Город за точкой

Стояла ночь, но светлая, как пасмурный полдень: белые ночи начались ещё под Вологдой. Иван, который давно не мог спокойно смотреть на белое, вдруг поймал себя на том, что смотрит. Небо ровное, жемчужное, лес по обочинам чёрный, а между ними тишина. Это белое не било в глаза, как на такте, оно просто лежало.

Мужчины подняли капот. Ветров заглянул туда и сказал «понятно». Илья предложил запитать машину от ноутбука, Галина Петровна предложила толкать. Аркадий же молча обошёл машину, открыл багажник, отодвинул сумки и достал аккумулятор. Настоящий, новенький, в заводской плёнке.

Под общими взглядами Аркадий признался, глядя в сторону, что купил его в апреле на всякий случай и никому не говорил. Он ведь с осени всем рассказывал, что его «жигулёнок» ездит от поля, гордился этим. А аккумулятор вроде как признание, что не ездит. Лена спросила, неужели он пятьсот километров вёз его и молчал. Аркадий поправил: тысячу триста. Из гордости.

Аккумулятор поставили за пятнадцать минут, и «жигулёнок» завёлся. Лена хохотала так, что ей пришлось сесть на обочину. Баба Клава рассудила, что Петя поступил бы точно так же, только ещё и соврал бы, что нашёл аккумулятор в лесу.

• • •

В Наволок приехали к утру. Посёлок стоял на низком берегу: домов тридцать, серых, высоких, поморских, с резными наличниками, сети на кольях, лодки на гальке вверх днищами. Море было серое и гладкое, без горизонта, и где кончалась вода и начиналось небо, сказать было невозможно.

На причале, на перевёрнутом ящике, сидела маленькая старуха в тёмном платке и мужской куртке и вязала. Рядом стояла Устинья. Когда машины остановились, старуха подняла голову и долго разглядывала приезжих светлыми, почти прозрачными глазами.

— Опоздали на день, — сказала она. — Руки мойте.

Это была Агафья Тимофеевна, девяноста двух лет.

• • •

Руки мыли в бочке у крыльца, холодной водой, до локтя, под личным присмотром Агафьи Тимофеевны. Потом всех усадили в избе Устиньи за длинный стол, и Агафья села во главе и объявила, что три раза повторять не будет. Замолчали все, даже Жанна.

— Туда ходят в связке, — сказала Агафья Тимофеевна и загнула сухой крючковатый палец. — Один не ходит никто. Связка, это когда ты держишь и тебя держат. Это раз. Имя своё держи, там его легко потерять, как варежку. Пока помнишь, кто ты, есть куда идти. Это два. И назад сами. Никто за тобой не придёт и не позовёт, оттуда голос не слышно, как ни кричи. Дорогу назад каждый держит сам. Кто сам не вернулся, тот там и остался. Это три.

Иван спросил, как это, сам. Агафья Тимофеевна посмотрела на него и сказала, что он уже знает, она по нему видит: он стакан ставил, Устинья ей писала. Иван возразил, что стакан был случайно. «Случайно, — согласилась Агафья. — Теперь надо нарочно».

Иван объяснил про экспертизу второго июля: если его там унесёт, закроют фирму, и не только фирму. Сочувствия Агафья Тимофеевна не выразила ни малейшего. Значит, до второго научится, месяц у него есть. Ей бабка за неделю показала, правда, она тогда молодая была и не умная, а умным дольше.

Ветров с конца стола поинтересовался, откуда она всё это знает. От бабки, объяснила Агафья, а бабка от своей. Тут всегда вязали, ещё когда ваших дверей не было. Слышно было плохо, но они слышали, а ходили редко, и кто ходил, учился вернуться. А как понаделали дверей, стало громко, всем слышно, всех тянет. Учиться никто не хочет, все хотят, чтоб позвали.

• • •

Учили в сарае, большом, дощатом, с неводами по стенам и лавками кругом. На лавках сидели женщины, наволоцкие, с соседних деревень и с Онеги, человек двадцать, все с клубками.

Своих Агафья Тимофеевна расставила по местам. Бабу Клаву посадила у двери: ты берег, сидишь и вяжешь своё, что бы ни было, а кто там будет искать дорогу назад, тому надо видеть, где берег. Баба Клава уточнила, вроде маяка, только без света? Как берег, повторила Агафья: маяк светит, а берег просто есть.

Майю она посадила в середину круга. Майя глазастая, вот пусть и смотрит на лица: как кто уходить начнёт, лицо меняется, тогда сказать Агафье, только ей. И не звать, ни за что. Позовёшь, он на голос дёрнется, а голоса там нет, вот и потеряется. Майя кивнула, и Иван видел, что для неё это самое трудное из всего.

Илье выделили угол под неводами. Полдня он записывал звук сарая, стук спиц, шорох шерсти, дыхание, а потом показал Ивану экран: вяжут они по такту, сорок петель между тактами, и на такте все спицы на долю секунды останавливаются разом, хотя никто не считает.

Галина Петровна вязала впервые в жизни, держала спицы как указку и за три дня одолела кривую полоску в ладонь. Жанна поначалу отказалась, сославшись на маникюр, на второй день попросила у Устиньи клубок «для эфира», а на четвёртый уже вязала в уголке безо всякого эфира.

Ветров сидел у стены с тетрадкой и записывал. Однажды Агафья Тимофеевна остановилась возле него и спросила, что он пишет. Методику, ответил Ветров. «Брось, — посоветовала Агафья. — Пишут, когда не понимают». Тетрадку Ветров закрыл, но вязать так и не стал.

• • •

Ивана Агафья учила отдельно, на берегу, по ночам, когда все спали, а небо оставалось всё таким же светлым. Майя ходила с ними, и Агафья её не прогоняла.

Задание было простое: сесть на камень, смотреть на воду, на такте уйти, это он умеет, а потом вернуться. На вопрос, как, Агафья ответила вопросом: а как он с работы домой возвращается? Вспоминает, что дома дело есть, и идёт. Не «хочу домой», а дело.

В первую ночь не вышло ничего. Его уносило в тёплый тихий гул, и он думал про дела, про проверку, про экспертизу, про Майю, но всё это оставалось там, за белым, далёкое, как чужая жизнь, и не держало. Отпускало само, через минуту, через полторы. Агафья сказала, что он думает про большое, а большое там не держит, оно там лёгкое. Думать надо про мелкое, про то, что руками.

Во вторую ночь тоже не вышло.

На третью, перед тем как сесть на камень, Иван полчаса помогал Устинье чинить сеть. Она сидела у сарая с иглой и деревянным челноком и латала дыру с полметра, а он подавал нитку и держал край. Дочинить не успели, Агафья позвала на берег. Иван сел на камень, пришёл такт, и его унесло.

Двор, окна, тепло. Он стоял там и ничего не хотел, а потом вдруг вспомнил сеть. Дыра в полметра, не дочинили, края Устинья положила себе на колени, а он держал левый край и сказал «я сейчас вернусь». Глупость, мелочь, совершенно неважная, но своя. Он сам сказал «сейчас вернусь» про эту самую дыру в этой самой сети.

И он повернул. Не сразу и не легко: будто идёшь против течения по колено в воде. Но шаг был его собственный. Белое его не отпускало, это он сам уходил из белого.

Он открыл глаза: камень, вода, Майя в двух шагах, губы сжаты добела, и Агафья Тимофеевна держит её за руку. Майя сказала, что четыре минуты, и голос у неё не дрогнул. Только на руке потом остался синяк от Агафьиных пальцев.

Агафья спросила, сам ли. Иван сказал, что сам, наверное, сеть вспомнил. «Годится, — сказала Агафья и отпустила Майину руку. — Только долго. Завтра быстрее». А Майе сказала, что та молодец, не позвала. Майя призналась, что хотела. «Знаю, — сказала Агафья. — Будешь хотеть всё время. Это твоя работа: хотеть и не звать».

Иван пошёл к сараю и дочинил с Устиньей сеть до конца. Это заняло час.

• • •

Майя в ту ночь спать не пошла. Они сидели на перевёрнутой лодке у воды. Было светло, как в пасмурный день, и тихо, только где-то за мысом кричала птица.

Майя рассказала, что делала эти четыре минуты: считала, вслух про себя, двести сорок раз. На шестидесяти лицо у него стало, как у Валерия Палыча в «Сосновом бору», спокойное и пустое. На ста двадцати она открыла рот, и Агафья сжала ей руку. На двухсотом счёте она решила, что если на двухсот сороковом он не вернётся, она старуху укусит и всё равно закричит.

Иван сказал, что не надо было бы. Майя сказала, что знает, ей объяснили, и она понимает и даже верит. Только она всю жизнь, когда что-то не так, орёт, пишет статью, звонит в редакцию, идёт в суд. А тут надо сидеть, смотреть и ничего не делать, и хуже этого с ней ещё ничего не случалось.

Иван не знал, что сказать такого, что не было бы красиво, а красиво было нельзя. Наконец он признался, что вспомнил сеть, а не её, и спросил, не обижается ли она.

Майя долго смотрела на него, а потом вдруг коротко и устало засмеялась. Обижается, сказала она. Но Агафья права: там она лёгкая, а сеть тяжёлая, а держатся за тяжёлое.

• • •

Пчёлкин объявился на девятый день: вышел из рейсового автобуса в тёмно-синем костюме, с папкой, и долго разглядывал «Газель», «жигулёнок» с новым аккумулятором и сарай, откуда доносился стук спиц. Его отправили, сообщил он, бледный и, похоже, действительно ничего не понимающий: областная соцзащита, выездная проверка пенсионеров старше девяноста, шесть деревень. Сам он вообще из другой области, но ему позвонили и сказали: у тебя опыт.

Толян подержал его за локоть, секунду, и честно сообщил Ивану, что не знает: то ли Пчёлкин сам не знает, зачем приехал, то ли знает и хорошо прячет. Он, Толян, теперь не берётся.

Агафья Тимофеевна сама вышла из сарая и расписалась на бланке, что живая. Пчёлкин уехал через три дня следующим автобусом, а за эти дни починил Устинье крыльцо, ни разу не спросил, чем они тут занимаются, и ни разу не позвонил в Москву. Последнее проверил Илья: в Наволоке была одна вышка, и Илья с первого дня смотрел все соединения.

• • •

Ветров уезжать не собирался. Каждый вечер он сидел у стены сарая, теперь без тетрадки, и смотрел. На четвёртый вечер Агафья Тимофеевна сама подсела к нему на лавку с вязанием и, не поднимая глаз, спросила, зачем он приехал. Учиться, сказал Ветров. Агафья возразила, что он не учится: не вяжет, не ходит, не держит, а только смотрит, как они назад приходят, будто ему это для чего-то другого надо.

Ветров признал, что для другого. Есть у него люди, которые туда уйдут, скоро и не по своей воле, и вернуться им будет не к чему, тела их не держат. Он хочет понять, нельзя ли их… Тут он замолчал, и Агафья договорила за него: вернуть. Удержать, поправил Ветров, хоть как-нибудь.

Агафья вязала долго, а потом сказала, что кого тело не держит, того здесь не удержишь. Там можно, там они будут, а сюда нет, и он это знает, он не дурак. Ветров сказал, что знает. А всё равно смотрит, заметила Агафья. Всё равно смотрит, согласился он.

Агафья Тимофеевна закончила ряд, убрала спицы в карман и встала.

— Смотри, — сказала она. — Только помни: кто за других решает, где им быть, тех там не любят. Там это называют «забрать». А там только приглашают.

Она ушла, а Ветров просидел у стены до утра. Иван, проходя ночью мимо сарая, видел его с закрытыми глазами, и губы у него шевелились, будто он что-то пересчитывал.

• • •

К восемнадцатому июня Иван возвращался сам за минуту, дважды за сорок секунд и однажды за пятнадцать. За что держаться, приходилось каждый раз искать заново: сеть, недописанная страница в тетрадке, развязанный шнурок, который надо завязать. Большое не держало. Мелкое держало, если было своё.

В последний вечер Агафья Тимофеевна собрала всех в сарае и объявила, что пробовать будут через три дня, в солнцестояние, а сегодня пусть послушают.

Вязали молча. За стенами лежали светлое небо и море. Пришёл такт, и все спицы в сарае остановились разом. В этой тишине, ближе, чем когда-либо, на расстоянии вытянутой руки, Иван увидел Город: Двор, окна, стол с домино. Кто-то во дворе поднял голову и посмотрел прямо на сарай.

Спицы пошли дальше, а Иван остался здесь. Его не унесло, он просто видел.

Агафья спросила, видел ли он. Иван сказал, что видел и не ушёл.

— Вот, — сказала она. — Теперь можно пробовать.

Глава 7

Солнце в ночь на двадцать второе июня село в половине первого, а через два часа поднялось снова, так что темно не было ни минуты.

Лавки Агафья Тимофеевна расставила сама, в два круга. Во внешнем двадцать вязальщиц. Во внутреннем трое на одной лавке: Иван посередине, Толян слева, Галина Петровна справа. Майя на табуретке в самом центре, лицом к ним. Баба Клава у двери, на ящике, с корзинкой клубков. Илья в углу под неводами, с ноутбуком, где шёл обратный отсчёт и мерно бился зелёный столбик. Жанна, Аркадий, Лена и Ветров у стены, на правах зрителей, «и чтоб ни звука».

Галину Петровну в связку выбрали не сразу. Предлагал себя Ветров, предлагал Аркадий, а Агафья выслушала обоих и сказала: «Учительницу». Иван потом спросил почему, и она объяснила, что учительница туда давно ходит, во сне, дорогу ей знать не надо. И у неё всегда есть недоделанное: тетрадки, внучкины задачи, письма ученикам, так что ей есть за что держаться. А вот этому, и она кивнула на Ветрова, держаться не за что, он уйдёт и не захочет обратно, она по нему видит. Ветров это слышал и промолчал.

Перед началом Агафья Тимофеевна встала посреди сарая и напомнила порядок: сорок одна минута, Илюша считает, Устинья считает, она считает, Клавдия берег, Майя смотрит, никто никого не зовёт. Друг за друга держаться, а назад каждый сам. И перед уходом каждый пусть скажет вслух, что ему здесь доделать, чтобы помнить.

Иван сказал, что ему надо дописать журнал, время выхода. Галина Петровна сказала, что ей надо проверить Сонину задачу по физике: внучка прислала вчера, в третьем действии ошибка, она видела, да не написала. Толян думал долго и наконец объявил, что ему надо не открыть бутылку. Стоит у Клавы на комоде, и он её каждый день не открывает. Это тоже дело.

Агафья хмыкнула и одобрила: хорошее дело, трудное.

Иван взял Толяна за правое запястье, где белая нитка, Толян Ивана за левое, а Галина Петровна крепко взяла Толяна под руку, другой рукой прижимая к коленям сумку, и шепнула, что там тетрадка, а без тетрадки она никуда.

Спицы застучали. Сорок петель. Илья поднял руку. Такт.

• • •

Белое пришло не как обычно, а мягко и медленно, как утренний свет сквозь занавеску в чужой квартире. Иван не уловил момента, когда пропал стук спиц. Было тепло, рука Толяна была в его руке, и сарай одновременно был и не был.

Он открыл глаза и увидел двор. Самый обыкновенный, каких тысячи: пятиэтажки буквой «П», тополя, песочница с грибком, турник. Только дома стояли теснее, чем бывает, и были разной высоты, будто их строили в разные годы в разных городах, а потом сдвинули поближе. Все окна горели, жёлтые, вечерние, с занавесками, с геранями, с силуэтами за тюлем. Пахло подъездом с мороза, тёплой пылью и батареями. И отовсюду гудело, как гудит ночью большой город, если стоять на балконе и не прислушиваться ни к чему в отдельности.

Толян хрипло спросил, тут ли Иван. Иван сказал, что тут. Галина Петровна смотрела на двор так, как смотрят на дом, где когда-то жили, и сказала, что бывала здесь много раз, но одна, а втроём совсем иначе.

Посреди двора стоял облупленный стол, крашенный зелёной краской, и за ним четверо играли в домино, стуча костяшками с оттяжкой. Кто-то объявил «рыба», и все засмеялись.

А на балконе второго этажа курил жилистый мужчина в майке и тренировочных. Увидев их, он вынул сигарету изо рта и посмотрел без всякого удивления, как смотрят на соседей, которые наконец-то вышли во двор, хотя их давно ждали.

— Пётр Иванович, — сказала Галина Петровна.

Петя кивнул ей, потом долго и оценивающе разглядывал Ивана и сообщил, что знает его: Клавин сосед, бывал тут в ноябре, с ниткой. Голос доходил с запозданием, как по плохой связи. Велел передать Клаве, что у него всё нормально. Только про курево пусть не говорит. Она и так знает, но пусть не знает.

• • •

У калитки во двор стояла будка, дощатая, той же зелёной краски, с окошечком и табличкой «ДОМОУПРАВЛЕНИЕ. ПРИЁМ ГРАЖДАН». В окошечке горела лампа под зелёным абажуром, а за лампой сидел немолодой полный человек с залысинами и усами щёточкой, в серой жилетке поверх белой рубашки и в нарукавниках. Перед ним лежала амбарная книга, стоял стакан в подстаканнике и рядком лежали печати с деревянными ручками, штук пятнадцать. Он посмотрел на них поверх очков и спросил, новенькие ли.

Иван сказал, что временно.

— Временно это хорошо, — одобрил человек и придвинул книгу. — Это по особой графе. Фамилия?

Услышав «Прошков», он поднял глаза и протянул «а-а». Знает он, у них один Прошков уже есть, в Оконном ряду, на кухне, постоянно проживающий. Значит, этот второй. Иван возразил, что первый. «Это как посмотреть, — сказал домоуправ. — Мне без разницы, у меня порядок. Следующий».

Толяна записали без вопросов, а на Галину Петровну он посмотрел внимательнее: она тут бывала без оформления, стояла у Оконного ряда с тетрадкой, он ей ещё говорил, гражданочка, оформитесь, а она ему «я сплю». «Ну вот, не спите, — сказал он. — Оформим».

Подышал на печать, трижды шлёпнул её на три жёлтых листка, подписал и протянул в окошечко. Прохор Лукич, домоуправ, временная регистрация, сорок одна минута, дольше нельзя, оснований нет.

Справка была жёлтая, плотная, с типографской рамкой: «СПРАВКА. Выдана гр. ______ в том, что он(а) временно зарегистрирован(а) по адресу: Двор. Срок: ____». Внизу фиолетовая круглая печать: «ДОМОУПРАВЛЕНИЕ № 1 * ДВОР * ГОРОД».

Толян спросил, зачем это всё. Затем, объяснил Прохор Лукич, что без регистрации ты кто? Сквозняк. Тебя сдует, и не найдёшь потом. А с регистрацией ты жилец, временный, но жилец, тут все по адресу. Галина Петровна поинтересовалась, а если всё-таки сдует. Так они ж в связке, сказал Прохор, отхлебнув из стакана, и назад, он видит, знают куда. Это редкость. Обычно сюда приходят и не знают, как обратно, и сидят потом у него в очереди годами. Ну, гуляйте. Только назад сами, он напоминать не обязан. В стакане у него, как потом клялся Толян, был чай, причём чай пах, хотя в Городе своих запахов не бывает: видно, тоже принёс кто-то с собой лет тридцать назад, и с тех пор Прохор Лукич его не допивал и не выливал, чтобы не кончился.

• • •

Гуляли недалеко: Агафья велела в первый раз со двора ни ногой. Обошли двор, держась друг за друга, посидели на тёплой лавочке. Галина Петровна достала тетрадку и писала, глядя не на страницу, а на двор: «Пятиэтажки разной высоты. Окна горят. Все. Домино, четверо. Петя на балконе. Домоуправление». Почерк был её, только ровнее обычного.

Толян долго смотрел на окна и сказал, что пустых там нет, ни одного. Все дома: ужинают, разговаривают, спят, как у них в подъезде, только тесно, как в общежитии, все друг другу в стенку.

Грузный игрок в кепке за столом поднял голову и долго смотрел на них. Лица Иван не разглядел, только широкую спину, но что-то в нём дрогнуло, как бывает, когда в толпе мелькнёт знакомая походка.

На двадцатой минуте Иван встал и подошёл к краю двора, где между двумя пятиэтажками был проход на улицу. Толян и Галина Петровна пошли за ним, не отпуская. За проходом начиналась длинная улица, и по обеим её сторонам шли окна. Не дома, а именно окна, на уровне первого этажа, одно к одному, как витрины, и за каждым кухня. Окна горели, улица уходила далеко, а в самом её начале, ближе всех, горело одно, с лампой и клеёнкой.

Иван его узнал. За столом спиной к окну сидел человек в сером свитере и писал. Иван видел его плечи, затылок и вытянутый локоть свитера. Человек не оборачивался. До окна было шагов двадцать, может, тридцать.

Галина Петровна тихо напомнила, что Агафья велела со двора ни ногой. Иван сказал, что знает. Галина Петровна сказала, что он туда хочет. Иван сказал, что хочет.

Человек за столом перестал писать и положил ручку. Посидел. Не обернулся.

Из будки, не высовываясь, подал голос Прохор Лукич: в Оконный ряд нужна отдельная справка, и к человеку без приглашения не ходят, даже к себе. Он, гражданин, вас не звал, он вам пишет, а это разное. Позовёт, тогда и пойдёте.

Иван постоял ещё, потом повернулся и пошёл к лавочке, и Толян с Галиной Петровной молча пошли рядом. Илья потом говорил, что на двадцать девятой минуте зелёный столбик у него на экране первый раз дёрнулся.

• • •

На тридцатой минуте подул ветер.

Сначала разом и в одну сторону зашелестели тополя, и занавески в открытых окнах первых этажей качнулись внутрь. Потом потянуло сильнее: тёплым, ровным, упругим потоком, как из подъездной двери, когда наверху распахнули окно. Тянуло оттуда, где за крышами что-то гудело громче.

Иван велел держаться. Галина Петровна вцепилась в Толяна обеими руками и выронила тетрадку. Тетрадку не сдуло. Сдуло Толяна.

Тело-то Иван держал, крепко, чувствуя под пальцами нитку. Тянуло самого Толяна: его взгляд, его лицо. Он смотрел за крыши, и лицо у него становилось спокойным, слишком спокойным. Там шумно, сказал он тихо, там очень много, будто весь вокзал заплакал, и ему туда надо, им же плохо. Иван сказал, что не надо. Толян повторил, что им плохо, и голос у него стал тоньше, как тоньше становится нитка, когда её тянут. Он же переводчик. Он же должен.

Иван держал. Ничего другого сделать он не мог: ни позвать, ни вытянуть. Устинья сказала руку не тянуть, он и не тянул. Он держал и ждал, и ожидание это оказалось самым тяжёлым, что он делал за всю жизнь.

А Толян вдруг опустил глаза на свою руку, на белую нитку, за которую держал Иван, и посмотрел на неё долго, как смотрят на часы, вспомнив, что опаздывают.

— Вано, — медленно сказал он, своим собственным хриплым голосом. — А бутылка-то. Моя, у Клавы на комоде, нераспечатанная. Я ж её сегодня ещё не не открыл. Её ж сегодня ещё не открыть надо. Это ж дело. Кто его сделает, если я уйду?

И повернулся к ветру спиной. Сам. Иван почувствовал это через запястье: будто человек, которого несло течением, нащупал ногами дно и встал. Шумно там, сказал Толян, но у него тут дела.

Ветер стих, листья тополей повисли. Из будки Прохор Лукич, не высовываясь, сообщил: «Тридцать девятая минута». Сказал так, как объявляют время на вокзале. Не напоминал, просто сообщал.

• • •

В сарае Майя видела это так. На тридцатой минуте лицо у Толяна на лавке разгладилось совсем, как у спящего ребёнка, только глаза открыты. Она сказала Агафье, как договаривались, одно слово: «Толя». Агафья кивнула и взяла её за руку.

Дальше было девяносто секунд, и Майя их считала. Иван держал Толяна за запястье так, что костяшки побелели. Галина Петровна держала его под руку. А сам Толян сидел и спокойно смотрел в стену сарая, на старый невод, как смотрят на море.

На шестидесятой секунде Жанна у стены вскочила, и Аркадий, не глядя, усадил её обратно. На восемьдесят седьмой Толян моргнул, опустил глаза на запястье, и лицо у него стало обыкновенное: мятое, хмурое, толяновское.

Потом Майя рассказала Ивану, что за эти девяносто секунд поняла про себя одну вещь. Она всю жизнь думала, что сильнее всего бываешь, когда можешь что-то сделать. А сильнее всего, оказывается, когда можешь и не делаешь.

• • •

Назад уходили по одному. Иван подумал про журнал: время выхода он так и не записал, тетрадка лежит в сарае на лавке, открытая на чистой странице, и ручка рядом. И повернул к ней. Галина Петровна подняла свою тетрадку с асфальта, прижала к груди, сказала вслух: «Третье действие. Там знак перепутан» и тоже повернула. А первым повернул Толян, к бутылке.

Иван открыл глаза в сарае. Рука Толяна в его руке, справа Галина Петровна, бледная, прижимает к коленям сумку. Илья объявил: сорок одна, ровно, все вернулись.

Майя стояла посреди сарая с сухим лицом, и Агафья держала её за руку. Майя сказала Толяну, что он уходил, на тридцатой, она видела по лицу. Толян сказал, что уходил и вернулся. Как? Бутылку вспомнил, и даже стыдно: там такое, а он про бутылку. Агафья со своего места сказала, что ничего не стыдно, а правильно: тяжёлое держит.

Ветров сидел у стены неподвижно, сцепив руки. Потом он сказал Ивану, что на тридцатой минуте у Толяна было то же лицо, что у пустых в «Озёрном-П» на такте. Тридцать лет он такие лица видел и думал, что это пустота. А это, оказывается, когда очень хочется помочь и не можешь. А Толян смог, сам себе.

Галина Петровна открыла сумку, убедилась, что тетрадка на месте, и выложила на лавку ещё кое-что: жёлтый листок. «СПРАВКА. Выдана гр. Сушковой Г. П. в том, что она временно зарегистрирована по адресу: Двор. Срок: 41 мин.». С фиолетовой печатью. Иван сунул руку в карман и нашёл там такой же. У Толяна тоже. Илья посмотрел листок на свет, потёр печать, и палец у него стал фиолетовым. Чернила были настоящие.

Вещи переходят, если с толком, объяснила Агафья. Бабка говорила, раньше пуговицы приносили, а у них всё с бумажками.

Илья развернул к ним ноутбук. Зелёный столбик, это общий ритм сарая, а вот три тонкие линии, это они, каждый, по пульсу с датчиков на запястьях. И вернулись они не вместе: Толян на сороковой минуте и ноль двух секундах, Галина Петровна на сороковой и шести, Иван на сороковой и девяти. Каждый в свою секунду. Майя спросила, плохо ли это. Илья сказал, что наоборот: значит, их не выдернуло общим тактом, они вышли сами, каждый, когда додумал своё. А осенью, когда пустые на такте «моргали», они моргали все в одну и ту же секунду, до сотой.