Нить древних

Холодок пришёл, и коридор стал тише, хотя тише было уже некуда. Валентин Андреевич появился у стенки так, будто вышел из неё. Он был в том же пиджаке и с карандашом за ухом. Здесь он был виден лучше, чем в гараже, почти как живой, только немного выцветший. Иван подумал, что это место знает его лучше, чем какое-либо другое.

Валентин Андреевич посмотрел на стенку, потом на Клаву, потом на Ветрова, и на Ветрове задержался.

— Мы с вами не знакомы, Олег Андреевич, но я про вас слышал. Вы его ученик.

— Бывший, — ответил Ветров.

— Учениками не бывают «были». — Валентин Андреевич повернулся к коридору. — Пошли, у нас четыре минуты, а до котельной далеко. Я тут сам всё прятал, я знаю.

Он шёл быстро и разговаривал на ходу. В августе шестьдесят восьмого Северин работал по ночам и писал всё в тетради. Тетради он держал не в сейфе, потому что сейф проверяли, а в котельной, за щитом, где стоял старый ящик для инструментов. Носил их туда Валя, потому что Валя был стажёр и его никто не замечал. Опись комиссия после того дня составляла по сейфу, и за щит в котельной не заглянул никто.

— А вы почему не сказали в тридцать пятом? — спросил Ветров, спускаясь по лестнице в подвал вслед за прозрачным человеком.

— А вы меня в тридцать пятом спрашивали? — ответил Валентин Андреевич. — Вы меня тогда и не видели. Вы, Олег Андреевич, тогда никого не видели, кроме графиков.

Ветров не обиделся, и Иван видел, что не обиделся по-настоящему.

Котельная была внизу, под всем корпусом, большая и тёмная, с двумя котлами, похожими на спящих слонов. Валентин Андреевич остановился у стены, где висел железный щит с рубильниками, и показал вниз и влево.

— Там, за щитом, на полу, ящик зелёный. Если не сгнил, конечно.

Прилив уже отходил. Валентин Андреевич посмотрел на котлы, на щит, на Ветрова, и Иван услышал, как он сказал быстро и уже почти неслышно: «Чертёж вон висит, посмотрите, Гуськов чертил, руки бы ему…» Его не стало. Карандаш, который он держал в руке, остался лежать на ступеньке.

• • •

Ящик сгнил, а папка нет. Ветров отодвинул щит с помощью Ивана и монтировки, которую Аркадий, оказывается, положил ему в портфель ещё утром. За щитом в нише лежала труха от ящика, а в трухе картонная папка, перевязанная бечёвкой. Её завернули в клеёнку, а клеёнка за семьдесят с лишним лет сделалась твёрдой, как кровельное железо.

На папке синим карандашом было написано: «Протокол Н. Лично. С. С.».

Ветров надел перчатки, которые дала Галина Петровна, и развязал бечёвку. Внутри оказались четыре школьные тетради в клетку, по девяносто шесть листов, и отдельно несколько листов миллиметровки с таблицами. Почерк был мелкий, наклонный, с длинными хвостами у «у» и «д». Ветров узнал его сразу.

— Это его. Он и сейчас так пишет, только крупнее, потому что зрение уже не то.

Читали в котельной, при фонаре, сидя на перевёрнутом ведре и куске доски. Клава читать отказалась, сказав, что это не её дело, а её дело было довести. Она села у двери на табуретку, которую нашла в углу, и достала вязанье. Иван держал фонарь, Ветров читал вслух. Начал он по-деловому, как читал бы отчёт аспиранта, но к третьей тетради голос у него поменялся.

Молодой Северин был умный. Это было видно с первых страниц, и Ветров читал это с той гордостью, с какой читают о родственнике. Северин первым догадался, что резонатор цепляет не мозг, а что-то, к чему мозг подключён. Он называл это «стенкой» и писал, что за стенкой «общее». Испытуемые говорили, что во время сеансов слышат чужие мысли и что чужое тянет. Северин записывал: «Слой стремится к одному. Все показания сходятся: за стенкой нет перегородок, есть только тяга к выравниванию».

— Он прав, — сказал Иван.

— Это он увидел первым, — согласился Ветров. Через шестьдесят лет это увидели все остальные, а он в шестьдесят восьмом, на ламповой аппаратуре.

На следующей странице было вот что: «Если слой стремится к одному, значит, разделение — болезнь. Мы страдаем, потому что разделены. Надо не мешать, а помочь».

Ветров дочитал эту строчку и замолчал. Клава у двери перестала стучать спицами.

— Вот тут он и ошибся, — сказала она, не поднимаясь. — Вода тоже стремится вниз. Это не значит, что надо снести плотину.

Ветров посмотрел на неё через котельную и ничего не ответил. Он стал читать дальше, медленнее.

• • •

Таблицы на миллиметровке были рабочие, без комментариев. Даты, время, номера испытуемых, частота, мощность резонатора в условных единицах. Иван взял лупу Галины Петровны и стал смотреть, пока Ветров читал тетради.

Было в таблицах одно место, которое Иван заметил не сразу. Шестнадцатого июля шестьдесят восьмого двух испытуемых посадили в резонатор одновременно, в соседние кресла. Номер четвёртый и номер девятый. На двадцать третьей минуте они сообщили, что «совпали»: слышат друг друга целиком, не различают, где чьё. Северин записал это с тремя восклицательными знаками. А в соседней графе, мощность резонатора, на двадцать третьей минуте стояло не сорок два, как во всех остальных строках, а девятнадцать. На двадцать шестой минуте одиннадцать. На двадцать восьмой испытуемых развели по команде, и мощность вернулась к сорока.

Строка с девятнадцатью и одиннадцатью была аккуратно зачёркнута одной линией. На полях стояло тем же наклонным почерком: «Ошибка прибора. Не учитывать».

Иван показал строку Ветрову, и тот посмотрел, снял очки и посмотрел ещё раз.

— Он это видел, — сказал Иван. — Он видел, что когда двое совпадают, поле падает. Он не захотел это видеть.

— Тогда так не думали, — сказал Ветров. — Тогда на ламповой аппаратуре одиннадцать и сорок были одно и то же, она могла выдать что угодно.

— Она выдала одиннадцать тогда, когда они совпали, — ответил Иван. — И вернула сорок тогда, когда их развели. Два раза за полчаса. Это не что угодно.

Ветров не стал спорить. Он сидел на ведре, держа таблицу в руках, и смотрел на зачёркнутую строку так, как смотрят на подпись под документом, который сам когда-то подписал не читая.

Иван подумал о толстой кривой Ильи и о двух процентах Саида в Перми и Тольятти. Связь была, это он чувствовал. Но словами сказать её пока не мог, и решил не говорить, пока не сможет.

• • •

В двенадцать двадцать восемь пришёл второй прилив. Валентин Андреевич появился в котельной у щита, прямо перед чертежом, который висел на стене в рамке под стеклом. Это был план подвала шестьдесят седьмого года, с котлами, трубами и вентиляцией, в штампе стояло «Чертил Гуськов Н. П.». Валентин Андреевич ткнул в него пальцем, и палец прошёл сквозь стекло.

— Вот, полюбуйтесь, — возмутился картограф. — Вентиляционный короб у него идёт сквозь несущую стену, сквозь несущую! Я ему тогда говорил, а он мне: «Стажёр, ты сначала институт закончи». Я и не закончил, как видите. А короб так и не построили, потому что стену бы снесли. Тридцать лет человек чертил, и всё вот так.

Иван не удержался и засмеялся. Валентин Андреевич посмотрел на него строго, но и сам улыбнулся.

— А вы нашли, что искали? — спросил Валентин Андреевич, отсмеявшись.

Ветров показал ему таблицу с зачёркнутой строкой. Валентин Андреевич смотрел на неё долго, может, половину отпущенных ему минут.

— Номер девятый был я, шестнадцатого июля, — сказал он наконец. — А четвёртый — Петька Скворцов, шофёр. Его тоже сажали, когда не хватало людей. Мы совпали с ним, это правда, я помню. Было как в бане, когда все одинаково распарены и ничего не надо, и было хорошо. Только лампочка в коридоре мигнула и пригасла, и я подумал: надо же, совпало. А Серёжа прибежал и кричал, что получилось.

— Он зачеркнул, — сказал Ветров.

— Он видел только то, что получилось, — ответил Валентин Андреевич. — Он всегда так видел. Хороший был, только смотрел в одну сторону.

• • •

Последняя запись была в четвёртой тетради, на развороте, в самом конце. Ветров перелистал к ней тетрадь, пока прилив ещё шёл, и прочитал вслух. Дата была двенадцатое августа шестьдесят восьмого, вечер, в тот день, когда остановилась «Победа».

«Валя сел вместо меня. Я опоздал на сорок секунд, и его нет. Тело увезли, сказали, жить будет, но его там нет. Его нет нигде, а значит, он там, за стенкой, в общем. Если общее — это всё, то он есть, и я до него дотянусь. Не сейчас, но я его верну. Чего бы это ни стоило».

Валентин Андреевич выслушал это, стоя у щита. Потом сказал «эх, Серёжа» таким тоном, каким говорят про человека, который тридцать лет держит в гараже чужую дрель.

— Я ведь не просил, чтобы меня возвращали. Мне там работа есть. Я ему потом скажу.

— И когда же? — спросил Ветров.

— Когда придёт, он ведь обещал прийти. Он всегда приходит, когда обещает, только поздно.

На этом прилив отошёл, и карандаш Валентина Андреевича упал на бетон рядом с первым и откатился к котлу.

• • •

Обратно ехали уже затемно. Папку завернули в Аркадиев плед и положили на колени Ветрову, тетради он не отдал, и никто не просил. Клава вязала в темноте, на ощупь, потому что, сказала она, руки помнят, а глаза мешают.

Ветров заговорил только за Рябиновкой.

— Сергей Аркадьевич в клинике у Хольта, — Ветров смотрел в тёмное окно. — Ему девяносто один год. Голова ясная, как в шестьдесят восьмом, а тело — нет. Я ходил к нему каждую среду до сентября. Теперь не знаю, пустят ли.

— Пустят, — сказал Иван. — Хольт аудитор, он пустит, если правильно попросить.

— Я хочу, чтобы вы пошли со мной, — сказал Ветров. — Вы и эта строка. Мне одному с ним не справиться. Он меня выучил, он знает все мои ответы раньше меня.

Иван сказал, что пойдёт. Он подумал, что пообещал не подумавши, и вспомнил просьбу Яна. Но на этот раз он был уверен.

Клава доделала ряд и сказала в темноту, что ученик и учитель — это не навсегда. Бывает, что ученик потом учит учителя, только тот не любит. Ветров ответил, что Северин этого не любит особенно. Клава сказала, что тогда тем более надо.

Дома Иван открыл тетрадь и записал под датой: «Сосновый бор. Протокол Н. 16.07.1968: двое совпали — мощность 42 → 19 → 11. Развели — 40. Строка зачёркнута: „ошибка прибора“». Подумал и добавил строку, которая не была научной, но он её всё равно записал: «Он смотрел в одну сторону. Мы, кажется, тоже».

Карандашей Валентина Андреевича в котельной осталось два. Аркадий сказал, что съездит за ними в выходные, и съездил.

Глава 5

Озеро у клиники «Возвращение» в двадцатых числах ноября встало у берегов первым льдом, тонким и серым, как бумага для калек. Белый корпус с окнами до пола стоял над ним на террасе. Издали он был похож на кусок рафинада, который забыли на краю блюдца. Иван видел этот корпус на чешуйке серебрянки ещё летом, когда здания не было, и потом на открытии первого сентября. Каждый раз оно казалось ему меньше, чем на картинке, и аккуратнее, чем нужно.

Мартин Хольт встретил их внизу у стойки регистрации сам, без секретаря. Он был в той же серой куртке без галстука, что и на презентации, только в сменной обуви. По-русски он говорил медленно, правильно и с таким вниманием к падежам, будто каждый подбирал из коробки.

— Профессор Северин согласился на встречу, это его право, он дееспособен. Я буду присутствовать, это моё право как консультанта клиники. Встреча один час, и если давление поднимется выше ста семидесяти, я её прекращу. Вам это подходит?

Иван сказал, что подходит. Ветров сказал «да» и больше ничего, и Хольт посмотрел на него внимательно, как смотрят на строку в отчёте, которая чуть выбивается из колонки.

Хольт спросил про документы, и Иван показал копию таблицы шестнадцатого июля шестьдесят восьмого года. Оригинал Галина Петровна запретила брать из дома под угрозой отлучения от журнала. Хольт взял лист, прочитал, задержался на зачёркнутой строке и вернул.

— Интересно, хотя это не моя компетенция, — заметил Хольт.

Ветров по дороге к лифту объяснил, что «интересно» у Хольта не вежливость: однажды он сказал так про бухгалтерскую проводку, и через месяц трое из финансового отдела фонда искали работу.

• • •

Профессор Сергей Аркадьевич Северин сидел у окна в кресле на колёсах, укрытый клетчатым пледом до пояса. Девяносто один год было видно по рукам, по шее, по тому, как он держал голову, чуть набок, будто прислушивался. А по глазам видно не было. Глаза у него были светлые, весёлые и цепкие, как у человека, который сейчас скажет что-нибудь остроумное и уже заранее этим доволен.

— Олег, ты похудел, — сказал он, не поворачиваясь от окна. — И ты вяжешь, я по пальцам вижу: на указательном мозоль. Подойди-ка.

Ветров подошёл, наклонился, и старик быстро и крепко взял его за руку. Так, должно быть, он брал его за руку на защите, сорок лет назад. Потом отпустил и посмотрел на Ивана.

— А вы Прошков, Иван Викторович. Я вас читал, всю вашу работу про информационную составляющую, с табуреткой в конце. Мне её Олег привёз, когда вас выгнали. Вас выгнали правильно, — добавил он с удовольствием. — Вы были правы раньше времени, а за это всегда выгоняют, меня тоже выгоняли. Садитесь, тут стулья для родственников, родственников у меня нет, так что садитесь смело.

Иван сел, а Хольт устроился в углу у двери, достал блокнот и положил на колено, не открывая.

Северин разговаривал легко, как разговаривают люди, которые много лет читали лекции и привыкли, что их слушают. Он не ждал вопросов. Сам начал с шестьдесят восьмого, сам рассказал про «Объект Н», про резонатор, про стенку. Про Валю он рассказал коротко и без слёз: сорок секунд, кресло, Валя сел вместо него, потому что руководитель задерживался, а частота уходила.

— Он был хороший мальчик, — сказал Северин. — Очень аккуратный, чертил лучше Гуськова. У него никого не было, понимаете, сирота, общежитие. Я был ему вместо всех. Он сел, потому что я опаздывал, и я хотел, чтобы он был мной доволен. И он ушёл туда, а я остался здесь. Вы знаете, каково это — шестьдесят с лишним лет жить с человеком, которого нет?

— Он есть, — возразил Иван. — Он в Городе, у него там работа, он мне сам говорил.

Северин посмотрел на него с интересом, как на студента, который неожиданно ответил на трудный вопрос правильно, хоть и не тем путём.

— Я знаю, что он есть, я его отсюда слышу. Через контур клиники, через ту мою половину, что сидит на Чёрной улице: она мне рассказывает. Валя дорисовывает карту, Валя пьёт ваш чай в вашем гараже. Но это не «есть», Иван Викторович, это «застрял». Он двадцатитрёхлетний мальчик, который семьдесят лет рисует карту места, откуда не может выйти. И вы мне говорите, что так и надо?

Иван не нашёлся сразу, и Северин отметил это лёгким наклоном головы, с явным удовольствием.

• • •

Дальше старик рассказывал про машину, и в этой части было видно, что про неё он может говорить сутками. После шестьдесят восьмого «Объект Н» закрыли, его самого отправили преподавать в Новосибирск, и там он двадцать лет учил студентов тому, что не мог делать сам. Резонатор он перестроил в голове заново, деталь за деталью. Потом студенты разъехались, выросли, кто-то стал академиком, кто-то директором. Одна из них, Ирина, молодая и упрямая, собрала первую установку прокола в две тысячи тридцать первом году.

— Ирина Павловна? — переспросил Иван.

— Олегова жена, лучшая из моих, — Северин посмотрел на Ветрова, но тот смотрел на свои руки. — Она меня ни разу не послушала и сделала всё правильно. Я её любил больше, чем Олега, Олег знает. Установка прокола — это мой резонатор, только большой и честный. Она дала людям свет даром, и я десять лет смотрел, как люди греются, и думал, что начинается то, что я увидел в шестьдесят восьмом.

Он объяснил, не дожидаясь вопроса. Слой стремится к одному, и каждая новая дверь — шаг. Интервал сжимается: сорок семь дней, потом сутки, потом девяносто восемь минут.

— Это не авария, Иван Викторович, это движение. Мир идёт к тому, чтобы стенки не стало. А в сорок первом году движение остановилось. Шри-Ланка тянула с пуском третий месяц, комиссии, проверки, инженер Перера писал служебные записки о рисках.

Он говорил, глядя в окно, на серый лёд у берега.

— Перера был хороший инженер, осторожный. Он бы колебался ещё полгода, а у меня полгода не было. У меня тогда уже было сердце, как сейчас. Узел управления через «Clear Horizon» был мой, ещё с тридцать пятого года, Олег его ставил. Я отправил пуск за три секунды до того, как Перера взялся за ручку. Он бы и сам нажал, наверное. Но мог и не нажать.

В комнате стало очень тихо. Хольт в углу открыл блокнот и что-то записал, одну строчку. Иван подумал, что Хольт, наверное, записал время.

— Вы понимаете, что вы сделали? — спросил Иван. — Сияние прошло по всей Земле, и люди не проснулись. Соседи по слою узнали о нас по пожару.

— Понимаю, — сказал Северин спокойно. — Я понимаю это лучше вас. Я сделал так, чтобы стенка стала тоньше везде. Чтобы Валя мог выйти. Чтобы те, кого увозят без «я», не пропадали, а уходили в общее. Чтобы моя Ирина, — он поправился, — Олегова Ирина, не исчезла, когда её не стало. Она исчезла, кстати, не успели, на полтора года раньше.

Ветров встал, подошёл к окну и стал смотреть на лёд. Северин не обернулся к нему.

• • •

Спорили они почти сорок минут, и Иван потом не мог сказать, кто выиграл. Сравнить это можно было разве что с шахматами, где у обоих сильная позиция и оба знают ходы противника заранее.

Иван говорил про Тихих, у которых двадцать тысяч соседей сверлят над спящим ребёнком. Северин отвечал, что после слияния не будет ни соседей, ни ребёнка, ни сверления, и некому будет жаловаться. Иван говорил про Хор, где люди в серых пледах тянут гласные. Северин отвечал, что в Хоре никто не страдает, а это больше, чем можно сказать про любую больницу на Земле. Иван говорил, что в Хоре никого нет. Северин спрашивал, а в больнице, в последнюю неделю, много кого есть?

— Никто не умрёт, — повторял Северин. — Вот что вы никак не поймёте. Никто никогда больше не умрёт. Не будет стариков, которые лежат у окна и ждут сына по воскресеньям. Не будет мальчиков, которые садятся в кресло вместо учителя. Все будут вместе, все будут всё знать друг о друге, и никому не будет больно. Вы мне скажете, что это плохо?

Иван достал из папки копию таблицы и положил ему на плед.

— Шестнадцатое июля, номер четвёртый и номер девятый. Номер девятый был Валентин Андреевич, он сам мне сказал. Они совпали, и мощность упала с сорока двух до одиннадцати, а когда их развели, вернулась. Вы это зачеркнули.

Северин взял лист, поднёс близко к глазам и прочитал. Почерк свой он узнал сразу, Иван видел это по тому, как дрогнул угол рта.

— Зачеркнул, потому что ошибка прибора. Лампы шестьдесят восьмого года, Иван Викторович, там плавало всё, мы паяльником проверяли контакт.

— Два раза за полчаса, в момент совпадения и в момент разведения?

— Бывает и так. — Северин положил лист обратно на плед. — Но допустим, что не ошибка и что, когда люди совпадают, свет тускнеет. Что с того? Зачем свет тем, кому не надо друг друга разглядывать? Свет нужен разделённым, чтобы видеть, где кто. Вместе свет не нужен. Вы ведь в темноте, обнявшись, не включаете люстру.

Иван хотел возразить и понял, что возразить сразу не может. В этом было что-то неправильное, он это чувствовал всем, чем научился чувствовать за год. Но сказать не мог, как не может сказать человек, у которого слово вертится на языке.

— Холодильники нужны и тем, кто вместе, — сказал он наконец. — И операционные лампы, и отопление.

— Зачем отопление тем, кому не холодно? — спросил Северин мягко.

Хольт в углу сделал ещё одну запись.

— А Валентин Андреевич? Он ведь не просит, чтобы его возвращали. Он просил передать: ему там работа есть. Вы ему обещали вернуть, а он не просит. Это тоже ошибка прибора?

И тут, впервые за весь разговор, Северин не ответил сразу. Он перевёл взгляд с Ивана на окно, на лёд, на террасу, по которой шёл санитар с термосом. Иван видел, как у него на шее бьётся жилка.

— Валя всегда был вежливый, — сказал он наконец тише. — Он и тогда сказал бы, что ему не надо. Он всегда так говорил, когда ему было надо больше всех.

— А если правда не надо?

— Тогда я ошибся на шестьдесят лет, — ответил Северин с улыбкой, по которой было ясно, что этого он не допустит, даже если увидит своими глазами. — В моём возрасте, Иван Викторович, такие ошибки не признают, их доделывают.

• • •

Хольт встал за семь минут до конца часа и подошёл к креслу. Он показал Северину экран браслета, не говоря ни слова. Там было сто семьдесят четыре.

— Да-да, знаю, — раздражённо отозвался Северин. — Я уже ухожу на тихий час, как пионер.

Он поманил Ветрова, и Ветров вернулся от окна. Старик снова взял его за руку, на этот раз медленнее.

— Олег, ты закрыл Мост, я знаю, мне сказали. Я на тебя не сержусь. Ты всегда был хороший ученик, а хорошие ученики однажды делают по-своему, на то они и хорошие. Вяжи свой носок, а я приду семнадцатого марта сам и всё сделаю сам, и тебе не нужно будет ничего держать. Тебе больше никогда ничего не нужно будет держать, понимаешь?

— Сергей Аркадьевич, в котельной «Соснового бора» была ваша последняя запись, — сказал Ветров.

Северин отпустил его руку.

— Ты нашёл, — без удивления отозвался старик. — Валя тебе показал, значит, он про котельную помнит. Это хорошо. — Он поправил плед и добавил уже Ивану, весело и устало: — Приходите ещё, Иван Викторович. Мне с вами интересно. Я десять лет ни с кем не спорил, они все соглашаются. Хольт тоже соглашается, только записывает.

— Я не соглашаюсь, профессор, я фиксирую, — поправил Хольт.

Северин коротко засмеялся и тут же закашлялся, и Хольт позвонил медсестре.

• • •

В коридоре Хольт попросил Ветрова задержаться. Иван отошёл к окну, но коридор был узкий, и он слышал всё.

Говорил Хольт по-русски, медленно, глядя Ветрову в глаза. Олег Андреевич не является сотрудником клиники с тридцатого сентября и не является родственником пациентов. После его визитов к профессору Северину в сентябре давление у пациента дважды поднималось выше двухсот, это зафиксировано в карте. Сегодня сто семьдесят четыре. Кроме того, Олег Андреевич посещает пациента Бауэра, тоже не родственника, ежедневно, без согласования с лечащим врачом.

— Я с ним вяжу, — сказал Ветров. — Он сидит у окна, я вяжу. Он меня не видит, по-моему. Но окна у него с октября открывают на ночь, вы же сами подписали.

— Подписал, но это не меняет моих обязанностей, — согласился Хольт. С завтрашнего дня ваш пропуск в клинику аннулирован. Посещение пациентов — только по письменному приглашению родственников или самого пациента. Профессор Северин может пригласить вас, если захочет. У пациента Бауэра родственников в России нет.

Ветров стоял прямо, держа портфель обеими руками.

— А тетрадь вы прочитали? Строку шестнадцатого июля?

— Прочитал, — ответил Хольт. — Это интересно, но это не моя компетенция. Моя компетенция — чтобы в клинике соблюдались правила, и я их соблюдаю. Мне жаль, Олег Андреевич. Я пишу «мне жаль» не для протокола, у меня в протоколе таких слов нет.

Он повернулся к Ивану.

— Вас, господин Прошков, пациент пригласил сам, и ваш пропуск действителен. Если профессор захочет вас видеть, вам позвонят.

И ушёл к лифту, ровно ставя ноги в сменной обуви, как человек, который сделал всё правильно и знает, что от этого никому не лучше.

• • •

Ветров вышел на террасу и долго стоял у перил над озером. Лёд у берега был серый, дальше чёрная вода. На втором этаже, в угловом окне, приоткрытом на ночь, сидел у стекла маленький старик в кардигане. Это был Бауэр, который на Земле был маленький и лёгкий, а в Городе стоял у закрытой Канцелярии без прописки.

— Двадцать дней я с ним сидел, — сказал Ветров. — Он ни разу не повернулся. Я вязал, он смотрел на воду. Я думал, может, когда-нибудь…

Он не договорил, и Иван не стал спрашивать, что когда-нибудь. Ему хватало того, что Ветров стоял тут, без пропуска, с носком в кармане, и не держал лицо.

— Я ведь всё понял ещё в котельной, — сказал Ветров. — И он прав, и вы правы, и кто-то из вас неправ так, что это кончится плохо для всех. А я стою посередине и не могу решить. Сорок лет решал за других, а тут не могу.

— Вы закрыли Мост, — сказал Иван.

— Я закрыл мыс на носке. Это не одно и то же, хотя Клавдия Фёдоровна, наверное, со мной не согласится.

Они пошли к машине. Аркадий ждал у ворот и курил, хотя бросил, и сказал, что это не считается, потому что у клиник всегда хочется. Иван сел вперёд, Ветров назад, к пакету с вязаньем.

Уже на трассе Ветров достал телефон и позвонил Клаве. Иван слышал её голос через динамик, громкий и деловой: что, опять пятка? Ветров сказал, что нет, не пятка, просто его больше не пускают к Бауэру. Клава некоторое время молчала. Потом сказала, что раз не пускают в дверь, надо вязать под окном, на лавке, там окно открыто. Бауэр пусть смотрит на воду, а Ветров пусть смотрит, как петли идут. Ничья земля, Никифор проверял по кадастру.