Город за точкой

И ушла со сцены. Аплодировали жидко. Модератор поблагодарила за «яркий пример», а Ригер в президиуме что-то записал.

Вечером в холле к бабе Клаве подошла Ора и через переводчика спросила, кто такой Гена. Сантехник, объяснила баба Клава, помер в двадцать девятом, хороший был человек, только пил. Ора выслушала, подумала и что-то записала в телефон. На следующий день у неё в ленте на тридцать миллионов появилась корейская фраза, которую Нино потом перевела Толяну: «Пока все координируют, кто-нибудь просто придёт и сделает». Про бабу Клаву там не было ни слова.

• • •

Конфликт разразился на второй день, на круглом столе «Канал: наука и традиция».

Лим докладывал о «Такте» гладко и убедительно, со слайдами: синхронизированные граждане меньше болеют и меньше тревожатся. Тензин слушал, склонив голову, а потом заметил через переводчика, что если все шагают в ногу, мост начинает качаться. Лим возразил, что частоту моста они знают. Тензин согласился: частоту знают, а чей это мост, не знают. Модератор от Консорциума поспешно забормотал про «синтез в рамках единого подхода».

И тут Толян во втором ряду рядом с Иваном выпрямился и зашептал, что спорят они вовсе не про мост: Лим за мать боится, она у него почти стеклянная, сидит с метрономом и считает, он её этим и держит, а у ламы учитель полгода молчит. Иван сказал «не надо», но было поздно: Толян уже стоял и громко, без микрофона, как на собрании жильцов, объявлял, что он консультант по конфликтам и может объяснить, про что спор. Доктор вот за маму боится, держит её счётом, а вы…

Лим поднялся с серым лицом и тихо, очень отчётливо сказал что-то по-английски. Нино в будке перевела в зал ровно, без всякой интонации, как переводят приговор: его мать не предмет для публичного обсуждения, права на это он никому не давал и просит модератора удалить этого человека.

Зал замер. Толян стоял красный и смотрел то на Лима, то на Ивана. Потом сказал тихо, но в тишине его услышали все: «Вы правы. Я не имел права. Простите». И вышел сам, не дожидаясь, пока удалят.

Иван нашёл его через полчаса на набережной. Толян сидел на парапете над Курой и, не оборачиваясь, признался, что про мать угадал и всё равно дурак, потому что слышать и говорить это разные вещи. Думал, раз слышит, значит, можно, а нельзя. В «Уют-Сервисе» он так никогда не делает, там он сначала спрашивает, а тут решил, что умнее всех.

Вечером Лим сам подошёл к нему в холле гостиницы. Постоял и сказал что-то коротко по-английски, и Толян понял его без перевода. Потом Лим вынул из кармана метроном и поставил на стол между ними, не запуская, и медленно, подбирая те немногие русские слова, что знал, объяснил: его матери восемьдесят два, она считает, он боится, это правда, но говорить об этом будет он сам. Толян согласился, что не он. Лим кивнул и ушёл, а метроном остался на столе. Толян отнёс его портье и попросил вернуть хозяину.

Нино, проходившая через холл с чемоданчиком наушников, видела всё. Она остановилась у стола и сказала Толяну, что в зале он извинился хорошо, при всех, она переводила. И главное, ничего не добавил, а это редкость, обычно добавляют. Так что завтра он может стоять у будки, только пусть не дышит в микрофон.

• • •

Доклад Ивана поставили последним, на вечер второго дня.

Из десяти страниц Майя вычеркнула семь красным карандашом: «информационный океан», «шёпот вселенной», «граница, оказавшаяся дверью». Штрафовать не стала, объяснив, что доклад не переписка и вычёркивание тут само по себе штраф.

Говорил он двадцать минут: про перекрытие спектров, про такт, про узел, который поначалу принял за опухоль, про то, что информацию в одной стране не запрёшь, как сквозняк в одной комнате, и про то, что двери плодить нельзя. Говорил сухо, и в зале было тихо, потому что все понимали, что это не теория, а то, что с ним было.

Последним слайдом шла фотография табуретки. Обычной, деревянной, некрашеной, гостевой, из гаража Аркадия.

— Меня спросили об информационной составляющей табуретки, — сказал Иван. — Вот она. На ней за зиму сидели пенсионерка, которая чувствует фон коленом, человек, который слышит чужие чувства и иногда ошибается, журналистка, кладовщик, учительница физики и инженер Консорциума, который принёс торт и предложил мне сесть в кресло на Озёрном. Табуретка об этом ничего не знает. Но любой, кто на ней сидел, скажет вам, где она стоит и зачем. Информационная составляющая вещи — это то, что с ней связывают люди. Канал устроен так же. Он не про энергию. Он про то, что мы в него кладём.

Ригер в президиуме поднял руку и задал один вопрос: сел бы Иван в это кресло ещё раз? Иван подумал и ответил, что нет: кресло рассчитано на одного.

• • •

«Хартию совместного использования канала» поставили на голосование в восемь вечера. Пункт четвёртый предусматривал «единый координирующий орган», и им, разумеется, становился Консорциум.

Голосовали табличками, и Иван считал. Консорциум за, две делегации, о которых он ничего не знал, тоже за. Сингапур за, после долгой паузы: Лим поднимал табличку, не глядя на Тензина. Сеул за: Ора подняла табличку, менеджер стоял у неё за спиной. И ещё трое за. Против были Бутан, Грузия, Сторожевые (Устинья подняла табличку, не выпуская спиц) и ещё четверо.

Восемь на семь. Модератор объявил, что хартия не принята, потребовалось бы две трети, и тут же, ни на секунду не замешкавшись, гладко прочитал с листа: учитывая важность темы и заинтересованность большинства, оргкомитет учреждает Постоянную рабочую группу по координации, открытую для всех желающих, первое заседание в сентябре, благодарю.

Зал зашумел. Майя тихо заметила, что голосование проиграли, а орган всё равно получили, только уже без голосования. Иван сказал, что восемь за это много. «Это больше половины», — уточнила Майя.

Тут к микрофону подошёл Ригер и сказал, что голосовал за запуск на Шри-Ланке, все это знают. Двадцать третьего сентября он, как и все, услышал голос, свой собственный, с кафедры, и полгода делал вид, что не слышал. Сегодня он голосовал против хартии. Это мало, но больше он сегодня не может.

Аплодировали немногие. Тензин ударил в колокол, один раз.

Когда все расходились, Устинья нашла Ивана в холле. Встала рядом и смотрела не на него, а на свои спицы. Сегодня его держали, сообщила она, на втором ряду, друг держал за плечо, когда Иван на такте поплыл, она видела. Иван сказал, что всего на три секунды. Устинья провязала ряд и спросила, зачем он руку подаёт.

Иван не понял. Устинья объяснила: там, когда его уносит, он тянет руку назад, как утопающий, чтоб вытянули. Не вытянут. Оттуда не вытягивают, оттуда выходят сами, бабушка объяснит, если доедет. А пока руку пусть не тянет, только устанет.

И ушла, не попрощавшись. Иван посмотрел на свою правую руку. Он не помнил, чтобы тянул её. Но Толян и правда держал его за плечо.

• • •

Ночью в гостинице его унесло на двадцать секунд, как раз когда он сидел на кровати и снимал ботинок. Когда отпустило, ботинок был у него в руке, а шнурок завязан узлом, которого он не завязывал: простым, двойным, ничего не значащим. Или значащим, что двадцать секунд его тело здесь, на Земле, что-то делало само.

Он записал это в тетрадку и позвонил бабе Клаве в соседний номер. Баба Клава не спала: колено ныло на него минуту назад, сильно. Иван сказал, что двадцать секунд. Баба Клава сказала, что так и знала, и велела ему слушать эту Устинью, потому что та дело говорит и не болтает, баба Клава её весь день слушала.

Утром позвонил Аркадий, который заходил к Ивану поливать герань, ключ у него был. На холодильнике, доложил он, записка Ивановым почерком, читать? Иван велел читать. «Четвёртого мая у Саида день рождения. Он не скажет».

Про день рождения Саида Иван ничего не знал, а четвёртое мая было через неделю. Он написал Саиду. Тот ответил через минуту: «Откуда ты знаешь? Я никому не говорю. Бабушка говорила: про день рождения молчи, а то сглазят». И ещё через минуту: «Это он тебе сказал?»

Иван не ответил. Он не знал, что на это сказать.

Глава 5

Дуэль придумал спонсор.

Корейский дистрибьютор «Ники», оплативший тбилисские эфиры Оры, рассудил, что получится красиво: молодая прорицательница с тридцатью миллионами против русской «гадалки по журналу» с полумиллионом, прямой эфир на две страны, вопросы зрителей, кто точнее предскажет завтра, а победительнице контракт.

Жанна прилетела двадцать девятого утром, сама и за свои. Позвонили ей накануне, и она согласилась, не дослушав. Майя поинтересовалась, понимает ли она, что её позвали проиграть. Жанна ответила, что её всю жизнь зовут проиграть, только так и можно попасть в эфир к тридцати миллионам. А вообще она двадцать лет пишет гороскопы, половину выдумала сама и прекрасно знает, как это делается. Ей интересно посмотреть, как это делает девочка.

• • •

Эхо-студию Ора устроила в бывшем кинотеатре на правом берегу: темнота, гирлянды, на сцене два кресла, белое и розовое, между ними столик со светящимся шаром. В зале сидели триста фанатов в одинаковых розовых футболках, и у каждого в руке светящаяся палочка.

Иван, Майя и Толян устроились в последнем ряду, а Саид присутствовал по видеосвязи из Москвы, в Майином ноутбуке, и записывал всё, что поддавалось записи.

Ора вышла под визг, села в розовое кресло и сказала по-корейски короткую фразу, которую Нино, снятая с форума на полдня, перевела Ивану в наушник: «Тише. Сейчас будет такт». Зал затих, триста человек подняли палочки, и через сорок секунд, когда пришёл такт, все триста разом мигнули белым, хотя никто ничего не нажимал. Зал выдохнул хором.

Метод Оры Майя разобрала ещё ночью по её же роликам. Фанаты присылали Оре свои ночные сны через приложение, тысячи в день, команда искала в них совпадения, а на такте Ора «читала завтра» вслух. Подписка три доллара в месяц, восемь миллионов подписчиков, считайте сами.

Дуэль продолжалась двадцать минут. Ора читала завтра из чужих снов, Жанна из майской «Шпильки», которую Галина Петровна писала наяву, а Жанна печатала на свои деньги с тех пор, как Камышев отказался. Счёт в углу экрана был семь к двум в пользу Оры.

На двадцатой минуте Жанна отложила журнал и попросила разрешения задать вопрос: её «завтра» про погоду сбывается? Ора подумала, и Иван видел, что думает она не над ответом, а над тем, зачем её спрашивают. Сказала: иногда. А про девушку, которая завтра скажет «да»? Всегда.

— Вот, — сказала Жанна, и Нино перевела в зал. — Потому что девушка уже решила, ещё вчера. Ночью ей это снилось, и тебе приснилось вместе с ней. А дождь ничего не решает, дождь просто идёт. — Она сняла шляпу и положила на столик. — Ты не будущее читаешь, деточка. Ты читаешь, кто что задумал. Это не хуже. Только стоит это не три доллара в месяц, а гораздо дороже. И платить будут не тебе.

Ора смотрела на неё секунд десять, потом перевела взгляд на последний ряд, где менеджер спонсора что-то быстро печатал в телефоне, и спросила по-английски: кому? Тому, кто ставит тебе в студию колонки, ответила Жанна, они ж не просто так бесплатные.

Ора встала, подошла к краю сцены, оглядела триста палочек, свои тридцать миллионов в углу экрана, менеджера и коротко, жёстко бросила что-то по-корейски. Нино после паузы перевела одним словом: «Перерыв». Эфир прервался.

• • •

Минут через сорок эфир возобновился, но уже без спонсорского логотипа и без менеджера. Ора теперь сидела в белом кресле, Жанна в розовом.

Ора объявила на камеру, по-корейски и для верности по-английски, что разговаривать они будут иначе: она больше не станет читать зрителям завтра. Пусть зрители сами расскажут, что собираются сделать, а она скажет, что видела, и решать будут они.

Тёплыми чувствами тут и не пахло, это Иван видел ясно. Ора считала. Раньше всех в зале она поняла, что её «предсказания» — это чужие планы и что спонсор продаёт эти планы кому-то ещё, и выбрала: лучше потерять контракт, чем стать витриной. Жанна сидела рядом и не мешала, что для Жанны было высшим проявлением такта.

Через час у эфира было пять миллионов зрителей. Спонсор опубликовал заявление: «В связи с отклонением от согласованного формата сотрудничество прекращено». К вечеру корейские новости это подхватили.

• • •

Саид позвонил, когда они сидели в маленьком кафе через дорогу. Он посчитал: восемь тысяч «завтра» Оры за три месяца, всё в открытом доступе. Всё, что зависит от людей, кто что скажет, кто куда пойдёт, что подорожает, потому что кто-то решил поднять цену, сбылось на девяносто один процент. Всё остальное, погода и курсы в те дни, когда никто ничего не решал, на тридцать. Монетка, и та лучше.

Иван сказал, что, выходит, эхо будущего не знает. Знает намерения, подтвердил Саид: ночью задумали, ночью приснилось, на такте прочиталось. Бабушка говорила: верблюд не знает, куда пойдёт караван, но знает, куда смотрит погонщик.

Майя долго смотрела в чашку и наконец сказала, что теперь понятно, зачем им канал. Кто держит канал, тот видит, что задумали все: министры, банки, избиратели, конкуренты. Не будущее, а планы. Все планы всех людей, каждую ночь. Подстраивать никого не надо, достаточно знать и всегда быть на шаг впереди.

Толян, промолчавший весь вечер, спросил, зачем тогда «Ники». Чтобы снилось чётче, объяснила Майя: колонка стоит у кровати, человек засыпает под неё, сны становятся ровнее, читать легче.

За окном на набережной зажглись фонари.

• • •

У Дато их ждали к восьми. Пригласил он ещё в первый день, увидев бейдж бабы Клавы: «Староста подъезда? У меня в деревне тоже есть староста, вам надо познакомиться». Деревня была в Кахетии, в двух часах езды: большой двор с виноградником, длинный стол под навесом и белёная стена старого дома со связками чеснока и перца.

Иван потом думал, что это был единственный вечер за всю весну, когда они просто сидели за столом, без суда, без проверки и без доски с фамилиями.

Стол накрыли на двадцать человек, пришло тридцать. Бабушка Дато, девяностолетняя бабо Мзия во всём чёрном, принесла ещё лавки. Деревенский староста, сухой старик с усами, сел напротив бабы Клавы, и полчаса они молча разглядывали друг друга, а потом через Нино выяснили, что у обоих текут трубы и в обоих случаях виноват совет. Больше говорить им было не о чем, и обоих это вполне устроило. Ближе к ночи, правда, выяснилось, что у старосты тоже есть колено, левое, и ноет оно не на поле, а на председателя сельсовета, когда тот едет из района с новостями. Баба Клава отнеслась к этому со всей серьёзностью и посоветовала прикладывать капустный лист, а староста посоветовал ей чачу внутрь, и оба остались при своём мнении, очень довольные друг другом. Нино, переводившая этот консилиум, потом призналась Толяну, что за всю карьеру ей не доставалось диалога, в котором так мало слов и так много смысла.

Тамадой был Дато, тосты шли длинные, через Нино: за гостей, за родителей, за тех, кто едет туда, куда не хочется, потому что надо. После третьего Иван глянул на часы, после пятого показал их Майе. Тосты шли раз в одиннадцать минут, плюс-минус минута. Дато на часы не смотрел ни разу, он вставал, когда подходило время, и время всякий раз совпадало с тактом. Майя шёпотом спросила, знает ли он. Толян сказал, что сам не знает, а тело знает, как у Клавы колено.

Девятый тост Дато поднимал стоя и медленно. Уже стемнело, над столом горели лампочки на проводе. Нино перевела: за тех, кого нет за этим столом, пусть знают, что мы их помним. Все встали, и пришёл такт.

Мир у Ивана побелел, и на белёной стене, где висели чеснок и перец, проступил второй стол, вернее, проступил он за стеной, будто стена на секунду стала окном в соседний двор, такой же, с навесом. Длинный стол вдалеке, за ним много людей, лиц не разобрать. А с краю жилистый мужчина в майке, с усами, поднимал гранёный стакан.

— Петя, — сказала баба Клава негромко и без всякого удивления. — В майке. Ну конечно.

Видели все. Дато стоял с рогом и смотрел на стену. Бабо Мзия перекрестилась, и Нино перевела Толяну её шёпот: там Гиви, с краю, пятнадцать лет как ушёл.

А в самом конце дальнего стола, отдельно от всех, сидел человек в сером свитере, подперев щёку, и смотрел через стену прямо на Ивана. Лицо у него было Иваново. Перед ним стояла рюмка, но он её не поднял. Только смотрел.

Белое ушло.

Никто не сказал ни слова. Дато медленно выпил рог до дна. Баба Клава села и сложила руки на коленях. Иван тихо сказал Майе, что тот не поднял рюмку. Майя сказала, что видела. Почему, она не знала: может, не был уверен, что ему можно.

Через полчаса, когда стол снова зашумел, Дато тяжело опустился на край их лавки и без всяких предисловий объявил через Нино, что они удивились, а здешние нет. Его в деревне все видели, не каждый раз, но на поминки, на Новый год, если стол хороший. Раньше раз в год, а с прошлой осени чаще, раз в месяц. Старики говорят, стол раздвинулся.

Иван спросил, почему именно на девятом тосте. Дато пожал плечами: тосты он не считает, он встаёт, когда стол просит. Это тамада либо знает, либо нет. Дед знал, он знает, а сын его не знает, он в Тбилиси программист. Дед говорил, что тамада держит стол: не еду и не вино, а время, чтобы все были вместе, и живые, и те. Кто держит время, тот и хороший тамада.

— Вы учёный, — сказал Дато. — Вы скажете, что это ваш такт. Я скажу, что это мой дед. Оба правы.

Похлопал Ивана по плечу тяжёлой ладонью и ушёл к столу, где бабо Мзия уже требовала следующий тост.

• • •

Минут через пять скрипнула калитка. В ней стоял человек в пальто не по погоде, с портфелем и толстой картонной папкой, седой, высокий, сутулый. Иван узнал его не сразу, а узнав, встал.

Ветров постарел с декабря. Постоял в калитке, оглядел стол, лампочки и Майю, которая смотрела на него не моргая, и объяснил, что был на форуме, сидел в последнем ряду и не подходил. Ему сказали, что они здесь. А нашёл он кое-что про «Сосновый бор», про шестьдесят восьмой год. Клавдия Фёдоровна ведь говорила, что тогда тоже дуло, так вот, она была права.

На папке чернилами было выведено: «1968. Сосновый бор. Объект Н». Дато перевода дожидаться не стал и просто отодвинул лавку.

Ветров сел, к еде не притронулся, взял только стакан воды, а папку положил перед собой и не открывал, пока баба Клава не спросила, что там у него про Сосновку.

Эксперимент, объяснил Ветров, «информационная стенка», за шестьдесят три года до первого прокола. Руководил его учитель, профессор, у которого он потом учился в семидесятых. Бумаги профессор оставил ему, и сорок лет Ветров их не открывал, думал, старики фантазировали. Там был сотрудник, стажёр: «вошёл в стенку, не вышел, тело не обнаружено». Без имени, одна должность.

Баба Клава долго смотрела на папку, а потом вспомнила. Ей было лет семь, отец работал на лесопилке. Был там один в белом халате, через забор конфеты давал, «Мишку на севере». Она ему рассказывала про ногу, что воет, а он смеялся: «Это ты, Клавочка, нас слышишь». Потом сказали, уехал.

Толян под столом толкнул Ивана коленом и зашептал, что Ветров что-то держит. Не врёт, но держит. Хотя, может, он опять придумывает, после Лима он себе не верит. Иван велел запомнить, потом проверят.

Майя дождалась, пока баба Клава договорит, и спросила ровным голосом пресс-конференции, работает ли Олег Андреевич сейчас на Консорциум. Ветров спокойно ответил, что в ноябре его отстранили, она знает, он частное лицо. Частное лицо на их форуме? Форум открытый, билет он купил сам. И добавил с лёгкой улыбкой, что она ему не верит и правильно делает, он бы на её месте тоже не верил.

Зачем же он здесь? Ветров положил ладонь на папку и сказал, что Иван Викторович уходит, на такте, он видел в зале три секунды на круглом столе. Он тридцать лет смотрит на людей в поле и знает, как это начинается. И знает, чем кончается, если ничего не делать. В папке то, что делали в шестьдесят восьмом. Может, пригодится. Больше у него ничего нет.

Это было похоже на правду. Иван смотрел на него и думал, что это, наверное, правда и есть, только не вся. Но дальше спрашивать не стал, и Майя тоже.

Устинья, весь вечер молча вязавшая на краю лавки, подняла голову и сказала, что бабушка ждёт до солнцестояния, а потом не дождётся. Пусть приезжает он и тот, кто его будет держать. И снова опустила глаза к спицам.

• • •

В час ночи Жанне позвонила Ора. Жанна включила громкую связь, потому что корейского не понимала, переводчик Оры изъяснялся на ломаном английском, а Майя рядом понимала. Юристы спонсора уже прислали претензию: нарушение эксклюзивного контракта, срыв формата, ущерб бренду, два миллиона долларов, срок ответа десять дней. Ора спрашивала, что ей делать.

Жанна долго молчала, а потом велела передать, что у неё самой сорок миллионов, правда, рублей, и она тоже не знает, что делать. А адвоката найдёт: у Семёна Марковича есть ученики, не все толковые, но некоторые. Майя перевела. Ора долго ничего не говорила, потом сказала одно английское слово, которое Майя переводить не стала, потому что «Okay» перевода не требует.

• • •

Ночью, когда гости разошлись, Иван вышел во двор. Стол убрали, лампочки погасили, на белёной стене висел чеснок. Он встал там, где проступал стол, и потрогал шершавую холодную известь. Спросил шёпотом, почему тот не поднял рюмку. Стена, как и следовало ожидать, промолчала.

Перед сном он записал в тетрадку, только не про стену, а про другое:

«29 апреля. Кахетия. Такт на тосте. Видел второй стол. Вернулся сразу, меньше секунды. Почему?»

Над этим вопросом он просидел долго и наконец вспомнил: в момент такта у него в руке был стакан, полный, Дато налил. И когда пришло белое, он думал не про стол и не про Петю, а про стакан: сейчас разолью, надо поставить. И поставил, и уже был здесь.

Он дописал: «Держал стакан. Надо было поставить. Это держит? Не человек, не чувство. Простое дело, которое надо закончить руками».

Слово «руками» он подчеркнул и посмотрел на него, как смотрят на гипотезу, которая или очень глупая, или очень верная.

Утром на подоконнике гостиничного номера в Тбилиси, куда они вернулись под утро, лежал клетчатый листок с его почерком. Как он туда попал, Иван не понимал: до сих пор записки появлялись только у него дома, на холодильнике, а тут за две тысячи километров.

«Не знал, можно ли. Там все свои. Я не свой. Я твой. Это разное».

Иван сел на кровать и долго держал листок в руке.

Глава 6

Май прошёл в бумагах.

Экспертиза по проверке «Нейросферы» тянулась без всякого срока, фирма стояла опечатанная. Светочка устроилась на полставки регистратором в поликлинику и по пятницам звонила Ивану сообщить, что Эдуарда так и не выпустили. Программист Дима ушёл в банк, и Иван его не держал.

Двенадцатого мая Артур Вениаминович, как и обещал, подал ходатайство, причём не в суд по иску Жанны, а в арбитраж, по делу о проверке: «О назначении судебно-психиатрической экспертизы руководителя организации в связи с обоснованными сомнениями в его способности осуществлять руководство производством медицинских изделий». К ходатайству прилагалась выписка из протокола от четвёртого апреля: «свидетель на девять секунд перестал реагировать». Экспертизу назначили на второе июля.

Майя спросила, сколько у него сейчас. Иван признался, что в последний раз минута десять, в пятницу, в магазине: стоял у кассы с корзинкой, и кассирша вызвала охрану. Майя сказала, что он ей об этом не говорил. Иван сказал, что вот, говорит. Майя посмотрела на него, ничего не ответила, а через час прислала ему расписание поездов до Архангельска.

Устинья ответила на письмо одной строкой: «Пятого выезжайте. Агафья сказала: до солнцестояния успеете, если не будете по дороге развлекаться».

Записки на холодильнике в мае появлялись четыре раза: «Возьми зонт», «Светочке позвони, у неё мать в больнице», «Не подписывай, что Артур пришлёт, сначала Семёну Марковичу». А двадцать девятого, после ночи, которую Иван просидел над картой Белого моря, одно слово: «Спи». Иван отвечал, и по утрам под его ответами стояли маленькие галочки. На вопросы, как вернуться, ответов не было.

• • •

Ехали двумя машинами. В «жигулёнке» Аркадий за рулём, Лена с картой, а сзади баба Клава с корзинкой клубков и Иван. Белую «Газель» Жанна одолжила у знакомого, и ехали в ней сама Жанна, Майя, Толян, Илья с ноутбуками, Галина Петровна со школьной доской, привязанной к стенке бельевой верёвкой, и Ветров. Ветров попросился сам, за два дня до отъезда, сказав, что если там учат возвращаться, он хочет видеть, как. Майя собиралась ему отказать, но Иван рассудил, что пусть едет: лучше видеть его рядом, чем не видеть вовсе.

До Наволока было тысяча четыреста километров. Первые восемьсот «жигулёнок» прошёл без приключений: с прошлой осени он ездил без аккумулятора, от поля, и на тактах мотор лишь слегка газовал. Но за Каргополем станции кончились. Последняя стояла в райцентре, а дальше на сотни километров ни одной, поле редело, и «жигулёнок» начал покашливать. На сорок втором километре он тихо перестал ехать и докатился метров двадцать до обочины.