Город за точкой

Fenyxxx

Город за точкой

Глава 1

Двор оттаял в последнюю субботу марта, и подъезд, как и положено, вышел на субботник.

Объявила его баба Клава. Управляющая компания «Уют-Сервис» тоже повесила у двери бумажку с печатью, но бумажки там висели всю зиму, все до одной про «силами жильцов», и читать их давно никто не читал. Баба Клава поступила проще: в пятницу обошла все семь этажей, позвонила в каждую дверь и в каждую сказала одно и то же: «В десять. Перчатки свои. Кто не выйдет, я запомню». Подействовало это куда лучше печати. В десять во дворе стоял весь подъезд, включая граждан, которых Иван за восемь лет не видел ни разу и которые, как выяснилось, всё это время жили прямо над ним.

Сама баба Клава командовала из окна. Колено с утра «стреляло», спускаться она не стала, а положила на подоконник подушку, на подушку локти и руководила с седьмого этажа, как с капитанского мостика. Голос она при этом не повышала: её и так было слышно до самых гаражей.

— Аркадий! Левее! Ты его вешаешь или ты с ним разговариваешь?

Аркадий стоял на стремянке у старой берёзы с гвоздём в зубах и прибивал скворечник. Скворечник этот он всю зиму мастерил в гараже из досок от старого шкафа: крыша жестяная, леток круглый, а над летком табличка, выжженная паяльником: «НИК НЕ ДЕРЖИМ. ТОЛЬКО СКВОРЦЫ». Конструкция медленно и неуклонно заваливалась на бок. Аркадий её выправлял, она заваливалась снова, и так по кругу.

— Ты думаешь, скворцам предложат колонку с Никой? — поинтересовалась снизу Лена.

— Мне предлагали, — ответил Аркадий сквозь гвоздь. — Пусть знают, что тут не возьмут.

Лена держала стремянку и смотрела на мужа тем особым взглядом, каким смотрят на человека, с которым прожито пятнадцать лет и который прошлой осенью месяц подряд соглашался со всем на свете голосом диктора. Теперь он не соглашался ни с чем, включая закон всемирного тяготения, и Лену это, похоже, вполне устраивало.

Жанна трудилась на газоне. В широкой соломенной шляпе, в белых нитяных перчатках до локтя и в резиновых сапогах цвета фуксии. В одной руке грабли, в другой телефон, причём грабли двигались медленно, а телефон без перерыва.

— Девочки, я на субботнике. Сама. Вот грабли, вот листья. Субботник — это новый пилатес, запомните. И никакой «Ники» в радиусе двадцати метров, у нас даже скворечник подписан.

Лента у Жанны за зиму доросла до шестисот тысяч. После статьи «Подъезд» её дважды блокировали и один раз позвали на государственное телевидение, но Жанна не пошла, сославшись на плохой свет в студии.

• • •

Иван спустился последним, в начале одиннадцатого, в старой куртке и тёмных очках.

Весна в этом году пришла сразу, без предупреждения: в среду ещё лежал серый снег, а в субботу солнце било в лужи так, что лужи били в ответ. Ивану это было неудобно. Раз в одиннадцать минут, на такте, мир у него перед глазами на долю секунды становился белее. Зимой это проходило почти незаметно, а весной белое ложилось поверх белого, и глаза начинали слезиться. Очки посоветовала Галина Петровна. В очках, с сединой на висках и белой ниткой на запястье, Иван, по мнению Толяна, смахивал на «итальянского мафиози на пенсии, которого сослали в Россию за доброту».

Совпадение в покое держалось на тридцати одном проценте всю зиму, голова не болела, и это было хорошо. Плохо было другое, и знали про это только Толян с Майей: иногда его уносило.

Не каждый такт, а раз в два-три дня. Мир белел и не отпускал через долю секунды, а держал, и Иван оказывался где-то не здесь, впрочем, недалеко: на краю Города, в тёплом гуле, похожем на вечерний двор, когда все окна нараспашку. Стоял там и ничего не хотел. Потом белое отпускало, и он снова обнаруживал себя на кухне, в автобусе или у раковины с недомытой чашкой в руке. Пять секунд, иногда десять. Возвращался он не потому, что хотел, а потому, что отпускало, и вот это пугало больше всего. Человек, всю жизнь знавший, где у него что лежит, понятия не имел, куда деваться в эти секунды и что будет, если однажды не отпустит.

— Явился! — крикнула баба Клава с седьмого. — Бери ведро. Белить будешь.

В ведре была известь, разведённая с вечера, и широкая кисть. Белить полагалось тополя вдоль дорожки, до пояса и ровно, «как в армии», хотя в армии баба Клава, насколько известно, не служила.

На третьем тополе пришёл такт.

Иван стоял с кистью у ствола, когда мир побелел и не отпустил. Двор поплыл, а вместо него проступил другой, тёплый, гудящий, с горящими окнами. Иван смотрел на эти окна, и было ему хорошо, и про кисть в руке он напрочь забыл.

Когда отпустило, кисть висела в опущенной руке, известь с неё капала на ботинок, и пятно там было уже с ладонь. Рядом стоял Аркадий со стремянкой на плече и смотрел.

— Шесть секунд, — сообщил он. — Я считал. Ты как памятник стоял, только капал.

Иван спросил, видно ли со стороны. Аркадий сказал, что видно, подумал и добавил, что кисть надо класть, когда чувствуешь: он на складе так погрузчик глушит, когда надо отойти, мало ли что. С тем и ушёл к следующей берёзе.

Аркадий был прав, только Иван ни разу ничего не почувствовал заранее.

• • •

Толян пришёл к одиннадцати, прямо с совещания.

Совещание у него было в девять утра в субботу, в офисе «Уют-Сервиса» на первом этаже соседнего дома, и гордился им Толян так, как другие гордятся дипломом. С января он работал в управляющей компании «консультантом по конфликтам». Должность придумали специально под него. Директор, Галина Эдуардовна, сначала прочитала «Подъезд», потом узнала, что Толян за один вечер помирил двух соседей из пятого дома, девять лет судившихся из-за парковочного места, и позвонила сама.

Мирил он, впрочем, не всегда и рассказывал об этом честно, что Ивану в нём особенно нравилось. На прошлой неделе Толян полчаса слушал пенсионера с третьего этажа, жаловавшегося на соседку, и всё это время был уверен, что тут ревность. Оказалось, соседка каждую весну заливала пенсионера и ни разу не извинилась, а пенсионер был просто зол. Обиду Толян услышал верно, а историю к ней придумал свою, и история вышла не та. «Слышу я хорошо, — сказал он тогда, — а понимаю как получится».

На вопрос о совещании он рассказал, что Тамара из бухгалтерии обиделась на Ольгу из диспетчерской, и он, Толян, решил, что из-за Восьмого марта, мол, не поздравила. Пошёл к Ольге, а Ольга говорит: поздравила, открытку на стол положила. Открытку, как выяснилось, выкинула уборщица.

— Так что я опять мимо, — заключил Толян и поправил на голове Петину клетчатую кепку, которую носил с ноября. — Хорошо хоть, открытку нашли. В мусорке у лифта. Помирились сами, уборщице выговор.

Потом он посмотрел на ботинок Ивана, на белое пятно, потом Ивану в лицо, и спросил только: «Было?» Иван сказал, что шесть секунд. Толян ничего не ответил, просто постоял рядом, плечом к плечу, как стоят с человеком на остановке, когда автобус опаздывает, а потом отправился таскать мешки и велел Ивану не белить у самой дорожки, где носятся дети на самокатах.

• • •

Майя пришла в двенадцать, в сером шарфе, который мама Ивана связала ему прошлой осенью и который с декабря как-то сам собой перешёл к Майе. В руках у неё была трёхлитровая банка из-под огурцов с наклейкой, выведенной её ровным почерком:

«ШТРАФЫ ЗА КРАСИВО.

Метафора — 10 р.

Афоризм — 20 р.

Слово „судьба“ — 50 р.

Рецидив — вдвое».

Банку она поставила на лавочку и объявила, что Иван всю зиму писал ей красиво, а она терпела, но с сегодняшнего дня всё, штраф, деньги пойдут Аркадию на бензин. Иван возразил, что ничего ещё не сказал. Майя достала телефон и зачитала утреннее: «Весна — это когда город вспоминает, что он живой». Десять рублей.

В кармане у Ивана нашлось восемь. Он высыпал, и Майя записала долг в телефон. Жанна подошла, прочитала наклейку, хмыкнула и заявила, что это цензура. Майя возразила, что цензура бесплатная, а тут платно, разница существенная. Жанна подумала и сунула в банку сотню «на месяц вперёд». Больше к банке в тот день никто не подходил.

Когда Иван отставил ведро, Майя села рядом и тихо сказала, что Аркадий ей уже доложил.

— В четверг было четыре, — сказала она, глядя на скворечник. — В понедельник три. Ты записываешь?

Иван сказал, что записывает. На вопрос, растёт ли, он не ответил, и Майя кивнула так, как кивают, когда ответ ясен и без слов.

• • •

К обеду баба Клава всё-таки спустилась. Колено отпустило, а мужики из шестой квартиры тем временем начали складывать мешки с листьями к гаражу вместо мусорки. Она разобралась сперва с мешками, потом с мужиками, потом опустилась на лавочку рядом с Иваном, вытянула ногу и сообщила, не глядя на него:

— Сквозит у тебя.

Иван спросил, где.

— На кухне. Я вчера заходила, ключ-то у меня есть, цветок твой полить, ты ж не поливаешь. Стою у плиты, а над плитой сквозит. Окно закрыто, форточка закрыта, вытяжка выключена, а сквозит, тёплым, как из подъезда с мороза. — Она пошевелила ногой. — И колено. Раньше ныло на северо-восток, туда, где этот ваш Озёрный. А с декабря ноет на тебя. Я проверяла: у себя сажусь, у Аллы сажусь, всё на тебя, на твою кухню. Ты знаешь отчего?

— Догадываюсь.

— Ну и ладно, — сказала баба Клава. — Раз догадываешься, разберёшься. Моё дело сказать.

Встала и пошла выяснять отношения со скворечником, который опять висел боком.

А Иван остался на лавочке. В гуле, где горели окна Города, ближе всех горело одно, с лампой и клеёнкой, и он прекрасно знал, кто там сидит. Знал с тринадцатого декабря. Всю зиму он обходил это окно взглядом, как обходят дверь, за которой спит человек, которого непонятно, как будить, да и стоит ли.

• • •

Курьер появился в начале второго: молодой человек в синей куртке, с планшетом и хорошими манерами. Спросил у калитки Ж. А. Кравцову. Жанна выпрямилась, поправила шляпу, расписалась с завитком и только потом прочитала.

— Сорок миллионов, — сказала она вслух. — Иск о защите деловой репутации. Истец… благотворительный фонд «Ясный горизонт». Не Консорциум, фонд. Это как?

Майя объяснила, что это значит одно: там сидят умные люди. Консорциума в стране юридически не существует, это вывеска, а фонд существует, вот он и судится.

Ивану курьер вручил повестку свидетеля на четвёртое апреля, на десять утра, пожелал хорошего дня и откланялся.

Копию иска Майя читала стоя, минут пять, сначала конец, потом начало, потом снова конец, и наконец признала, что написано хорошо, без единой ошибки. Ссылаются не на всю статью, а на три абзаца, где она пишет про «подстройку населения» и цитирует ТЗ «Контура». Мол, ТЗ — это черновик, никем не утверждённый, а журналистка выдала черновик за решение.

— Технически они правы, — сказала Майя. — Там «ред. 3», подписи нет. А по существу они его выполняли, только это надо доказать. А всё, что у нас есть, добыто через Ильин доступ, который они назовут незаконным.

Жанна сняла перчатку, медленно, палец за пальцем, и спросила, что будет, если она проиграет. Майя сказала: сорок миллионов. Жанна заметила, что у неё нет и четырёхсот тысяч, у неё есть шляпы, и шляпы она не отдаст. Прозвучало это как шутка, только Жанна при этом не улыбалась.

• • •

Письмо пришло Ивану на телефон, пока он отмывал кисть под краном у гаража:

«ООО „Нейросфера“. Уведомление о проведении внеплановой проверки. Основание: обращение фонда „Ясный горизонт“ о возможном нарушении порядка медицинской сертификации изделий (шлемы ЭЭГ-мониторинга, серия „Р-120“). Срок начала проверки: 3 апреля. На время проверки рекомендуется приостановить отгрузку изделий серии „Р-120“».

Майя прочитала через его плечо. Шлемы на сто двадцать, те самые, что стояли у них на Шри-Ланке и в «Озёрном», купленные ими же через «Clear Horizon Medical». А теперь, выходит, проверяют Ивана за то, что он им их продавал.

— Хорошо сделано, — сказала Майя без всякой злости.

Иван подумал, что впервые слышит от неё про Консорциум что-то похожее на уважение, и от этого стало неуютнее, чем от любой угрозы.

• • •

К вечеру двор был чистый. Тополя стояли белые до пояса, все ровно, кроме третьего, у которого на высоте ботинка красовалось лишнее пятно. Скворечник висел с креном, и Аркадий, отходя на три шага, склонял голову набок, чтобы тот казался прямым.

Иван поднялся к себе один, поставил чайник и снял очки.

На дверце холодильника, под магнитом-апельсином, когда-то подаренным Светочкой, висел клетчатый листок, вырванный из тетрадки. Его, Иванов, почерк, мелкий, чуть наискось:

«Купи сметаны. Мама любит».

Ничего такого он не писал. Утром листка не было, он пил кофе у этого самого холодильника и видел под апельсином только старый счёт за интернет. Иван пересчитал корешки в своей тетрадке «Город за точкой (пока)»: все листы на месте. Бумага у записки была такая же, в клетку, только чуть желтее, как полежавшая на солнце. Сметаны в холодильнике, разумеется, не оказалось.

И тут Ивана кольнуло другое. Он понятия не имел, любит ли мама сметану. Мама приезжала раз в две недели, привозила банки, увозила банки, а что она сама любит, он, тридцатилетний сын, так ни разу и не поинтересовался. А тот, кто писал записку, знал.

Он позвонил маме и спросил прямо. Мама удивилась, сказала, что любит, всегда любила, и поинтересовалась, с чего вдруг. «Так, подумал», — сказал Иван. «Ну раз подумал, так купи, — сказала мама. — Я в воскресенье приеду, у тебя ж вечно ничего нет».

Потом пришёл Толян. Иван молча протянул ему листок. Толян повертел его, приложил к груди и постоял так с закрытыми глазами секунд десять, после чего честно признался, что ничего не слышит: бумага как бумага. Думал, оттуда, а не слышно. Может, и не должно быть слышно. Может, это не ему.

За сметаной сходили вдвоём, и Толян заодно взял себе кефир, который пил с октября, «как люди в санатории».

Дома Иван открыл тетрадку и записал то, что записывал всю зиму, столбиком, как показания приборов:

«25 марта. 10:52. Двор, у тополя. 6 сек. Не почувствовал заранее. Вернулся не сам: отпустило. Кисть в руке не помнил».

Выше на странице было: «23 марта. 3 сек. Автобус». «19 марта. 4 сек. Кухня». «12 марта. 3 сек.». Цифры ползли вверх неровно, но ползли. Иван посмотрел на них, как когда-то смотрел на графики пациентов, и подумал то, что подумал бы про любого пациента: надо понять механизм, пока не стало хуже.

Банку он поставил в холодильник, а под чужой запиской своим почерком приписал: «Купил. Откуда ты знаешь?»

Утром его вопрос был на месте. Под ним тем же почерком, только ровнее, стояло одно слово: «Спасибо».

Ответа на вопрос не было.

Глава 2

Адвоката нашла Майя, и искала она его неделю. Обзвонила двадцать контор. В девятнадцати ей вежливо объяснили, что дела против фонда «Ясный горизонт» «сейчас не берут, загрузка». В двадцатой трубку снял пожилой мужской голос, выслушал её до конца, подумал и спросил, понимает ли ответчица, что может проиграть. Майя сказала, что понимает. «Тогда беру, — сказал голос. — Те, кто не понимает, мешают работать. Семён Маркович. Завтра в девять, с документами, все оригиналы, никаких пересказов».

Семён Маркович оказался маленьким, сухим и лысым человеком лет семидесяти, в вязаном жилете горчичного цвета и с портфелем, который, похоже, помнил ещё советские суды. Говорил он мало, а читал быстро. «Подъезд» одолел за двадцать минут, отложил и вынес приговор: статья хорошая, но в ней три плохих абзаца, и именно на них истец и ссылается. Цитировать черновик как решение было ошибкой, причём не моральной, а юридической. «Будем с ней жить», — заключил он. Майя покраснела, однако спорить не стала, что для неё было почти подвигом.

• • •

Проверка явилась в понедельник, третьего, в девять ноль-ноль.

Их было трое, две женщины и мужчина, с одинаковыми синими папками и одинаково приветливыми лицами. Предъявили удостоверения Росздравнадзора, предписание и опись намеченного к изучению на одиннадцати страницах.

Светочка встретила их, как встречала всех, с пряником на блюдце. Одна из женщин пряник взяла, поблагодарила и положила на край стола нетронутым. Светочка потом говорила Ивану, что вот это и было страшнее всего.

Сидели они до шести. Сняли копии со всех сертификатов на шлемы серии «Р-120», переписали номера отгруженных изделий за три года, а с особым интересом изучили шестнадцать комплектов, проданных «Clear Horizon Medical» за полгода до сияния. Мужчина спросил, указал ли покупатель назначение. Иван ответил, что указал: клинические испытания, мониторинг пациентов в состоянии изменённого сознания. Мужчина спросил, проверял ли Иван, есть ли у покупателя лицензия на такие испытания. Иван подумал и сказал правду: не проверял. Мужчина записал это с тем же выражением, с каким записывают температуру воздуха.

Уже в дверях старшая из женщин, полная, с усталым лицом, задержалась и вполголоса сообщила, что она Ивану ничего не говорила, но обращение на него пришло не по почте: его привезли курьером, с сопроводительным письмом от заместителя министра. Дочь у неё «Подъезд» читала, а сама она не успела, некогда, но пусть Иван Викторович будет поосторожнее.

И ушла, оставив пряник на столе.

Светочка его выбросила, потом достала из мусорки, завернула в салфетку и убрала в ящик стола. На память, объяснила она, чтобы помнить, что бывают на свете люди, которые не едят пряников. Пряник пролежал в ящике до самого закрытия фирмы и, по словам Светочки, ничуть не зачерствел, потому что и тут оказался принципиальным.

• • •

Районный суд стоял на тихой улочке за рынком: жёлтое здание с облупленными колоннами и голубями на ступенях. А перед ступенями в четверг, четвёртого апреля, стояли бабушки.

Было их человек сорок, и половину Иван знал в лицо по очереди за «Шпилькой» и по наклейкам «Не соглашайтесь», которые они с осени лепили на все остановки. Плакаты у них были самодельные, на картоне от коробок: «РУКИ ПРОЧЬ ОТ ЖАННЫ», «ПОДЪЕЗД ПРАВ», «МЫ ЧИТАЛИ». У самой старенькой, в пуховом платке, плакатик был совсем крохотный: «Я ТОЖЕ НЕ СОГЛАСНАЯ».

Через дорогу на крыше аптеки висел новый рекламный экран. Молодая мама, детский столик, а на столике белый цилиндрик поменьше прежних, с розовым кольцом: «Ника-3. Нянька. Споёт, расскажет, посидит. Пока вы на работе». И мелко внизу: «Бесплатно для семей с детьми».

Толян отметил, что колонка розовая. Майя отметила, что «согласитесь» они больше не говорят, а говорят «посидит», и это, на её вкус, гораздо хуже.

Жанна подъехала на такси без пяти десять, и бабушки встретили её аплодисментами. Явилась она в чёрном пальто до пят и в чёрной шляпе с вуалью до подбородка, шепнула Ивану, что это на вход, а в зале она снимет, потому что Семён Маркович сказал, что судья шляп не любит. Семён Маркович, проходя мимо, уточнил, что сказал он другое: судья не любит цирк. Жанна заявила, что это одно и то же, но шляпу в зале всё-таки сняла.

• • •

Зал оказался маленьким и душным, с жёлтыми стенами. Скамейки заняли свои: Майя, Толян, Галина Петровна с тетрадкой, Лена с Аркадием, Лидочка, отпросившаяся со смены. Бабушек пристав пустил десятерых, «в пределах вместимости».

На стороне истца сидел один-единственный человек. Артур Вениаминович был высокий, худой, в хорошем сером костюме и с хорошей стрижкой, а перед ним лежала аккуратная стопка бумаг, сшитая, пронумерованная, с разноцветными закладками. С Семёном Марковичем он поздоровался за руку, как здороваются люди, давно знакомые по другим делам. Майя шёпотом спросила, знакомы ли они. Семён Маркович так же шёпотом ответил, что мальчик у него практику проходил в двадцать шестом году, толковый, очень толковый, и это плохо.

Толян разглядывал Артура Вениаминовича долго и прищурившись, а потом доложил, что тот спокоен совершенно: ему не страшно и не скучно, он просто работает.

Ровно в десять вошла судья, Зинаида Павловна, дама лет шестидесяти в мантии, с очками на цепочке и с лицом человека, который в этом зале видел решительно всё. Оглядела публику и сообщила, что публика, она видит, подготовилась, но плакаты пусть оставит в коридоре, здесь не митинг. Бабушки плакаты вынесли. Бабушка в пуховом платке свой крохотный сунула под скамейку и сделала вид, что его нет, а Зинаида Павловна сделала вид, что не заметила.

• • •

Позицию истца Артур Вениаминович изложил за пятнадцать минут и изложил хорошо. Иван, слушавший его с неприязнью, через пять минут поймал себя на том, что ему интересно.

Статья «Подъезд» опубликована в ленте ответчицы. В статье утверждается, что фонд «Ясный горизонт» и связанные с ним структуры планировали «фазовую подстройку населения» для «управления информационным полем». В доказательство цитируется документ «ТЗ „Контур-47“, ред. 3», который не подписан, не утверждён, является рабочим черновиком одного из подрядчиков и получен лицом, не имевшим на то права, через учётную запись, использованную с превышением полномочий. Истец просит признать сведения не соответствующими действительности, обязать ответчицу опубликовать опровержение и взыскать сорок миллионов за репутационный вред, подтверждённый письмами партнёров о расторжении договоров. Писем было четырнадцать. Он передал их секретарю и сел.

Семён Маркович не торопился. Посидел, полистал свои бумаги и только потом поднялся. Коллега прав, сказал он, ТЗ не подписано, и оспаривать это защита не собирается. Защиту интересует другое: кто, собственно, истец?

Зинаида Павловна подняла бровь и напомнила, что истец указан: фонд «Ясный горизонт».

— Указан, — согласился Семён Маркович. — Только статья пишет про Международный консорциум стабильности поля, который у нас не зарегистрирован, налогов не платит и юридически, выходит, не существует. А фонд утверждает, что статья порочит его репутацию. Значит, по мнению фонда, Консорциум и фонд одно и то же, или фонд за Консорциум отвечает. Тогда пусть покажет, кто в нём решает. Просим истребовать устав фонда и протоколы заседаний совета за прошлый год, включая состав совета на дату решения о запуске на Шри-Ланке.

Артур Вениаминович возразил, что внутренние документы фонда к предмету спора не относятся. Семён Маркович ласково напомнил, что коллега сам их принёс: четырнадцать писем о том, что фонд потерял репутацию из-за статьи про Консорциум. Значит, либо фонд и есть Консорциум, либо письма не о том.

Зинаида Павловна что-то долго писала, а потом сказала, что разберётся, и вызвала свидетеля Прошкова.

• • •

Ивану напомнили об ответственности за заведомо ложные показания. Он сказал, что понимает. Судья поинтересовалась тёмными очками, и он предъявил справку от невролога Гаврилова, написанную за пять минут: «фотофобия неясного генеза». Справку прочитали и приняли.

Семён Маркович спрашивал коротко. Видел ли свидетель техническое задание? Видел, на портале, через доступ консультанта Ильи Сергеевича, выданный самим подрядчиком и так и не отозванный. Было ли там про «фазовую подстройку населения»? Было. Был ли свидетель в ноябре на объекте «Озёрный-7» в качестве «удерживающего звена»? Был, по приглашению инженера Ветрова, научного руководителя программы. Совпадало ли происходившее на объекте с текстом ТЗ? В основном совпадало.

Потом поднялся Артур Вениаминович и заговорил негромко, без всякого нажима. Видел ли Иван Викторович подписанный приказ об исполнении ТЗ? Нет. Видел ли он, чтобы «Ники» синхронизировали именно людей, а не колонки?

— Я видел… — начал Иван, и тут пришёл такт.

Почуял он его, как обычно, на долю секунды раньше: лампы под потолком стали белее. Только белое на этот раз не ушло. Зал поплыл, а вместо него проступил другой, тёплый и гудящий, с окнами. Иван стоял там и не помнил ни вопроса, ни того, что он свидетель. В одном окне, ближнем, горела лампа над клеёнкой, и кто-то за столом поднял голову, и Ивану хотелось туда, и не хотелось, и он так и стоял.

Когда отпустило, он обнаружил, что держится за трибуну обеими руками. В зале стояла тишина. Зинаида Павловна смотрела поверх очков, Артур Вениаминович на часы.

— Девять секунд, — сообщил он, ничуть не повышая голоса. — Ваша честь, прошу занести в протокол: свидетель девять секунд не реагировал на вопросы, и это видели все присутствующие. Добросовестность свидетеля я под сомнение не ставлю. Однако свидетель сам заявляет, что находился в «резонансе с полем», что у него в мозге образование неясной природы и что он «видит Город за точкой». Истец ходатайствует о признании показаний в части оценок и интерпретаций недостоверными, как данных лицом, чьё состояние не позволяло объективно воспринимать происходящее.

Бабушка в пуховом платке тихонько охнула.

Зинаида Павловна спросила, что это было. Иван снял очки, вытер глаза, надел обратно и ответил, что это особенность его состояния, он её не скрывает, но на объекте он видел приборы и цифры на экранах, а цифрам его состояние безразлично.