Нить древних

Клава смотрела на него, не вставая. Голос у неё был спокойный и даже немного скучный.

— Валя. Ты зачем пришёл? Карту поправить?

— Проверить, — ответил Валентин Андреевич. — Ян говорит, у вас вода мокрая. Я семьдесят три года ничего не пробовал. Мне надо знать, могу я тут стоять или нет. Это не для меня, Клава, это для работы.

Клава налила из Лениного термоса чай в стакан с подстаканником, который Аркадий принёс из дома, потому что «так положено», и протянула, не вставая из кресла. Пальцы Валентина Андреевича прошли по металлу и остановились. Стакан не упал. Он понюхал чай, как нюхают незнакомое лекарство, и отпил.

Лицо у него сделалось внимательным и очень серьёзным, как у человека, который в уме решает трудную задачу и вот-вот сойдётся ответ.

— Сахару не жалеете, — Валентин Андреевич поднял брови.

— Лена кладёт три, — ответила Клава. — Я ей сто раз говорила.

— Правильно кладёт. — Он отпил ещё и поставил стакан на верстак, аккуратно, на газету, чтобы не осталось круга. — Горячий. Вы не представляете, как это много: горячий.

Майя сказала «две минуты». Валентин Андреевич кивнул и повернулся к карте. Он взял карандаш из-за уха и провёл короткую линию на кальке, северо-восточнее Каргополя, где на карте было пусто. Иван видел, что грифель оставил след: тонкий, бледный, но настоящий.

— Это я давно хотел, — сказал Валентин Андреевич. — Там у меня белое пятно было, а тут видно лучше. С вашей стороны рельеф чётче. Я думал, отсюда карту не дочертишь, а выходит, только отсюда и можно.

Толян потом сказал, что ничего особенного не слышал: человеку было тепло, и ему было неловко, что тепло, потому что он пришёл по делу.

— Три минуты, — сказала Майя.

Валентин Андреевич положил карандаш на верстак и вдруг посмотрел прямо на Клаву, впервые с тех пор, как появился.

— Клава. Ты не сердись, что я так, без спроса. Я хотел узнать, можно ли. Мне скоро понадобится. Не знаю ещё зачем, но понадобится, я чувствую. Как по карте: дорогу ещё не видно, а уже понятно, что там дорога.

— Я не сержусь, — сказала Клава. — Я тебе ещё в сентябре сказала, что не сержусь. Чай допей, раз налили.

Он допил, и на последнем глотке сквозь пиджак проступил верстак. На «четырёх» у Майи он поставил стакан на газету, кивнул всем сразу, как кивают на пороге, и его не стало. За стеной снова заработала дрель. Стакан стоял пустой, рядом лежал карандаш, а на кальке осталась новая линия.

— Четыре минуты двенадцать секунд, — сказала Майя. — Ушёл сам, как все.

Клава повертела стакан в руках и объявила, что подстаканник вернёт Аркадию, а стакан оставит себе. Раньше, сказала она, это был его стакан, а теперь нет, и пусть не спорит.

Иван записал в тетради: «18.10, 14:26–14:30. В. А. Орлов на Земле. Стоять может. Держит работа». Подумал и дописал внизу: «Сказал: скоро понадобится». Зачем, он не знал. Но Валентин Андреевич за семьдесят три года ни разу ничего не делал зря, даже когда сел в кресло вместо Северина. Это, правда, было как раз зря.

• • •

В понедельник Илья пришёл в гараж с ноутбуком и лицом человека, который нашёл ошибку у себя, а не у других.

Неделю он записывал приливы у сорока добровольцев: двадцать с бумажным табелем Пчёлкина и двадцать с браслетами «Ники-5». У первых кривые вышли разные, у одной на третьей минуте даже был провал, потому что хозяйка уронила тарелку. У вторых прилив проходил одинаково. Илья наложил двадцать кривых одну на другую, и на экране осталась одна линия, чуть толще обычной.

— Разные города, возраст от девятнадцати до семидесяти, один глухой на левое ухо, — Илья ткнул в экран. — У живых так не бывает.

Пчёлкин сверился со своими выписками и тихо прочитал: «Сглаживает». Это, по его мнению, оно и было.

— Им хорошо, — сказал Толян. Он стоял у Ильи за спиной и смотрел на одну толстую линию, щурясь, как на вывеску в тумане. — Я в субботу ехал в автобусе, там половина с браслетами. Мне тихо было, хорошо. Только знаешь, как в школьном хоре, когда все поют правильно. Ни одного, кто фальшивит. Я вот всегда фальшивлю.

Майя попросила сохранить всё и пока никому не показывать: двадцать человек прошли прилив спокойно, для этого браслет и покупали, и Хольт был бы прав, написав, что продукт работает по назначению.

Иван вечером открыл тетрадь, где раньше вёл журнал уходов. Он записал: «„Ника-5“: у всех одна кривая. Как у пустых в прошлом году, только им хорошо». Потом зачеркнул «как у пустых», потому что это было нечестно: пустые ничего не чувствовали, а эти чувствовали покой и за него заплатили. Потом подумал и написал зачёркнутое снова, сверху, мелко.

Карандаш Валентина Андреевича так и лежал на полке, и брать его никто не решался, даже Галина Петровна. Прилив пришёл в двадцать один сорок семь. Толян, сидя на ящике, вслух прочитал, что сосед за стеной собирается всё-таки вернуть Аркадию дрель, взятую в прошлом марте. Аркадий записал это в табель Пчёлкина в графу «Что слышал» и расписался.

Глава 3

Карту Валентин Андреевич раскладывал по частям, как раскладывают пасьянс на маленьком столе: прилив за приливом, по четыре минуты, и каждый раз начинал с того места, где остановился. Во вторник, двадцать восьмого октября, гараж Аркадия с утра превратился в чертёжное бюро. Галина Петровна застелила верстак ватманом и прикнопила по углам. Аркадий вынес на улицу всё, что могло упасть, в том числе канистру, которую ни разу не открывал с восемьдесят девятого года. Ян с утра полил Эдуарда и пришёл в гараж по табелю Пчёлкина. Дело у него здесь было одно: он обещал Валентину Андреевичу подавать карандаши, раз уж тот на Земле стоит не дольше чайника.

В двенадцать двадцать один пришёл холодок. Валентин Андреевич появился у верстака сразу с карандашом в руке, будто и не уходил с субботы. Он поздоровался, назвал Аркадия «товарищ водитель» и попросил свет поближе.

— Значит, так, — он провёл по ватману длинную кривую, похожую на береговую линию. — Это наш участок, земной. Я семьдесят лет думал, что черчу Город, а черчу, выходит, заплатку.

Галина Петровна спросила, что значит заплатка. Валентин Андреевич не ответил, потому что прилив уже отходил. Он успел поставить на кривой две точки и сказать «дальше в тринадцать ноль два» и ушёл, оставив карандаш поперёк ватмана.

Сорок минут они смотрели на две точки. Клава, которая сидела в кресле у двери и вязала, сказала, что про заплатку она и без карты понимает. Она подняла своё вязанье: серый носок для Ветрова, второй, на пятке которого была пришита круглая латка из другой пряжи. Носок был старый, первый, тот, который Ветров в сентябре принёс как образец и забыл.

— Вот полотно, а вот латка, — объяснила Клава. — Её не к одному месту пришивают, а по краю, в нескольких. Иначе она висит, как ухо.

— А сколько мест? — спросил Иван.

Клава посчитала стежки, держа носок у самых очков.

— У меня семь, но это у меня, я так пришила.

• • •

В тринадцать ноль два Валентин Андреевич поставил ещё три точки. В тринадцать сорок три последние две и подписал каждую мелким чертёжным почерком, каким в шестьдесят восьмом подписывали секретные планы. Карандаш он сломал на седьмой подписи и сказал по этому поводу слово, которое Галина Петровна записывать не стала.

Получилось семь мест, где земная кривая сходилась с внешней рамкой. Первое было на Озёрном-7. Второе в Андах, почти на самом краю ватмана. Третье в Бутане, четвёртое на Кавказе. Пятое в Африке, где Валентин Андреевич поставил точку и знак вопроса, потому что «рельеф там старый, а названия я не знаю», шестое на Шри-Ланке. Седьмую точку он поставил над всей картой, отдельно, на полях, и обвёл кружком.

— А это где? — спросил Толян.

— Наверху, над вами, — ответил Валентин Андреевич. — Я его семьдесят лет видел и думал, что это звезда на кальке пропечаталась, а это шов, и там кто-то держит.

Он говорил быстро, потому что минуты кончались. Земной участок полотна довязали позже общего. Довязали криво, наспех, дверь за дверью, и пришили к общему в семи местах, как латку. В этих местах граница самая тонкая. Поэтому там и Сторожевые, и колокола, и узлы, и всё прочее, что люди вешают на тонкие места, чтобы не порвалось. Агафья такие места называла маяками, и Валентин Андреевич считал, что слово верное: на тонкое место всегда ставят огонь.

— А заявка про это? — Майя держала в руке копию бумаги из Канцелярии. — «Семь участков в местах сшивки».

Валентин Андреевич посмотрел на неё долгим взглядом. Он стоял уже совсем прозрачный, сквозь него виднелась висевшая на стене схема зажигания «жигулёнка».

— Серёжа всегда любил, чтобы всё в одной точке. У него и в шестьдесят восьмом все провода сходились в одну клемму. Он хочет стянуть все семь швов к одному, к Озёрному, как кошелёк на шнурке. Затянет, и латка станет не латкой, а…

Тут прилив отошёл, и карандаш со стуком упал на верстак, потому что держать его было уже некому.

Ян поднял карандаш и положил на ватман, к седьмой точке. Он сказал, что знает, как Валентин Андреевич собирался кончить фразу. В Городе давно говорят, что если всё стянуть в одну точку, получится не заплатка, а узел, и всё полотно соберётся к нему складками. Так завязывают мешок, а в мешке всё вместе, и ничего не отдельно.

Галина Петровна записала это в журнал и подчеркнула «ничего не отдельно». Подумала и подчеркнула ещё раз.

• • •

В пять вечера Илья набрал по видео сельсовет в Наволоке. Сельсовет занимал одну комнату в бывшей школе, телефон там был старый, а ноутбук один, Никифоров, с наклейкой «Не трогать — убью» на крышке. Наклейку клеил не Никифор, ноутбук достался ему от внука.

Агафья сидела у самой камеры и закрывала половину экрана. Никифор стоял сзади и закрывал вторую половину. Минут пять они выясняли, кто из них должен держать мышку. Потом Агафья сказала, что она старше. Никифор ответил, что старше на одиннадцать месяцев, а это не считается. Мышку в итоге забрала внучка председателя и встала с ней в дверях.

Майя поднесла камеру к ватману и показала семь точек. Агафья смотрела, наклонив голову, как смотрят на чужой узор, прежде чем повторить.

— Правильно начертил, — одобрила Агафья. — Только тут не семь, а шесть и одна сверху. Сверху не наше, сверху держит тот, кто летает. Я его не знаю. А шесть наших надо перевязать.

— Не трогать, — сказал Никифор, не дав ей договорить.

Дальше пошло так, как, по словам Клавы, у них шло уже полвека. Агафья объясняла, что швы пришивали наспех, дверями, и они держат косо. Если их перевязать по-людски, петля в петлю, латка ляжет ровно и сквозить перестанет. Никифор объяснял, что пришито как пришито. Если начать перешивать, а все сразу полезут перешивать, то латку можно оторвать совсем. Сторожевые с Глухого сто лет держат дверь и ни разу её не трогали, и потому она держит.

— Вы и на Каргопольской ярмарке так спорили? — спросила Клава, наклонившись к экрану.

— На ярмарке он мне сказал, что я неправильно сматываю, — ответила Агафья. — А я сматывала правильно. Пятьдесят с лишним лет назад было, а он до сих пор не признал.

— Ты сматывала на локоть, — сказал Никифор. — На локоть наматывают, когда не жалко.

— А тебе было жалко? Ты ж ничего не покупал.

Иван, глядя на экран, поймал себя на мысли, что он такое уже видел, только в другом исполнении. Совет «Ясного горизонта» спорил о том же, тремя этажами выше и с лучшим освещением. Одни хотели перешить, другие не трогать, и у каждого была своя правда и свои пятьдесят лет.

Внучка председателя спросила из дверей, можно ли ей уже домой. Агафья махнула рукой, и камера дёрнулась, потому что мышка была проводом прикручена к ноутбуку.

— Перевязать надо, — сказала Агафья напоследок, уже спокойно. — Только не одним узлом, как твой Серёжа хочет. Каждый шов своими руками и по своему узору. Где кипу, там кипу, где звонят, там пусть звонят. А мы своё сделаем на Озёрном.

— А я говорю, не трогать, — повторил Никифор. — Но если она полезет, я с ней пойду. Её одну нельзя, она неправильно сматывает.

Тут экран погас, и Илья сказал, что сеть оборвалась сама, а не они нажали. Клава ответила, что сеть оборвалась, потому что там всё сказано, и ничего лишнего ей слушать не надо.

• • •

Саид приехал в среду, двадцать девятого, сам, на поезде. Это было так непохоже на Саида, что Майя встретила его на вокзале и всю дорогу до гаража спрашивала, не случилось ли чего. Саид отвечал, что ничего не случилось. Он просто хотел показать одну вещь не через экран, потому что через экран она выглядит как ошибка, а ошибкой он её признавать пока не хочет.

Он разложил на верстаке, рядом с ватманом Валентина Андреевича, четыре распечатки. Это была отдача поля на городских станциях за октябрь, по часам. Большинство линий шли ровно, с привычными зубчиками на приливах. Две, отмеченные красным, на приливах проседали.

— Пермь и Тольятти, станции у промзон, — показал Саид. — Я сначала думал, датчики. Проверил датчики, потом соседние станции, потом погоду. Потом Лидочка мне подсказала посмотреть, кто живёт рядом.

Лидочка, которая сидела на табуретке у двери с тетрадкой на коленях, покраснела и сказала, что ничего не подсказывала, а просто спросила. Рядом с обеими станциями стояли заводы, которые в октябре купили «Нику-5» оптом для всех сотрудников. В Перми восемь тысяч браслетов, в Тольятти одиннадцать. Корпоративная скидка, забота о персонале, в новостях даже показывали директора, который лично надевает браслет на руку сварщику.

— На приливах, когда весь район в браслетах, отдача падает на два процента, — сказал Саид. — Два процента — это мало, почти погрешность. Но погрешность так не делает. Она не знает, где у людей браслеты.

Пчёлкин подошёл к распечаткам и долго смотрел на красные линии.

— А почему падает? — спросил Пчёлкин.

— Не знаю, — ответил Саид. — Это я и приехал сказать: не знаю. Может быть, совпадение, но я одиннадцать лет считаю поле и совпадений такой формы не видел.

Иван вспомнил толстую кривую Ильи. Двадцать человек, и одна линия на всех. Он ничего не сказал вслух, потому что сказать было нечего. Была толстая линия, были два процента и было слово «сглаживает» в семнадцати местах. Вместе это что-то значило, но что, пока не складывалось.

Майя записала в блокнот: «Ника-5 — два процента. Почему?» Под этим она провела черту и написала второй вопрос, который Иван прочитал вверх ногами: «Откуда вообще берётся энергия?» Вопрос был такой простой, что за одиннадцать лет его никто всерьёз не задавал. Энергия бралась из установки. Установка стояла на месте, электричество шло. Спрашивать, откуда оно берётся, было как спрашивать, откуда в кране вода.

• • •

Роли распределяли вечером, в гараже, при Клавином молчании и под табель Пчёлкина. Майя считала, что семь маяков надо пройти до семнадцатого марта. И что Консорциум, получив копию заявки, а он её получит, если ещё не получил, поедет туда же, с разрешениями, юристами и охраной.

— Озёрный за Ветровым, он там сидит, — Майя отмечала на ватмане. — Анды за Асунтой и Эдгаром Кондори, если они согласятся нас принять, я им пишу с сентября. Бутан за Тензином, Кавказ…

— Кавказ за мной, — сказал Толян слишком быстро.

Все посмотрели на него. Толян сделал лицо человека, который вызвался мыть посуду исключительно из любви к посуде, и добавил, что у Нино в Тбилиси курсы переводчиков, а он записан к ней слушателем. Майя написала «Кавказ: Толян, Нино» и ничего не сказала. Клава, не поднимая глаз от вязанья, сказала «ну-ну».

Африку не знал никто. Валентин Андреевич поставил знак вопроса, Агафья сказала, что там «старое», а Саид предположил, что это может быть какое угодно нагорье от Эфиопии до Мали. Майя записала «Африка: найти» и подчеркнула дважды. Шри-Ланка была понятна, там была станция и комната 14-Б. Седьмой маяк, над картой, Майя пометила «Саид, орбита» и поставила три вопросительных знака.

— А мне куда? — спросил Ян.

Он стоял у верстака, где весь день подавал карандаши, и смотрел на семь точек так, как смотрят на карту, по которой никогда не поедешь. Ходить он мог только туда, где у него было дело, и только в прилив. Дело у него на Земле было одно: вторник, полив. В Анды кактус с собой не повезёшь, это Ян понимал и сам.

— Тебе в Анды нельзя, — сказала Майя, не смягчая. — Тебе можно сюда, по вторникам. Если найдём тебе там дело, будет можно туда, а пока не нашли.

— Я понимаю, я просто спросил, — ответил Ян. — Мне бы хотелось хоть один маяк посмотреть с этой стороны. С той я их видел. Там они как фонари на длинной улице, и между ними темно.

Иван хотел сказать, что они найдут. Он вспомнил, что в прошлый раз говорил «найдём» и искал потом три недели, и сказал только, что подумает. Ян кивнул и попросил на будущее не обещать, если не уверен. Ему больше нравится, когда думают.

• • •

Под конец вечера Майя открыла таблицу «Земля. Смена 2».

Двести девяносто человек за октябрь привели двадцать девять проснувшихся из Хора. Ян тогда оказался прав: они умели выходить, когда держаться почти не за что, и умели это объяснить. Берёзкин учил на станции, по сменам, строго, с журналом, а Огурцов учил курьеров. Зинаида Марковна учила в школе, где работала до сияния, и ученики возвращались к недорешённым задачам, потому что её задачи не дорешить было невозможно. Скворцов, девяносто три года, учил всех, кто приходил к нему в дом престарелых, и все, кто у него учился, пели потом «Мороз» правильно, все три строчки.

Ольга из Мурманска набрала третью группу. Нино в Тбилиси выпустила первых переводчиков. Тензин прислал список из двухсот монахов, и всех засчитали. Счётчики не делали скидок ни на сан, ни на возраст. Иван подозревал, что монахи возвращались к недочитанным молитвам.

Всего вышло две тысячи триста.

— До двадцать второго декабря пятьдесят пять дней, а нужно четырнадцать тысяч, — Майя смотрела в таблицу. — Если скорость сохранится, будет семь, может, восемь. Если удвоится, будет одиннадцать.

— А если утроится? — не отставал Толян.

— Тогда я поверю в чудеса, а я в них не верю, — Майя закрыла ноутбук. — Счётчики считают по головам. Каждая голова должна вернуться сама. Нельзя пригнать автобус и засчитать автобус.

Пчёлкин, не поднимая головы от Устава, прочитал вслух пункт двенадцатый, тот самый. При недоборе смены первым встаёт поручитель. Участок поручителя до набора смены переходит в ведение подавшего заявку по форме. Заявка по форме подана. Дочь Пчёлкина спросила, что такое «в ведение». Пчёлкин ответил, что это когда твоё становится чужим, но по закону и вежливо.

Иван сидел на ящике у верстака и смотрел на семь точек. Совпадение на браслете показывало тридцать четыре, как всегда. Он подумал, что двадцать второго декабря ему, скорее всего, придётся встать к станку. На сколько, никто не знал. Устав говорил «срок стояния равен числу открытых дверей», а дверей было двадцать две тысячи восемьсот сорок. Если считать по часу, выходило два с половиной года, а Иван столько не простоит. Это знал и он, и Окно-11, вежливо, за подписью.

Клава закончила ряд, воткнула спицы в клубок и сказала, что тысячи не хватает не одному Ивану, а всем. Значит, и искать их всем.

— Я в подъезде с завтрашнего дня записываю. У меня сорок две квартиры, и если в каждой один умеет вернуться, это уже сорок два. А если не умеет, научится, я научу. Я сорок лет Петю домой возвращала, сама не знала, что умею.

Майя открыла ноутбук снова и вписала новую строку: «Подъезд. Отв. К. Ф. Рябинина. План: 42». Подумала и исправила на сорок.

— Это почему сорок? — возмутилась Клава.

— Потому что в двух квартирах браслеты, — ответила Майя. — Я видела в ящиках коробки.

Клава сказала, что поговорит с ними тоже. Иван не стал спрашивать, о чём. Прилив пришёл в двадцать один двадцать девять, гараж затих, и все четыре минуты Иван слушал, как за стеной у соседа капает вода из шланга. Сосед тоже собирался его починить и тоже не знал когда.

На ватмане лежал карандаш Валентина Андреевича, у седьмой точки, обведённой кружком. До двадцать второго декабря не хватало одиннадцати тысяч семисот человек.

Глава 4

Ветров приехал с Озёрного в воскресенье вечером, поездом, с одним портфелем и вязаньем в полиэтиленовом пакете. Ночевал он у Аркадия в гараже на раскладушке, потому что в гостиницу, по его словам, не хотел, а к Ивану не решился. Утром в понедельник, десятого ноября, он сидел на заднем сиденье «жигулёнка» рядом с Клавой и вязал. Клава смотрела, как он вяжет, и время от времени говорила «туже» или «не тяни». Ветров послушно делал туже и не тянул.

— Пятку закроешь сам, — сказала она где-то за Рябиновкой. — Я тебе в прошлый раз по телефону закрывала, хватит.

— Я пока не дошёл до пятки, Клавдия Фёдоровна.

— Дойдёшь, все доходят.

Иван сидел впереди, рядом с Аркадием, и смотрел на дорогу. Дорогу Аркадий знал плохо, а Клава хорошо, хотя не ездила по ней шестьдесят с лишним лет. Она говорила «здесь направо», не поднимая глаз от Ветровского носка, и всякий раз оказывалась права. Аркадий на третий раз перестал проверять по навигатору и обиделся на навигатор.

Сосновый бор стоял в стороне от трассы, за деревней Сосновкой, в настоящем сосновом лесу. Новый корпус для пустых, белый, двухэтажный, с пандусом и аккуратной парковкой, построили три года назад у самого въезда. Там до сентября лежала Зинаида Марковна. Старый санаторий был дальше по аллее, за ржавым забором с табличкой «Объект законсервирован. Вход воспрещён». Табличку повесили, судя по шрифту, ещё при Брежневе.

Майя с ними не поехала. У неё было заседание по опровержению, которое она отказалась отдавать Семёну Марковичу целиком: «Он сделает хорошо, а мне надо, чтобы было моё». Толян был на работе, а Галина Петровна дала Ивану с собой лупу, журнал и инструкцию в три пункта, первым из которых стояло «Ничего не трогать руками без перчаток».

• • •

Ветров открыл калитку ключом, который достал из портфеля. На вопрос Ивана, откуда ключ, он ответил, что ключ у него с две тысячи тридцать пятого года. Он тогда приезжал сюда по заданию фонда составить опись и ничего не нашёл. Говорил он об этом спокойно, как о неудачном рабочем выезде, и Иван подумал, что Ветров за осень изменился. Раньше он держал лицо, а теперь лицо держалось само, и было видно, что ему неловко.

Корпус был длинный, двухэтажный, с колоннами у входа, на которых облупилась жёлтая краска. Окна первого этажа заколотили фанерой, второго нет, и сквозь пустые рамы были видны сосны с другой стороны. Внутри пахло мокрой штукатуркой и мышами. Под ногами хрустело стекло.

Клава остановилась у входа и с полминуты постояла молча, держась за палку. Потом сказала: «Налево» — и пошла первой.

Она вела по памяти, и память у неё была не тёплая, а рабочая, как у завхоза. Здесь была столовая, здесь процедурная, здесь сидела сестра-хозяйка и не пускала детей с улицы. Детей из Сосновки сюда пускали только с молоком, бидоны носили в кухню. Клава носила бидон два лета подряд, потому что у матери болела спина. Больше ничего про детство она не сказала, и Иван был ей за это благодарен. Ему хватало своих воспоминаний, тех, что остались после Тамбура.

В конце левого крыла был короткий коридор без окон и дверь с остатками дерматина. — Здесь, — Клава остановилась. — Вот в эту стенку дядя Валя и зашёл.

Стенка была обычная, оштукатуренная, с жёлтыми потёками. На ней висел кусок старой проводки, а на полу у плинтуса лежала мумия голубя. Ветров достал фонарь и посветил на стену, словно ожидал увидеть дверь, но двери не было.

— Вы здесь стояли? — спросил Иван.

— Я у забора стояла, — ответила Клава. — Год стояла, ты знаешь. А в этом коридоре я была один раз, в тот день, с бидоном. Меня из кухни выгнали, я пошла не туда и увидела, как они бегают. Белые халаты бегают и кричат. Один в коридоре сидит на полу и говорит: «Валя, я тебя верну. Я тебя верну, Валя». Молодой, красивый, это и был ваш Северин.

Ветров выключил фонарь и некоторое время стоял в темноте.

— Мне он этого никогда не рассказывал. Он рассказывал, что потерял сотрудника. Что тот вошёл в резонанс без подготовки. Слово «верну» я от него слышал часто, но про другое. Про то, что мы вернём здоровье, вернём людям время. Я думал, это у него присказка.

— Присказки откуда-то берутся, — сказала Клава и поправила платок.

• • •

Прилив по табелю Пчёлкина был в одиннадцать сорок семь. Ждали его в коридоре у стенки, потому что Валентин Андреевич ещё в гараже сказал, что если и выйдет, то здесь. Дело у него тут было, хотя и не такое, какое обычно бывает у людей. Это была стенка, в которую он вошёл. «Недоделанное, — сказал он тогда, — это не обязательно то, что ты хотел сделать. Бывает, что то, что сделали с тобой. Вошёл и не вышел. Это тоже незакрытое».

Ветров стоял у стенки с фонарём и вязаньем в кармане. Аркадий остался у машины, сказав, что кто-то должен караулить, и это была правда наполовину. Вторая половина была в том, что Аркадий не любил места, где кто-то когда-то не вернулся.