эдуард на подоконнике стоял мокрый и довольный, цветок на нём уже подсох, а земля ещё нет. До второй смены оставалось семьдесят шесть дней, до семнадцатого марта сто шестьдесят один. Галина Петровна, ни о чём не спрашивая, записала под строчкой про имя: «19:04. Получена заявка Канцелярии № 11-1. Срок — 17.03. Заявитель вежлив».

Подумала и подчеркнула слово «вежлив» дважды.

Глава 2

Первым прилив заметил не учёный и не Счётчик, а водитель сорок третьего автобуса. В понедельник, тринадцатого октября, в восемь двадцать три он стоял на конечной у хлебозавода, курил в форточку и вдруг ясно услышал, что пассажирка с задней площадки собирается выйти на следующей и пешком дойти до поликлиники, потому что стесняется спросить, где выход для льготников. Водитель высунулся из кабины и сказал ей, что льготники выходят через любую дверь. Женщина покраснела и вышла через переднюю. Через четыре минуты он уже не слышал ни её, ни кого другого и весь день думал, что пора к врачу.

К вечеру таких водителей были тысячи. Жанна собрала у себя в ленте сорок тысяч рассказов за сутки и в половине десятого вышла в эфир в шляпе цвета мокрого асфальта. Она объявила, что это называется «прилив», потому что накатывает и отходит, и что паниковать бессмысленно. Слово прилипло к утру. Через три дня его произносил диктор на федеральном канале, ни разу не сославшись на источник, и Жанна не обиделась, потому что так и становятся классикой.

Иван узнал прилив по себе раньше, чем по новостям. Такт раз в сорок одну минуту он чувствовал с сентября: лёгкий холодок у затылка, белое по краю зрения, и надо было держаться за что-нибудь своё, чтобы не уйти. Теперь холодок приходил ко всем. Во вторник утром он стоял на остановке у «Нейросферы» и смотрел, как это выглядит со стороны. В восемь сорок две люди на остановке замерли разом, будто кто-то выключил звук. Мальчик со скейтом посмотрел на бабушку и неожиданно взял у неё сумку. Бабушка, кажется, в эту минуту думала, что сумка тяжёлая, а просить неудобно. Мужчина в куртке с капюшоном отошёл от девушки на два шага, хотя ничего не сделал. Девушка с наушниками сняла наушники.

Четыре минуты на остановке было очень тихо и очень вежливо. Потом прилив отошёл, мальчик отдал сумку обратно, бабушка обиделась, что отдал, и пришёл автобус.

Саид объяснил это по видео тем же вечером. Тамбур, по его словам, осел, как оседает новый дом в первую зиму, и на перевязке граница стала тоньше для всех, а не только для тех, кто умеет ходить. На вопрос Майи, опасно ли это, он ответил, что опасно всё, чего люди не понимают. А так это четыре минуты, когда слышно соседей, которых раньше слышали только через стенку и по вечерам.

• • •

Ян пришёл в лабораторию во вторник в одиннадцать, как положено, и полил Эдуарда, не дожидаясь вопросов. Прописка у него была теперь постоянная. Прохор, по его словам, долго смотрел на имя, нашёл, что оно короткое и в графу влезает, и вписал. В графе «Что держит» стояло: «Вторник. Полив». Прохор хотел дописать «кактус Эдуард», но Ян попросил не писать имя, раз Иван его всё равно не помнит. Чтобы было по-честному.

— А у вас там прилив чувствуют? — спросил Иван.

Ян ответил, что чувствуют, только наоборот: в Городе в эти минуты шумнее, и Прохор закрывает окно будки, чтобы не сдуло печати. А Валентин Андреевич хочет попробовать выйти на эту сторону, ненадолго, как на порог.

— Я ему сказал, что вода здесь мокрая, — добавил Ян. — Он заинтересовался.

• • •

«Нику-5» показали в среду, пятнадцатого, в двенадцать дня, по всем каналам сразу, и показали хорошо. Мартин Хольт вышел к журналистам в Женеве в сером костюме, без галстука и без ведущего, и говорил медленно, чтобы успевали переводить. Майя потом сказала, что за десять лет не видела презентации лучше: в ней не было ни одного прилагательного.

Продукт назывался «Ника-5. Прилив». Это было приложение и браслет на запястье, серый, без всяких огоньков. У части людей, объяснил Хольт, приливы вызывают тревогу, бессонницу и неприятное чувство открытости. Браслет за полсекунды до прилива подаёт слабый сигнал и мягко сглаживает реакцию, и человек ничего лишнего не слышит. Лицензии получены в девяти странах, испытания на двух тысячах четырёхстах людях побочных эффектов не выявили. Браслет стоит четыре тысячи девятьсот девяносто, приложение первые три месяца бесплатно.

— Предыдущие поколения устройств «Ника» были отозваны, — сказал Хольт, глядя прямо в камеру, — и я лично проверял причины. Это другой продукт, с другой архитектурой. Отчёты испытаний опубликованы полностью. Прочитайте их, пожалуйста.

Пчёлкин прочитал все триста двенадцать страниц в тот же вечер, в гараже под лампой, с дочерью, которая выписывала для него слова. Иван застал его над последней страницей.

— Там всё правда, Иван Викторович, — сказал Пчёлкин, снимая очки. — Испытания настоящие, протоколы подписаны. Хольт не умеет прятать, он умеет проверять. Только мне не нравится одно слово, а почему, я пока не понимаю.

Слово было «сглаживает». Пчёлкин подчеркнул его во всех семнадцати местах, где оно встречалось. Дочь спросила, что значит «сглаживать», и он ответил, что так говорят про углы на мебели, чтобы дети не ударились. Она спросила, а если угол нужен. Пчёлкин посмотрел на неё долго и записал этот вопрос на полях.

К субботе браслетов продали два с половиной миллиона, и жалоб не было. Люди писали, что впервые за месяц спокойно доехали до работы. Одна женщина из Саратова написала, что перестала слышать соседку снизу, которая её ненавидит, и это лучшая покупка в её жизни. Отзывы стояли на четырёх и девяти.

Пчёлкин в ответ сел за старый принтер Аркадия и сделал «Табель приливов». Это была таблица на одном листе, на неделю вперёд, по часам: когда прилив начнётся и когда отойдёт. Справа шли три пустые графы: «Что слышал», «Что сделал», «Подпись». Внизу мелким шрифтом стояло: «Распространяется бесплатно. Сглаживанию не подлежит».

— Зачем подпись? — спросил Аркадий, глядя, как его картридж уходит на благое дело.

— Затем, что если человек сам подписал, значит, он сам и слышал, — ответил Пчёлкин. — Я двенадцать лет подписывал то, чего не читал. Пусть люди хоть тут подписывают своё.

Клава разложила двести листов по почтовым ящикам. Двадцать вернулись скомканными, тридцать два заполненными, причём один с жалобой на саму Клаву, а остальные, по её мнению, люди взяли и думают. Аркадий купил второй картридж и пообещал вычесть его из пенсии Пчёлкина, когда у того будет пенсия.

• • •

Суд был в четверг, шестнадцатого, в областном арбитраже. Майя пришла в тёмно-синем пиджаке, который до этого надевала только на похороны. Семён Маркович в горчичном жилете читал свои записи так, будто видел их впервые: свежий глаз, утверждал он, дороже опыта.

Иск был простой и хорошо написанный. Фонд «Ясный горизонт» требовал опровергнуть два абзаца из сентябрьской статьи Майи о клинике «Возвращение». В первом Майя писала, что фонд «знал о возможных последствиях для третьих лиц и скрыл их». Во втором называла пункт 14.3 бланка согласия «ловушкой, расставленной юристами». Артур Вениаминович встал, поздоровался с судьёй, кивнул Семёну Марковичу как бывший ученик учителю и начал без бумажки.

За двадцать минут он не сказал ни одного лишнего слова. Пункт 14.3 стоит в публичном бланке, крупным шрифтом, на отдельной странице, и «не изучены» значит то, что написано. Чтобы утверждать, что фонд знал, нужно доказать знание, а у ответчицы есть только вывод, сделанный после событий. Остальной текст статьи он не оспаривал и даже показал суду, что факты в нём верны.

— Вы понимаете, что он прав? — шёпотом спросил Семён Маркович у Майи.

Майя понимала. Она написала эти абзацы ночью седьмого сентября, когда в новостях считали пустых. Тогда ей казалось, что если человек пишет «не изучены» про то, от чего потом не просыпаются триста четыре человека, значит, он знал. Теперь, в зале, при дневном свете и маркере, это выглядело тем, чем было: выводом.

Семён Маркович защищал её сорок минут и защищал хорошо. Он даже напомнил, что в День всеобщей слышимости Артур Вениаминович, по свидетельствам многих, собирался подать именно этот иск. Судья Колосова, полная женщина с усталым лицом, ответила, что намерения, услышанные в прилив, доказательствами не являются, а порядок их фиксации законом не установлен.

Решение огласили через час. Два абзаца признать не соответствующими действительности. Опубликовать опровержение в том же издании, тем же шрифтом, в течение десяти дней. Компенсацию морального вреда фонду, как юридическому лицу, не взыскивать. Судебные расходы отнести на ответчицу.

На ступенях Артур Вениаминович подошёл к ним, застёгивая пальто. Он сказал Майе, что статья в целом очень хорошая и что он её дважды перечитывал. Потом добавил, что это не личное.

— Я знаю, — ответила Майя. — Поэтому и обидно.

Артур Вениаминович кивнул, как кивают, принимая квитанцию, и ушёл к машине. Семён Маркович сказал ему вслед, что учил его хорошо, а это всегда выходит боком. Обжаловать Майя не стала. Опровержение она решила написать сама, и так, чтобы его прочитало больше людей, чем статью.

Вечером она отправила Ивану одно сообщение: «Проиграла. Два абзаца. Он прав». И через минуту второе: «В таблице 1 140. Ольга набрала вторую группу».

• • •

Валентин Андреевич вышел в субботу, восемнадцатого октября, в гараже Аркадия, в четырнадцать двадцать шесть по табелю Пчёлкина.

Условие у него было одно: выходить туда, где есть дело. Дел на Земле у Валентина Андреевича нашлось немного, и главным была калька его карты, которую Галина Петровна повесила в гараже над верстаком. Саид прислал с курьером два прибора и смотрел по видео. Клава сидела в своём кресле, которое Аркадий привёз на «жигулёнке», потому что с табуретки она отказалась кого-либо видеть. Майя держала секундомер, Толян стоял у двери, Иван сидел на ящике со спицей в кармане.

В четырнадцать двадцать шесть пришёл холодок, и у соседа за стеной замолчала дрель. Секунд десять ничего не происходило.

Потом у карты на стене появился человек.

Он был такой, каким Иван видел его на Вокзале: худой, двадцатитрёхлетний, в сером пиджаке с потёртыми локтями и с карандашом за ухом. Только прозрачнее, как фотография, которую долго держали на солнце. Придерживаясь за верстак, он смотрел на свою карту, будто нашёл в ней ошибку.

— Север вы мне неправильно повесили, — сказал он вместо приветствия. — Тут же стрелка. Ну ладно, вы не обязаны знать.