Потентное Я. От привычки к свободе действия: трансформация через телесную осознанность

Кумулятивным итогом компульсивного обучения стала убежденность в том, что если человек делает что-то без ощущения усилий, значит, он делает недостаточно. С раннего детства нас учат напрягаться. Складывается впечатление, что родители и учителя получают истинно садистское удовлетворение, заставляя своих детей прилагать усилия. Если вдруг ребенок может сделать то, что от него требуется, без особых усилий, его переводят в более продвинутый класс или добавляют что-то еще к его обязанностям, просто чтобы удостовериться в том, что бедняга познает на собственном опыте, «что же такое жизнь на самом деле». То есть необходимость делать то, что само по себе не требуется и нужно лишь для того, чтобы быть лучше остальных; что человек не должен быть удовлетворен тем что он делает, если при этом он не прилагает всех возможных усилий, чтобы довести себя до пределов собственных возможностей. Подобная привычка настолько укореняется в нас, что когда мы делаем что-то, что получается так, как должно быть, просто так, без каких-либо усилий, то чаще всего воспринимаем это как простую случайность – это не может быть настолько легко! – как будто мир создан для того, чтобы все было легко. И впоследствии мы даже проделаем то же самое еще раз, чтобы убедиться в том, что уж на этот раз мы точно постарались изо всех сил, чтобы почувствовать, что мы действительно чего-то достигли, а не «просто» сделали это. Такого рода привычку очень трудно искоренить, поскольку вся наша культурная среда направлена на то, чтобы всячески ее поддерживать. Ее превозносят как признак хорошей силы воли. Однако сила воли необходима лишь там, где не хватает способности что-то сделать. Обучение, как я его понимаю, – это не тренировка силы воли, а приобретение в результате самопознания навыка сдерживания паразитических действий и способности руководствоваться четкими мотивами.

Возможно, именно с этим связано то, что все творческие люди делают что-то по-своему. Художники, математики, композиторы и все те, кто когда-либо делал что-то стоящее, всегда были вынуждены учиться рисовать, думать и сочинять не так, как их учили. Они были вынуждены учиться и работать до тех пор, пока не познавали себя достаточно для того, чтобы прийти в состояние спонтанности, которое позволило бы им взрастить и раскрыть свое глубочайшее внутреннее «я». Это не значит, что таким людям совершенно не свойственна компульсивность, скорее, даже наоборот. Однако разница в том, что то, что они производят из состояния компульсивности, имеет определенную ценность благодаря той истинно спонтанной природе, которая лежит в основе того, что они создают.

Надеемся, что следующие страницы окажутся полезными для тех, кто хочет научиться учиться.

Энергия

Идеи, независимо от того, хорошие они или плохие, овладевают нами в том случае, если они вписываются в общий фон картины мира, которую мы себе представляем. Расцвет современной психологии начался в то время, когда термодинамическая теория тепла и теория потенциала обрели прочную основу и были четко сформулированы некоторыми из самых выдающихся ученых того времени. Таким образом, идея о том, что энергия не может быть ни создана, ни уничтожена, стала более или менее общеизвестной. Любой образованный человек знал это, и было вполне естественно сформулировать в том же духе теорию либидо, то есть используя аналогию с теорией энергии. Эмоциональная энергия может накапливаться, сдерживаться; и, поскольку ее нельзя уничтожить, приходится либо выпускать пар, либо использовать сублимацию. Тот же самый фон преобладает и сегодня, и некоторые прекрасные авторы, которые теперь совершенно ясно видят ошибочность аналогии с либидо, непреднамеренно совершают ту же ошибку с другими эмоциональными проявлениями, такими как агрессия.

Однако аналогия с энергией не подходит для эмоциональных побуждений, поскольку здесь вопрос касается не энергии, а формы действия. Агрессия – это форма поведения, а не энергия. Не существует такой вещи, как «перегороженная плотиной» агрессия, которая усиливается до тех пор, пока плотина не сломается и агрессия не вытечет свободно. Не существует какой-либо завесы для агрессии, которая бы ее сдерживала, позволяя ей накапливаться, равно как и нет ничего такого ни в нервной системе, ни в любой другой части человека, где агрессия могла бы накапливаться.

Точно так же не может быть и речи о сублимации либидинальной энергии, потому что либидо не накапливается в форме энергии. Если нет сексуального выхода, то нет активности половых желез и не происходит непрерывного образования спермы. Как и в случае с любой секрецией желез, здесь работает механизм саморегуляции. Возможно, после года воздержания либидинальное напряжение меньше, чем после двух недель. (Однако в длительном половом воздержании нет ничего такого, чего нельзя было бы исправить за несколько дней или недель, в зависимости от состояния здоровья и возраста человека.)

Когда человек находит свою эмоциональную безопасность в компульсивном смирении (то есть когда ее личный опыт окружения таков, что ей легче подавить всякое самоутверждение для того, чтобы обрести дружественное окружение, нежели отстаивать свои собственные желания, поскольку последнее становится настолько связанным с тревогой, что она не может этого сделать без чувства изоляции и сильного страха), мы можем, если захотим, рассматривать такое поведение как продиктованное агрессивными желаниями. Но было бы большой ошибкой думать, что именно сдерживаемая агрессия порождает невротическое поведение. Если бы это было правдой, то выпускание пара, бой с тенью, крики, вопли и избиение воображаемого объекта агрессии (в тщательно запертой комнате, дабы в нее случайно не вошел живой субъект) должны были бы способствовать полному высвобождению сдерживаемой агрессивности и создавали бы нового человека.

Однако то, что на самом деле происходит в этом процессе, настолько сложно, что в нем можно вообразить почти все, что угодно. Необузданное выражение агрессии действительно оказывает облегчающее действие. На мой взгляд, это связано не столько с уменьшением давления накопленной агрессивности, сколько с полнотой уверенности, которую приобретает человек, выполняя ту функцию, в которой он был немощен. Все прекрасные кавалеры, прежде чем рискнуть залезть или быть подсаженными на лошадь, ездили на палках. Именно так можно оценить терапевтическую ценность любого метода – по тому вкладу, который он вносит в изучение функции, в которой человек импотентен.

Подобный вклад может способствовать лишь небольшому увеличению уверенности, однако если за этим последует позитивное обучение, например, подавление какого-либо паразитического элемента в функции или прояснение «самонаведения» при выполнении действия, то можно ожидать дальнейшего прогресса. Теперь важность дискредитации неправильной аналогии с энергией становится очевидной. Акцент смещается в сторону активного элемента, благодаря чему выявляется вся ошибочность аналогии. Становится ясно, что постоянный бой с тенью и высвобождение агрессивности путем жевания ковров никогда не сделают из компульсивного, предпочитающего держаться в тени индивидуума творческую и развивающуюся личность. (В то же время это показывает, что такой первоначальный шаг может оказаться полезным для того, чтобы научиться действию, благодаря которому для внутренней безопасности индивидуума не будет требоваться компульсивное самоуничтожение.)

Личный опыт каждого индивидуума действительно способствует развитию одних определенных чувств, способностей и функций и исключает другие. Однако здесь не идет речь о том, что энергия связана лишь с теми функциями из общего числа доступных, которые всячески лелеяли и поощряли, и что при этом энергии не остается для других функций. Это можно ясно увидеть в случаях предполагаемой либидинальной сублимации. Предположим, что человек исключил из своей жизни сексуальную разрядку и в то же время создал творческое поэтическое произведение, в котором мы можем найти богатые, символические, либидинальные образы. На первый взгляд теория сублимации кажется подтвержденной. Однако это лишь при поверхностном рассмотрении. Достаточно, чтобы та же самая поэтесса добилась признания, улучшила свое экономическое положение и дружеские связи с мужчинами, и тогда ее сексуальная активность почти наверняка разовьется. За короткое время она может достичь того же уровня совершенства в своей сексуальной жизни, что и в своих поэтических начинаниях, и предаваться обоим с большей полнотой. Если взять лежащую в основе теории сублимации аналогию с энергией буквально, она не сможет объяснить этот ренессанс без новых предположений о высвобождении какого-то другого источника накопленной энергии.

То, как функционирует живой организм, нельзя уподоблять проявлениям энергии в физическом мире, разве что в некотором смысле.

Гораздо проще думать, что каждый человек переключает свое внимание на интересы, которые повышают его эмоциональную безопасность, и отказывается от тех, которые ее подрывают. Фактический выбор каждого человека зависит от здоровья его нервной системы и от той поддержки, которую она ему дает, а также от окружающей среды, которая может как способствовать укреплению стремления его нервной системы к росту и обновлению, так и заставить ее придерживаться деструктивных тенденций и способов функционирования, постепенно сужая и ограничивая ее деятельность механической рутиной. В лучших случаях, когда внутренняя безопасность подорвана настолько, что из-за страха ошибки человек теряет стимул даже пытаться, неудача неизбежна. Тем не менее, несмотря на первое впечатление, мы должны относиться к принятию столь поверхностного объяснения подавленных эмоциональных побуждений с осторожностью, поскольку оно предлагает ошибочные решения, при которых игнорируется обучение правильному использованию себя и не происходит никаких реальных изменений. Мы думаем, что нам будет достаточно инсайтов, «осознанности» и прочих подобных вещей для того, чтобы пробить брешь в этой плотине и позволить энергии течь по правильным каналам. Но все они лишь отчетливо нам демонстрируют, какие функции были до такой степени исключены из использования, что остались в неразвитом состоянии. И чем скорее мы приступим к дальнейшему обучению, тем лучше.

Обратите внимание

Следующие слова здесь используются в более строгом значении, чем это принято при современном употреблении.

Адаптация рыб к существованию в воде, адаптация коров к стадной жизни, адаптация белого медведя к цвету снега, т. е. филогенетическая или видовая адаптация через мутацию и селективные дифференциальные условия окружающей среды.

Приспособление к условиям концлагеря, приспособление к городской жизни, приспособление к танцам в балетных туфлях, приспособление к традициям, к еде ложкой, т. е. онтогенетическая адаптация через личный опыт индивидуума.

Бессознательное стремление к привязанности у младенца, бессознательное стремление к жизни у новорожденного, т. е. влечения, побуждения или другие эмоциональные движения, которые не требуют личного опыта.

Неосознанное – это то, что когда-то было познано и не может быть распознано, что есть и не может быть познано, например, напряжение, которое обычно поддерживается при воспроизведении речи, которое изначально было намеренно создано или которому позволили произойти; то, что было изучено и стало настолько привычным и автономным, что более не требует осознания. Подавленное – это не бессознательное, а, скорее, пока еще неосознанное.

1. Человеческие способности

Интеллект определяется как «способность мыслить абстрактно», «способность приобретать способности», «адаптивность к новым ситуациям» и «способность постигать сложные взаимодействия». Более того, этой неуловимой способности можно дать множество других определений, но мы не знаем ни одного определения, которое бы удовлетворило абсолютно всех. Рассматриваемой способности как таковой недостаточно даже для того, чтобы пройти любой из тестов, разработанных для ее измерения. Человек может обладать всем потенциальным «интеллектом», позволяющим ему мыслить абстрактно, приобретать навыки, адаптироваться к новым ситуациям, постигать сложные взаимодействия, и при этом он ни к чему не придет. Для использования любой способности необходим здоровый способ использования себя. Люди с посредственным «интеллектом» (что бы это ни значило), но со здоровым стремлением использовать его, как правило, достигают того, чего могли бы достичь, но не достигли те, у кого есть так называемые выдающиеся способности.

Современные психологи, похоже, согласны с тем, что интеллект – это наследственное качество, то есть он у нас либо есть, либо его нет, и мы ничего не можем сделать для того, чтобы его приобрести. Я имею все теоретические обоснования полагать, что идея наследования интеллекта будет развенчана. Однако на данный момент не имеет большого практического значения, наследуется интеллект или нет. Правда в том, что мы можем улучшить нашу способность мыслить абстрактно, адаптироваться и постигать сложные взаимодействия просто потому, что большинство из нас никогда не учились использовать ни одну из этих способностей в полной мере.

Чтобы проиллюстрировать мое утверждение о том, что интеллект не является наследуемым качеством, давайте рассмотрим некоторые другие человеческие функции, и это важный момент, который следует иметь в виду: интеллект – это способ функционирования, и ничего больше.

Если бы мы попытались выяснить, является ли способность ездить верхом наследуемым качеством или нет, то это бы полностью зависело от того типа общества, в котором будет проводиться исследование. В обществе, в котором бы поощрялась эффективная езда верхом, мы бы обнаружили людей, утверждающих, что Александр Македонский или Аттила Гунн были «прирожденными наездниками», что они унаследовали от предков свои тело, характер, действительно прекрасную кавалерийскую осанку и т. д., без которых никакая практика верховой езды не могла бы сделать из человека настоящего всадника. При правильном сборе статистики, основанной на данных о семьях рыцарей и простых людей, было бы установлено, что существует некоторая корреляция между способностью к верховой езде и социальным положением семьи. Мы бы обнаружили, что для детей королей характерен более высокий RQ (коэффициент верховой езды), а далее в очереди за ними следовали бы рыцари, солдаты, городские жители и ученые.

В наше время и в нашем обществе интеллекту придается особое значение, и мы обнаруживаем более высокий IQ среди родителей детей, достигших лучшего социального положения. Мы бы достигли абсолютно параллельных корреляций, если бы вместо IQ мы собрали статистические данные о способности тех же детей тратить деньги. Во всех этих исследованиях результаты показали бы четкую корреляцию, которая действительно доказала бы, что методы корреляции верны и указывают на корреляцию там, где она существует. Однако если бы, основываясь на высоком коэффициенте корреляции, мы пришли к выводу, что RQ или способность тратить деньги – это врожденное качество, передаваемое генами, мы были бы так же близки к реальности, как и тогда, когда мы утверждаем, что таковым является IQ.

Унаследованные способности в целом довольно равномерно распределены в популяции. Редко можно встретить человека, чьи способности вдвое больше, чем у среднестатистического, – людей, которые вдвое тяжелее, которые могут бегать вдвое быстрее, которые вдвое сильнее обычного человека. То же самое относится и к людям, обладающим лишь половиной среднестатистических способностей. И с этой точки зрения интеллект, измеряемый коэффициентом интеллекта (IQ), также не исключение. Средний коэффициент IQ составляет 100, однако люди с IQ 200 встречаются еще реже, чем те, чей IQ составляет 50.

Поэтому то огромное неравенство в интеллекте, которое мы обнаруживаем среди людей в большинстве слоев общества, нельзя объяснить исключительно наследственностью. С другой стороны, различия в IQ, которые можно получить экспериментальным путем посредством использования различных методов мышления и обучения, приводят к широкому диапазону различий, сопоставимых с теми, которые приписываются наследственности, а часто и более обширным. Я считаю, что нет существенной разницы между тем, кого мы называем гением, и всеми остальными, за исключением того, что так называемый гений находит правильный метод использования себя, иногда благодаря счастливым обстоятельствам, но чаще всего путем его поиска. Как только такой метод найден и как только новый паттерн становится более отчетливо представленным, многие могут добиться того же, чего добился создатель метода, а часто – даже и большего.

Нет такого гения, чьи последователи не стали бы лучше, чем он. Как только становится известен лучший метод использования себя – будь то мышление, жонглирование, плавание или действие – появляется большое количество людей, которые могут выйти на тот же уровень, что первоначальный первооткрыватель, или даже превзойти его. Это показывает, что элементы, необходимые для того, чтобы сделать открытия, скрыты в каждом из нас; гений лишь предоставляет модель, координирующую все эти элементы в единое целое. Другими словами, чаще всего нам не хватает именно метода использования себя и побуждения к этому. Подобное различие имеет крайне важное значение, поскольку мы практически ничего не можем сделать с наследственностью, однако можно сделать довольно многое для того, чтобы улучшить метод использования себя, чтобы высвободить творческий порыв.

Некоторые из великих умов признавали, что их способности были в основном обусловлены их методом использования себя. Например, в своей «Исповеди» Жан-Жак Руссо неоднократно настаивает на отсутствии у него «природных» даров и приписывает все свои достижения своей системе использования себя, на поиски которой у него ушло много лет. Он нашел свой способ, пытаясь читать автора без одобрения или критики; т. е. без эмоциональной предвзятости. Его система заключалась в том, чтобы научиться представлять идею, которую имел в виду автор, как можно яснее, в той степени, чтобы иметь возможность сформулировать ее так, как хотелось бы автору. После длительного обучения этому навыку он обнаружил, что развитие его способности ясно и живо формулировать идеи других людей происходило наряду с развитием его способности думать самостоятельно. Те методы, которые он использовал до того, как наткнулся на эту идею, никогда не давали ничего сопоставимого с тем, к чему он пришел в последующие годы своей жизни.

Руссо заметил: «Ne rien pouvoir faire â force de trop le désirer» («Он желал этого настолько сильно, что ничего не мог достичь»). Многие люди не могут распознать истинную причину своей неспособности или неудачи. Причина очень часто заключается не в отсутствии способностей, а в неправильном использовании себя – побуждения делать, желания действовать не должно быть слишком мало или слишком много. Опять же, мы можем не иметь возможности влиять на нашу наследственность, но у нас есть большая степень контроля над побуждениями и над средствами освобождения их от подавляющих агентов, о которых мы редко бываем осведомлены. Мы можем научиться регулировать напряжение нашего тела и состояние нервной системы таким образом, чтобы функции, отвечающие за самозащиту, и функции, отвечающие за восстановление, попеременно доминировали в нашем теле. В таком состоянии неустойчивого равновесия мы обнаруживаем, что способны осуществить то, что мы хотим, более целесообразным образом.

Мы можем находиться в состоянии неспособности осуществить любую из намеченных идей, от написания письма до влюбленности. Бессильная («импотентная») ярость и бессильная («импотентная») любовь имеют много общего. В обоих случаях присутствует чрезмерное желание делать что-то, которое не может быть выражено из-за внешних и противоречивых мотивов равной интенсивности. В случае написания письма мы знаем, что должны его написать, но не делаем этого. Во всех случаях неспособности что-то сделать присутствует чувство «я должен», которое имеет более яркую выраженность, чем чувство «хочу». Желание есть, думать, двигаться, заниматься сексом обусловлено определенными генетическими напряжениями тела, в то время как ощущение «должен» – это личная привычка, сформированная предыдущим опытом. Генетические функции очень инертны и их трудно изменить без резких и длительных изменений в биологической среде; что же касается того, что формируется через личный опыт, по своей сути оно изменяемо и априори способно подвергнуться влиянию нового личного опыта.

Иногда мы не можем реализовать определенные мотивы лишь потому что, наши желания слишком размыты; мы ощущаем их больше как «должен хотеть», чем как «хочу». В таких случаях мы ничего не предпринимаем, потому что формулировка «должен» уже содержит в себе элемент «я не хочу»: ощущения «должен сделать» или «должен не сделать» носят подавляющий характер.

Наше понимание функционирования нервной системы человека настолько рудиментарно, что любое утверждение относительно абсолютности ее качеств столь же обосновано, как утверждение алхимика об использовании урана или даже углерода. Мы рассматриваем нервную систему как нечто, абсолютно неизменное с момента своего зарождения и способное развиваться лишь в том же смысле, в котором может расти дерево, тогда как на самом деле нервная система способна к направленному развитию. Человеческие существа в том виде, в котором мы знаем их сейчас, являются результатом развития в определенных условиях, тщательно отобранных для того, чтобы по факту получилось именно то, что получилось в результате такой обусловленности.

Современная концепция воспринимает человека как нечто статичное, и люди, выросшие в среде, сформированной этой концепцией, обычно неспособны освободиться от ограничений, вплетенных в их системы. Даже лучшие из нас продолжают цепляться за все, что может оправдать это статичное представление о себе. Сначала души, затем инстинкты, затем бессознательное, затем конституция и в конечном счете интеллект – все они должны передаваться по наследству и, следовательно, устанавливать конечный предел человеческих возможностей. И конечно же, предел – это не что иное, как существующее ограничение. Я надеюсь показать, что человеческое тело по сути своей является динамической организацией, что человеческое поведение столь же динамично и что, следовательно, «человеческая природа» – динамическая сущность, состоящая из некоторых унаследованных характеристик и личного опыта, и что большинство ограничений, с которыми мы сталкиваемся, обусловлены личным опытом, а не наследственностью.

2. Спонтанность и компульсивное действие

Чтобы слова не передавали полную противоположность тому, что человек на самом деле намеревается передать, им необходимы точные определения. Я ем, потому что я голоден: действую ли я при этом спонтанно или под давлением голода? Я вижу или чувствую запах аппетитного лакомства и тянусь за ним: я действую спонтанно или же иду на поводу у ожидания довлетворения, которое обещает принести это лакомство? Получается, что нет какой-то общей договоренности относительно того, является ли источник моего побуждения внутренним или внешним. И, что еще важнее, нет договоренности относительно того, является ли последующее действие спонтанным или компульсивным.

В некоторых действиях мы осознаем нечто похожее на «отпускание тормозов», в других же приходится запускать нашу исполнительную машину. В третьих мы обнаруживаем, что действуем прежде, чем осознаем, что именно делаем. В целом относительно неважно, как мы делаем какие-то вещи, однако для человека, который их делает, это имеет огромное значение.

Спонтанность – субъективное и относительное понятие, и только обученный наблюдатель может сказать, является ли данное действие спонтанным или компульсивным. Это зависит от внутреннего ощущения сопротивления, испытываемого при выполнении действия или при подавлении действия. Так, мы можем по привычке называть кого-то «дорогой», но при этом испытывать внутреннее нерасположение, что лишит это слово искренности. При произнесении этого слова не возникнет никакой явной задержки или колебания, однако даже в этом случае мы будем считать действие компульсивным из-за того внутреннего сопротивления, которым оно сопровождается. Степень сопротивления, с которым мы сталкиваемся, во многом зависит от нашего предыдущего опыта и сформированных привычек мышления. Убить курицу для некоторых людей так же просто, как съесть ее, в то время как для других это может быть чем-то совершенно невозможным. И если они все же заставят себя это сделать, то могут оказаться в таком сильном эмоциональном состоянии, что будут совершенно не в состоянии съесть эту конкретную курицу. При этом во время следующего приема пищи они могут без труда съесть жареную курицу, заказанную в ресторане.