Город за точкой

Судья подумала и удовлетворила ходатайство частично: показания о том, что свидетель «видел» в ином, она поискала слово, «восприятии», суд не учитывает, а показания о документах и приборах учитывает. Иван сел. Майя, не глядя на него, взяла его за руку и не отпускала до конца заседания, и рука у неё была холодная.

• • •

После перерыва Зинаида Павловна огласила решение по ходатайству защиты: обязать истца в четырнадцатидневный срок представить устав фонда и полный состав его совета на дату принятия решения о запуске на Шри-Ланке, с фамилиями и должностями, включая участвовавших дистанционно. Заседание отложить на двадцатое апреля. Артур Вениаминович кивнул, записал, и лицо у него ничуть не изменилось.

В коридоре Семён Маркович подвёл итог: ничья, и ничья хорошая. Защита потеряла половину свидетеля, истец потерял совет. Майя возразила, что совет он не потерял: пришлют, только так, что лучше бы не присылали. «Наверное, — согласился Семён Маркович. — Я же говорил, толковый мальчик».

Тут у Жанны зазвонил телефон. Она послушала, побледнела и показала экран Майе: лента «Жанна. Без цензуры» недоступна, «ресурс временно ограничен по требованию». Пока шло заседание, кто-то позаботился.

Через час ленту вернули без всяких объяснений, но за этот час, как потом подсчитал Илья, от Жанны отписались сорок тысяч человек, решив, что её закрыли насовсем. Жанна стояла на ступенях без шляпы, смотрела на розовую «Нику» через дорогу и рассуждала вслух, что собирала их двадцать лет. Ничего, вернутся. Девочки всегда возвращаются, когда понимают, что их обманули. Не сразу, но возвращаются.

• • •

Артур Вениаминович догнал Ивана у выхода, один, с портфелем, остановился на ступенях рядом и попросил минуту, не для протокола. Смотрел он при этом не на Ивана, а на голубей. Толян, стоявший рядом, удостоился такого вежливого взгляда, что отошёл на три шага сам.

— Я читал вашу работу, — сказал Артур Вениаминович. — Ту, за которую вас высмеяли. Я не учёный, но понял, что вы правы. К делу это не относится. Относится вот что. Сегодня суд видел девять секунд. Следующее ходатайство будет о судебно-психиатрической экспертизе, по проверке вашей фирмы. Если эксперт напишет, что руководитель предприятия, выпускающего медицинские изделия, периодически теряет связь с реальностью, фирму закроют. Не за шлемы, Иван Викторович. За вас.

Иван спросил, зачем он ему это рассказывает.

— Затем, что делать это буду я, — спокойно ответил Артур Вениаминович. — Мне поручат, я сделаю, и сделаю хорошо. Хочу, чтобы вы знали заранее, мне так честнее. Лечитесь. Или научитесь это контролировать. До лета.

Кивнул и ушёл к машине.

Толян вернулся и признал, что тот не врал, а больше ничего сказать не может: не слышно, гладко, как вода в стакане. «Он не стеклянный, Вано, — добавил Толян. — Он просто так умеет».

• • •

Майя позвонила в девять вечера. Весь день она молчала, и Иван понимал почему: держала его за руку в зале и ничем не могла помочь. Без всяких приветствий она сообщила, что посчитала по его журналу с декабря: если линия пойдёт, как идёт, к июлю выйдет минута, а к сентябрю пять. Иван сказал, что тоже посчитал. Майя сказала, что не хочет, чтобы однажды он встал посреди улицы на пять минут. Иван сказал, что тоже не хочет.

— У Жанны в комментариях, — сказала Майя после паузы, — с зимы пишет одна женщина с Белого моря. Что у них старухи «туда ходят и сами назад приходят». Я думала, сумасшедшая. Напишу ей.

• • •

На кухне Иван открыл тетрадку и записал:

«4 апреля. 11:41. Суд. 9 сек. Под вопросом. Не почувствовал. Отпустило само».

Подумал и добавил ниже:

«Срок: до лета. Научиться возвращаться самому. Иначе закроют фирму, а потом и всё остальное».

Под апельсином на холодильнике висела утренняя записка его почерком: «Не забудь: у Светочки в пятницу день рождения». Он, конечно, забыл. Он даже не знал, что у Светочки день рождения в апреле. А тот знал.

Иван приписал снизу: «Ты можешь вернуться, когда захочешь?»

Утром под вопросом стояло: «Нет. Я не умею. Ты тоже». И ниже, помельче, как пишут то, что стыдно писать крупно: «Ты хотя бы попробуй».

Глава 3

Гараж оттаял на неделю позже двора. Стоял он в низинке и весь март исправно собирал в себя чужую талую воду, так что Аркадий два вечера вычерпывал её ведром, а третий сушил пол строительным феном. Фен работал без розетки, от поля, и на такте гудел чуть громче, будто тоже радовался весне.

Штаб возвращался на место по частям. Илья притащил два ноутбука и моток проводов. Галина Петровна привезла на «жигулёнке» школьную доску, на которой осенью рисовала пеленги, и прислонила её к стене рядом с отцовской топокартой Аркадия, где карандашом был обведён квадратик «Озёрный-7». Лидочка принесла электрочайник. Майя явилась последней, с распечаткой, которую утром переслал Семён Маркович, и сообщила, что прислали раньше срока: суд дал четырнадцать дней, а они уложились в шесть. Толян предположил, что это чтобы выглядеть прилично. Майя сказала, что это чтобы защита не успела подготовиться к двадцатому.

Распечатка была на бланке фонда, без единой опечатки, и называлась «Сведения о составе Совета фонда по запросу суда». Строк в ней было одиннадцать. Семь заполнены честь по чести: фамилия, имя, отчество, должность. А с восьмой по одиннадцатую везде одно и то же: «Сведения не подлежат раскрытию. Врачебная тайна (ст. 13 Федерального закона № 323-ФЗ). Согласие субъекта на раскрытие не получено».

Иван обратил внимание, что тайна врачебная, не государственная и не коммерческая. Майя пересказала мнение Семёна Марковича: всё законно. Если член совета участвовал в заседании, находясь на лечении, и связь шла через медицинское учреждение, фонд вправе молчать. Суд проверит, но не раньше лета.

— Мы узнали, что они больны, — сказала Майя. — И больше ничего.

• • •

Галина Петровна выписала семерых на доску крупным учительским почерком с наклоном:

«1. Горюнов Пётр Ильич. Бывш. замминистра энергетики.

2. Лукьянов Вадим Сергеевич. Гендиректор „Энергосбыт-Плюс“.

3. Брандт Эмма Карловна. Пред. правления банка „Северный капитал“.

4. Ригер Леонид Аронович. Академик, рук. научной секции.

5. Осс Хенрик. Международная энергокорпорация.

6. Камышев Георгий Аркадьевич. Медиахолдинг („Шпилька“).

7. Ренар Филипп. Международный комитет по энергобезопасности».

Под седьмым она провела черту, нарисовала четыре квадрата и, подумав, закрасила их мелом. Аркадий заметил, что вообще-то они чёрные. Галина Петровна объяснила, что на доске всё наоборот, мел белый.

Час просидели над доской. Илья выудил всё, что лежало в открытом доступе. Горюнов после «Подъезда» ушёл со всех постов и завёл блог про рыбалку на Волге, сорок тысяч подписчиков, и в каждом ролике фигурировал один и тот же лещ. Лукьянов не давал интервью десять лет и после статьи традицию не нарушил. Осс и Ренар через неделю после публикации вышли из совета «по состоянию здоровья». Ригер молчал. Камышев на все вопросы журналистов отвечал одной фразой: «Я всегда действовал в интересах читателей».

Ригера Иван узнал по бородке на фотографии и сказал только одно слово: «Табуретка». Полтора года назад на симпозиуме этот человек спросил его про информационную составляющую табуретки, и зал смеялся, а как зовут остряка, Иван тогда так и не узнал. Толян поинтересовался, легче ли теперь, когда узнал. Иван ответил, что хуже: академик не дурак, и смеялся он не по глупости, а потому что ему так было удобно.

Жанна, пришедшая позже всех в своих сапогах цвета фуксии, долго смотрела на шестую строчку. Оказалось, что у Камышева в журнале она двенадцать лет вела колонку «Звёзды и шляпы», пока он не уволил её по телефону со словами «Жанна, ты устарела». И голосовал он, по её глубокому убеждению, «за», можно не проверять: он всегда голосует за тех, кто больше платит. Майя возразила, что знать этого Жанна не может. «Деточка, могу, — сказала Жанна. — Я на него двенадцать лет работала».

Лидочка всё это время молчала у чайника, а потом достала из сумки свою станционную тетрадку и положила на верстак. У неё, сказала она, тоже есть цифры, только она не знала, кому показать.

Вела она их с декабря. Такты она записывала три года, а это было другое. Всякий раз, когда на станцию приходил запрос из областной больницы «о возможной связи состояния пациента с полем», Лидочка заносила в тетрадку дату и фамилию. Осенью таких запросов было девять, а с декабря по апрель ещё одиннадцать.

Галина Петровна, глянув на столбик, сказала, что это новые пустые, после декабря. Лидочка поправила: не совсем пустые, не как Николай Степанович. Эти не сразу. Сначала начинают задерживаться на такте, на секунды, и родственники думают, что человек просто задумался. Потом на минуту. А потом однажды не возвращаются. У одного жена так и написала в заявлении: «Он стал уходить в себя на такте, всё дольше, а в марте не вышел».

Фен на полке молчал, такта не было, и в гараже стало очень тихо.

Иван не поднимал головы от тетрадки. Он чувствовал, что все сейчас смотрят на него, и видеть их лица ему не хотелось. Он спросил только, сколько у них проходило от первого раза до последнего. Лидочка полистала: по-разному, два месяца, четыре, у одного полгода.

— А у меня с декабря, — сказал Иван. — Четыре.

Лидочка закрыла тетрадку. Она не знала, ей никто не говорил.

— Значит, полгода ждать не будем, — сказала Майя деловым тоном, каким ведут редакционные планёрки. Только пальцы, державшие распечатку, побелели на сгибах. — Лида, перепиши мне все одиннадцать: фамилии, даты, сколько тянулось. Мне нужна кривая. Не для статьи, для него.

• • •

С Брандт Майя договаривалась четыре дня. Письма возвращались, звонки упирались в секретаря. На пятый день с незнакомого номера пришло: «Подземная парковка ТЦ „Для вас“. Уровень -2. Сегодня, 19:00. Одна. Без телефона. Э. Б.». Майя пошла одна, а телефон оставила Ивану.

Эмма Карловна Брандт ждала на заднем сиденье тёмного седана в углу парковки, у колонны с номером 41, без шофёра. Женщина лет шестидесяти пяти, широкая, коротко стриженная, в сером костюме. Открыла дверь изнутри, кивнула на сиденье и предупредила, что у неё двадцать минут. Про Майю она, оказывается, всё знала: читала, пишет хорошо, с документами небрежна. И спросила, чего Майя хочет.

Майя хотела знать, как голосовали. Брандт ответила без запинки: она против, Осс против, Ренар против, Горюнов против. Лукьянов, Ригер и Камышев за. Четыре на три, они выигрывали. Потом подключились окна, все четыре «за», и вышло семь на четыре.

Кто они, Брандт не знала, и, судя по тому, как она это сказала, это была правда. Камеры всегда выключены, голоса через фильтр, имён не называли: «представители крупнейших доноров, пожелавшие сохранить анонимность». И доноры они действительно крупнейшие, больше, чем все семеро вместе взятые.

— А врачебная тайна? — спросила Майя.

— Это я и хотела вам сказать. — Брандт смотрела в бетонную стену. — У меня двадцать лет лежал отец, последние три года на кислороде. Я ездила каждую среду. Я знаю, как говорит человек, которому трудно дышать. Не словами, паузами: где пауза, там вдох. У троих из четверых я слышала эти паузы через любой фильтр. А четвёртый говорил гладко. Очень старый голос, и гладкий, как у человека, которому уже всё равно.

Записывать Майе было нечем, и она запомнила это слово в слово.

Зачем Брандт это рассказывает? Затем, объяснила та, что голосовала против и проиграла, и затем, что Майя всё равно узнает, а лучше от неё, чем от Камышева. Положила Майе на колени визитку и поставила условие: ничего из сказанного не публиковать, пока она не разрешит, и не писать, где она живёт. Банк содержит детский дом на восемьдесят детей, и ей вовсе не нужно, чтобы у его ворот толпились Майины читатели. Если Майя нарушит, больше она ничего не скажет, «а я ещё много знаю». И взглянула на часы.

Седан выехал с парковки через минуту и фары включил только на уровне улицы.

• • •

Саид возник на экране ноутбука в тот же вечер. За спиной у него была московская кухня, и жена время от времени проходила в кадре и махала рукой, не глядя в камеру.

По Саиду, всё было очень просто: бабушка говорила, не знаешь, где колодец, спроси у трёх верблюдов, сколько они шли. Сорок одна миллисекунда от удалённого узла до Шри-Ланки. Сорок одна от окон до Москвы. Одна задержка даёт круг, две дают две точки, нужна третья. И третью он поднял к камере: белый цилиндр, разобранный, с вынутой платой. «Ника» второго поколения, которую Алексей снял с пояса при выписке со словами «выбрось». Саид, будучи учёным, не выбрасывал ничего. Колонка раз в час звонила домой, только не в Москву, а в региональный центр, и в журнале у неё сохранилась задержка от Озёрного-7: сорок девять миллисекунд.

На карте у Ильи расплылись три бледных круга, от Коломбо, от Москвы и от озера, и легли друг на друга не в точку, а в пятно размером с ноготь, на юго-восток от Шри-Ланки, через море. Илья приблизил. Пятно было островом, на острове был город.

Сингапур. «Энергосбыт-Плюс Интернешнл», региональная штаб-квартира в деловом районе, при ней «Центр поддержки инфраструктуры», двадцать шестой этаж. Ни одной фотографии, один адрес. Жена Саида, в очередной раз проходя за его спиной, заглянула в экран, увидела слово «Сингапур» и поинтересовалась, не туда ли он опять собрался, потому что на дачу он собирается с прошлого лета. Саид ответил, что Сингапур по сравнению с дачей ближе, и получил полотенцем.

Майя медленно повторила: четыре окна в Сингапуре, трое больных и один старый, и все рядом с узлом. Галина Петровна дописала на доске под белыми квадратами: «Сингапур. 26 эт. Трое: дыхание. Один: старый, гладкий».

• • •

На другой день фирму Ивана опечатали. Не насовсем, а «на время проверки»: двое из Росздравнадзора и полицейский пришли в девять, вежливо вывели Светочку с двумя программистами, наклеили на двери лаборатории и серверной бумажные ленты с печатями и объявили, что отгрузка приостановлена до окончания экспертизы. Срок экспертизы называть не стали.

Светочка позвонила с улицы. Плакал, по её словам, программист Дима, у которого ипотека, а сама она была злая. Эдуарда, кактус, опечатали вместе с лабораторией, а поливать его надо по вторникам. Она им объясняла, что это кактус, а они ей: «Имущество». Иван сказал, что кактус переживёт. «Кактус, может, и переживёт, — сказала Светочка. — А я не знаю, на что жить».

Иван перевёл ей зарплату за два месяца со своего счёта, Диме тоже, себе оставил на месяц, подумал и перевёл Диме ещё.

• • •

Случилось это вечером, в гараже. Все стояли вокруг доски, Майя пересказывала Брандт, Галина Петровна писала, Аркадий грел чайник, а Иван стоял у верстака, опершись на него обеими руками.

Пришёл такт, белое пришло и не ушло, и Ивана унесло. На этот раз не во Двор, а дальше, на тот край Города, где он ещё ни разу не бывал. Длинная улица, окна, только здесь их было меньше и горели они тусклее. В конце улицы стоял кирпичный четырёхэтажный дом, похожий на больничный корпус, и на третьем этаже подряд шли четыре окна с плотными светлыми занавесками. За ними тусклый свет, как ночник в палате, а на каждом окне изнутри висела на шнурке белая табличка, вроде тех, что вешают на дверь гостиничного номера.

Ивану было тихо и тепло, уходить не хотелось, и он не помнил, откуда пришёл и есть ли ему куда возвращаться.

Потом его кто-то потянул за плечи, сильно и грубо, назад. Руки он чувствовал, но далеко, будто сквозь толщу воды, и тянули они не туда, куда нужно, а просто тянули, и белое не отпускало. Отпустило оно само.

Иван стоял у верстака. Толян держал его сзади за плечи обеими руками и дышал так, будто бежал. Галина Петровна, с мелом в руке, смотрела на часы над дверью и объявила, что вышло сорок секунд, она считала. Толян разжал руки, и руки у него тряслись. Тянул он, сказал Толян, изо всех сил, и толку никакого: тело тут, а держаться не за что, как за пустой рукав.

Майя молчала, и лицо у неё было белое.

Иван хрипло рассказал про окна: четыре, в конце улицы, с табличками, как в гостинице, когда не хотят, чтобы входили. Майя про окна не слушала. Она сказала только, что в понедельник было девять.

Галина Петровна подошла к доске и под «Сингапур. 26 эт.» дописала жёлтым мелом: «Иван: 3, 4, 3, 6, 9, 40». Последняя цифра была слишком большой, чтобы её обсуждать, и обсуждать её никто не стал.

• • •

Домой Иван пошёл один. Майя хотела проводить, но он сказал «не надо» таким тоном, что она не стала спорить и попросила только позвонить, когда дойдёт. Он позвонил с лестницы.

Дома он даже чайник не поставил. Сел за кухонный стол, разложил тетрадку, ручку и телефон с открытым секундомером и посмотрел на часы: до такта оставалось четыре минуты.

Он решил попробовать сам. Раз его уносит, значит, где-то есть дорога, а раз есть дорога туда, должна быть и обратно. В конце концов, он нейробиолог и десять лет учил людей управлять тем, что считалось неуправляемым: тревогой, болью, мигренью. Метод всегда был один: поймать момент, поймать себя в моменте и найти, за что ухватиться.

Первые два такта прошли впустую: мир побелел на долю секунды и отпустил, Иван даже не успел ничего почувствовать. На третьем он ждать не стал. Сам посмотрел туда, в гул, где горело окно с лампой и клеёнкой, и позволил себе захотеть.

Унесло его мгновенно. Двор, окна, тепло, ровный шум, как вечером на улице, когда все дома. Но на этот раз он помнил, что сидит на кухне, смутно, как помнят во сне, что спят. Это было новое.

Он захотел назад, сильно, изо всех сил, как хочет выбраться из воды тонущий. Ничего не вышло: хотение здесь было как крик под водой, внутри оглушительно, а снаружи ничего не меняется. Он стал думать про Майю, про её белое лицо в гараже и про её руку в зале суда. От этого стало тепло, но тепло только прибавляло уюта здесь, в гуле, и уходить хотелось ещё меньше. С мамой вышло то же самое.

Отпустило само. Секундомер показал двенадцать секунд, и Иван записал:

«11 апреля. 23:52. Кухня. Ушёл нарочно. 12 сек. Помнил, где сижу. Хотеть мало. Думать о близких не помогает, даже хуже: там от этого уютнее. Нужно что-то ещё. Что?»

Посидел и посмотрел на холодильник. Под апельсином висела новая записка, которой не было, когда он пришёл, это он помнил точно:

«Не дёргайся там. Я тоже дёргался. Только устаёшь».

Иван приписал снизу: «А что помогает?»

Утром ответа не было. Записка висела, вопрос под ней висел, а под вопросом было пусто, и Иван подумал, что это, пожалуй, и есть ответ: тот, на другой кухне, тоже не знал.

Глава 4

Письмо от академика Ригера пришло обычной почтой, в конверте, надписанном от руки крупным старомодным почерком с длинными хвостами у «д».

«Уважаемый Иван Викторович!

Полтора года назад я задал Вам вопрос об информационной составляющей табуретки. Зал смеялся, я тоже. Пишу, чтобы сказать: я был неправ. Не в вопросе. В том, что не дождался ответа.

Консорциум проводит в Тбилиси Форум культур резонанса. Девиз придумал не я: „Мы слышим“. Я веду научную секцию и приглашаю Вас с докладом. Тему выбирайте сами. Если откажетесь, пойму.

Л. А. Ригер.

P. S. Я знаю, кем Вы считаетесь у Консорциума. Я также знаю, что в совете я голосовал „за“. Вы, вероятно, тоже это знаете».

Майя назвала это ловушкой. Толян, подержав конверт в руках, назвал это совестью, а потом поправился, что, наверное, совестью: он теперь не уверен, что слышит, может, человек просто хорошо пишет. Майя рассудила, что одно другому не мешает.

Заседание двадцатого апреля тем временем отложили: истец попросил рассматривать «врачебную тайну» в закрытом режиме, и суд взял время подумать. Иван ответил Ригеру, что приедет.

• • •

Консорциум оплатил билет только Ивану. Майя полетела за свой счёт как пресса, Толян за свой как «сопровождающий». А к всеобщему удивлению отдельное приглашение от оргкомитета пришло бабе Клаве: «носитель народной практики восприятия фона». Про её колено после «Подъезда» не знал разве что ленивый.

Баба Клава сказала, что поедет, посмотрит на них и покажет им колено.

Летела она первый раз в жизни. Всю дорогу сидела прямо, вцепившись в подлокотники, и смотрела не в иллюминатор, а в спинку переднего кресла, а на посадке изрекла только одно: «Ну и пусть Петя не верил. Правильно не верил».

На регистрации всем выдали бейджи. У Ивана «И. В. Прошков, докладчик», у Майи «М. Рен, пресса», у Толяна после десятиминутных переговоров «А. Ветлугин, сопровождающий». А бабе Клаве, по заявке оргкомитета, напечатали: «К. Ф. Рябинина, староста подъезда». Видно, кто-то там читал «Подъезд» внимательно и решил пошутить. Баба Клава посмотрела на бейдж, надела его молча и проносила все три дня. Иван сперва гадал, понимает ли она шутку, а потом понял: понимает и носит назло.

• • •

Форум проходил в старом зале на берегу Куры, с колоннами, балконами и высокими окнами. Над сценой висел баннер «МЫ СЛЫШИМ» на шести языках, а под ним тянулся длинный стол с табличками пятнадцати делегаций.

Сингапур представлял доктор Лим, сухой и аккуратный господин лет пятидесяти пяти в сером костюме, с маленьким деревянным метрономом, который он ставил перед собой и время от времени запускал. Сингапурская программа «Такт» учила людей дышать в лад с фоном, по принципу «измерить значит понять, понять значит управлять». После истории с треугольником Саида Иван присматривался к нему внимательнее, чем к остальным.

От Бутана приехал лама Тензин, маленький, круглый, в бордовой накидке, и с ним четверо звонарей с ручными колоколами. Бутан не построил ни одной установки, однако фон слышали и там, и в монастырях на такте звонили. Звон, по словам Тензина, «не кормит, а здоровается».

От Сеула была Ора: двадцать лет, розовая чёлка, тридцать миллионов подписчиков и титул «прорицательница», который корейская пресса писала в кавычках, а фанаты без. При ней состояли менеджер, двое телохранителей и сумка с логотипом корейского дистрибьютора «Ники».

Хозяев, грузин, возглавлял Дато, огромный, усатый, с голосом, которым можно созывать стадо через долину.

И, наконец, Сторожевые с Белого моря, делегация из одного человека. Высокая женщина лет сорока в простом вязаном платье, с клубком серой шерсти и спицами, которые она не выпускала из рук ни на одном заседании. На табличке значилось: «Община Наволок». Она не выступала, она вязала. Только на такте иногда поднимала глаза и смотрела на Ивана, и он каждый раз чувствовал этот взгляд, как чувствуют прикосновение.

В первый же перерыв она сама подошла к Майе и представилась Устиньей: это она писала в комментариях у Жанны, а Майя ей тогда ответила «пришлите доказательства». Так вот, доказательства здесь, и она кивнула на Ивана у окна: он уходит, она по нему видит, и уходит давно. Майя спросила, может ли она помочь. Устинья сказала, что сама нет, а вот бабушка Агафья может, если успеют. Бабушке девяносто два.

• • •

Синхронистов было восемь, по двое на язык, и к обеду первого дня трое сдались.

Нино не сдалась. Синхронистка с грузинского и английского на русский, двадцати восьми лет, тонкая, черноволосая, с усталыми глазами человека, который много лет говорит чужими словами. Толян в первый перерыв оказался у её будки совершенно случайно. Во второй тоже. В третий он сообщил ей, что она переводит слова, а он то, что под словами, так что они коллеги.

Нино разглядывала его довольно долго, а потом разъяснила, что переводит она то, что человек хотел сказать, слова для этого и нужны, а Толян переводит то, чего человек говорить не хотел. Так что они не коллеги, у них противоположные профессии. И вообще он ей мешает: стоит у будки и дышит в микрофон, так что пусть, пожалуйста, отойдёт.

Толян отошёл. Майя наблюдала всё это от начала до конца и ничего не записала, хотя по лицу её было видно, как ей этого хотелось.

• • •

Бабу Клаву поставили на утро второго дня, в секцию «Народные практики восприятия фона», на десять минут. Модератор, гладкая молодая женщина, представила её как «уникальный пример бытовой сенсорики».

Баба Клава вышла к трибуне в своём бейдже «староста подъезда», постояла, оглядела зал и повторила с расстановкой: «Сенсорики». После чего объяснила, что колено у неё правое и ноет с шестьдесят восьмого года всякий раз, когда в поле что-то делают. Она этого не просила и с радостью обошлась бы без него. Кто думает, что это дар, пусть сам так поживёт: это вроде как погоду чуять, только хуже, погоду хоть по радио передают.

В зале засмеялись, а баба Клава даже не улыбнулась и продолжила:

— Вы тут хартию пишете. Орган, координировать. У нас в подъезде тоже был орган, совет дома: председатель, секретарь, казначей. Решали, когда трубы менять. Десять лет решали, а трубы взяли и потекли. И знаете, кто их чинил? Не совет. Сантехник Гена. Пришёл, посмотрел и сделал. Вот и у вас так будет. Пока вы координируете, кто-нибудь просто придёт и сделает. Хорошо, если Гена. А если нет?