Потентное Я. От привычки к свободе действия: трансформация через телесную осознанность

Такие примеры хоть и тривиальны, но поучительны, поскольку они ясно показывают важность личного опыта в формировании спонтанного поведения. Более того, они показывают, что это вполне обычное дело – иметь конфликтующие паттерны, живущие бок о бок в, можно так сказать, водонепроницаемых отсеках. Однако иногда возникают обстоятельства, когда необходимо разрушить это разделение между двумя отсеками и убрать это противоречие, прежде чем мы сможем продолжать жить в мире с собой. Таким образом, спонтанное поведение, в соответствии с тем, как мы его определили, возможно лишь до тех пор, пока окружающая среда остается достаточно неизменной. При таких обстоятельствах мы никогда не осознаем эти конфликтующие паттерны – они просто мирно сосуществуют и никогда не срабатывают одновременно.

Если у нас мало опыта в разрешении таких конфликтов, могут возникнуть обстоятельства, когда мы внезапно сталкиваемся с серьезным кризисом, в то время как все люди вокруг нас, которые лично не вовлечены в этот процесс (то есть не конфликтуют с этими обстоятельствами), остаются совершенно невозмутимыми. Эти внутренние конфликты, такие как любовь и материальные соображения, отказ от несения военной службы по религиозным соображениям и война, частное предпринимательство и картели, универсальность человеческих знаний и научная тайна и т. д. не имеют какого-то универсального решения, поскольку рассуждения каждого отдельно взятого человека зависят от его личной истории и сформированных привычек мышления. То, что важно для одного человека, не имеет большого значения для другого, и сравнения с поведением других людей мало помогают в решении личных проблем. Чаще всего попытки подражать поведению других людей только усложняют проблему и еще больше затрудняют поиск правильного решения для человека.

Спонтанность действительно очень относительное и субъективное понятие. У видов, обладающих сильными инстинктами, отдельно взятое животное имеет крайне мало собственного мнения о том, что оно делает. В нормальных условиях большую часть времени в его поведении присутствует лишь небольшое внутреннее сопротивление, в исключительных же случаях его ловят и калечат или уничтожают. У людей, основная часть действий которых усвоена в течение жизни, появляется такой вид активности, который лучше всего описывает термин «потентная активность». Это такой тип поведения, с которым мы сталкиваемся у вполне зрелых людей. С развитием произвольного контроля мы постепенно учимся полагаться на себя и решать, от какого удовольствия готовы отказаться, не подчиняясь привитым нам привычкам мышления и действия, и какое неудовольствие готовы принять, действуя вопреки им. Короче говоря, мы постепенно берем на себя ответственность за собственные действия. Пока мы не достигли этой зрелости, мы возвращаемся к пассивному сопротивлению, тем самым отчасти проявляя свое неповиновение привычке, а отчасти – свое согласие с ней. В тех сферах жизни, где наша зрелость наименее развита, мы продолжаем действовать компульсивно: делаем (или не делаем) какие-то вещи, прекрасно зная, что хотим прямо противоположного. При таких обстоятельствах появляется импотенция. Поэтому важно внимательно исследовать, как мы учимся действовать, как возникают внутренние конфликты и как они проявляются, чтобы мы были лучше подготовлены к борьбе с этой импотенцией, когда она возникает.

С самых ранних лет нашей жизни мы можем выделить два типа действий: (1) те, в которых мы предоставлены самим себе, чтобы действовать по-своему, как это происходит при обучении подчиняться потребностям тела, и (2) те, в которых ответственный за нас взрослый становится эмоционально возбужденным и поощряет продолжать наши действия или же отговаривает от них в меру своих возможностей или суждений. При этом между такими действиями не существует четкого разделения, то есть действия, в которых мы предоставлены самим себе, внезапно становятся объектом вмешательства взрослых, и наоборот, действия, в которых нас строго контролировали, могут быть внезапно отпущены на самотек. Из этого процесса мы выходим с (1) рядом личных паттернов поведения, с которыми связан сравнительно низкий эмоциональный тонус, и (2) с другими паттернами, которые всегда сопровождаются высоким эмоциональным напряжением.

Первые действия выполняются в обычных условиях без какой-либо особой предвзятости к их выполнению; мы можем легко воздержаться от них. Мы можем повторять их то одним, то другим образом, не испытывая при этом каких-либо сильных чувств или же полностью воздерживаться от совершения этих. Они редко вызывают сомнения, проще говоря, – это наиболее спонтанные действия, на которые мы способны, и они составляют большую часть активности нормальных взрослых людей.

Другие действия – те, которые развились под влиянием длительного эмоционального стресса, или те, которые были слишком резко перенесены из одной группы в другую, или те, которым никогда не позволялось оставаться в одной или другой группе (из-за неоднородности поведения взрослых), – продолжают ассоциироваться с высокой эмоциональной интенсивностью. Дети, которые всегда сталкивались с большим количеством шума по поводу своей еды, одежды или внешнего вида, продолжают ассоциировать эти обстоятельства с эмоциональной интенсивностью, если только они не научились этого не делать. Выполняя такие действия, мы осознаем побуждение остановить себя от их совершения. Поскольку побуждение совершить их сильнее, чем побуждение не совершать, мы совершаем их компульсивно, поддаваясь эмоциональному давлению. Воздерживаясь от их совершения, мы осознаем побуждение совершить их – так происходит их компульсивное подавление. При компульсивном поведении мы осознаем внутреннее напряжение и сопротивление; чувствуем напряжение, когда действуем именно так, как мы это делаем. Это напряжение всегда выражается через мышечное напряжение мышц лица, шеи, живота, пальцев рук или ног, которое можно легко обнаружить, если присмотреться.

Давайте рассмотрим грубый пример. Каждого ребенка хотя бы раз быстро поднимали над головой. Когда это происходит в первый раз, он краснеет, задерживает дыхание и сокращает сгибатели, то есть сворачивается калачиком и готовится заплакать. Однако большинство родителей делают это, чтобы развлечь ребенка, поэтому они обычно дают ему время понять, что в этом нет никакой опасности. Ребенок расслабляется, улыбается, и если первая попытка была не слишком резкой и не вызвала сильного неприятного ощущения, ребенок обычно просит, чтобы его подняли снова и снова. По мере того как он учится вовремя сокращать мышцы живота, чтобы остановить надвигающееся учащенное сердцебиение, он находит эти повторения все более и более заманчивыми. Он все реже и реже задерживает дыхание и вскоре понимает, как расположить свое тело так, чтобы можно было контролировать неприятное ощущение. Способность делать это сама по себе уже является приятным чувством – это новый опыт, подразумевающий, что ребенок чему-то научился.

Тогда мы можем увидеть, как ребенок изучает телесные паттерны, которые позволяют ему контролировать себя и справляться с возникновением неприятного ощущения посредством опыта, в котором ребенку было позволено самому судить о степени интенсивности неприятного чувства, с которой он может справиться. Вскоре он улучшит свои результаты, и все это канет в небытие, так же как и все опыты подобного рода.

Тело должно приспособиться к тому, чтобы справляться со всеми возбуждениями, приятными или неприятными. Требуется определенная организация брюшной полости и дыхания, прежде чем мы сможем справиться с щекоткой, качанием и поворотом. Если такое обучение происходит не слишком насильственным образом, реакция тела становится все более и более механистической, задействуя все меньше и меньше эмоциональной реакции. Постепенно мы учимся контролировать реакции тела, пока наконец не будем способны испытывать удовольствие от того, что нас качают или поворачивают, в зависимости от того, как мы организуем свое тело в данный момент.

Во взрослом состоянии ожидание интенсивного ощущения продолжает провоцировать нас на напряжение мышц живота и задержку дыхания, поскольку это помогает сдерживать возможные в таких случаях учащение пульса и все другие неприятные реакции организма. Таким образом мы защищаем себя от чрезмерной интенсивности ощущения, независимо от того, приятное оно или неприятное. Когда ожидаемое ощущение неизвестно, не испытано, мы напрягаем свое тело в достаточной степени для того, чтобы иметь возможность справиться с ним и подготовиться к его максимально возможной интенсивности.

Таким образом, мы учимся справляться с большинством событий в нашей жизни. Испытанные, знакомые и часто повторяющиеся ощущения становятся привычными. В конечном итоге мы перестаем к ним готовиться: не напрягаем мышцы больше, чем это необходимо для выполнения предполагаемого действия, и не задерживаем дыхание. Что же касается тех ощущений, с которыми мы не научились справляться, тех, которые мы усвоили неправильно, а также (что самое важное) неожиданных, неиспытанных ощущений, – все они продолжают вызывать компульсивное напряжение тела. Это напряжение формируется в ожидании как сильного удовольствия, так и сильной боли. В любом случае тело находится в состоянии тревоги. Эта тревога присутствует во всех компульсивных действиях, и она появляется прежде, чем мы успеваем с ней что-либо сделать. Целью обучения должно быть устранение этих компульсивных состояний и помощь человеку в приобретении способности к потентному действию, то есть к тому, чтобы он имел возможность контролировать возбуждение тела и действовать так же, как в случае спонтанного действия. Ясное понимание общего механизма и личной истории каждого отдельного случая, а также необходимые знания об управлении собой оказывают большую помощь в обеспечении удовлетворительных условий для становления зрелости.

В основе всех тревог, с которыми нам никак не помогает справиться образование, лежит внутреннее принуждение действовать или сдерживать действие. Компульсивность ощущается, когда мотивация к действию противоречива, то есть когда привычный паттерн действия, который человек мог бы задействовать, ощущается как подрывающий его безопасность. Чувство безопасности связано с образом себя, который был выработан в период зависимости. Таким образом, для некоторых людей их привлекательная внешность, – как для других абсолютная бескорыстность, абсолютная мужественность, идея сверхчеловека, абсолютная доброта и все виды воображаемых, непроверяемых представлений, привычек мышления и паттернов поведения, – служили средством получения привязанности, одобрения, защиты и заботы. Компульсивность связана с ощущением возникновения угрозы того, что любое из этих средств станет неэффективным: человек чувствует себя в опасности и остается без каких-либо средств защиты. Когда есть объективная опасность, то в случае отсутствия средств защиты результатом может быть реальное разрушение. В случаях внутренней компульсивности единственным возможным результатом является внутренний крах, поскольку объективной опасности нет. Тревогу, испытываемую перед лицом реальной опасности, обычно испытывают большинство из нас. Что же касается тревоги, вызванной внутренней компульсивностью, она не имеет видимой причины; она, по сути, связана с теми способами обретения безопасности, которые человек сформировал для себя за годы своей личной истории.

По мере уменьшения нашей зависимости от взрослого человека мы становимся все более и более потентными; то есть перестаем действовать по ранее установленным шаблонам. Мы чувствуем, что можем рисковать, применяя те составляющие предыдущего опыта, которые мы находим целесообразными, и при этом отвергая другие, или же пробуя новые паттерны, будучи готовыми за это заплатить. В процессе взросления у нас есть возможность выяснять, насколько далеко мы можем зайти в отказе от старых привычных паттернов, приобретенных в период зависимости. Цель образования должна заключаться в том, чтобы помочь человеку достичь состояния развивающегося существа; оно должно облегчить человеку разрыв связей с привычными зависимостями или, по крайней мере, сделать менее болезненным их использование, когда того требует суждение. Образование, которое не достигает этой цели, можно считать неудачным, и тогда зрелая независимость становится тяжелой и утомительной задачей и постоянной борьбой с самим собой.

Люди, испытывающие эмоциональные трудности, обычно беспокоятся, нормальны они или нет. Их постоянно возвращают к этому вопросу странные и неприятные ощущения, которые они испытывают в случае компульсивного совершения некоторых простых действий, которые не имеют большого значения для других людей. Они напрягаются; их сгибательные мышцы имеют тенденцию сокращаться и оставаться сокращенными в течение длительного времени; они чувствуют легкое головокружение, как будто их вот-вот стошнит. Они краснеют или бледнеют, потеют без видимой причины или чувствуют сухость во рту, им нужно опорожнить кишечник или мочевой пузырь без какой-либо реальной необходимости в этом. У них может возникнуть сосущее чувство в подложечной области или учащенное сердцебиение. У некоторых людей появляется ощущение, что они вот-вот упадут в обморок, что они могут потерять контроль или взорваться, или даже смесь этих или похожих ощущений. Люди, страдающие какой-либо формой импотенции, особенно мужчины, страдающие половой импотенцией, и женщины, неспособные получить полный оргазм, легко узнают у себя один из перечисленных симптомов. Большинство перечисленных ощущений можно воспроизвести путем сильной стимуляции вестибулярного аппарата уха, быстрых вращательных движений головы или интенсивного качания тела; те же самые чувства могут быть вызваны внезапным опусканием вниз или подъемом. Люди, склонные чувствовать то, что мы описали, на самом деле не любят резких и длительных вращений, качаний и интенсивного ускорения в целом. Иногда их неприязнь настолько велика, что они избегают таких движений даже в своем повседневном поведении, в походке, в поворотах или наклонах. Сильно взвинченного человека можно узнать по готовности его мышц напрячься, чтобы предотвратить любое движение, которое может вызвать эти неприятные ощущения. Им приходится пребывать в этом состоянии готовности, дабы проверять и контролировать свое тело, чтобы оно не вовлеклось во внезапное, неконтролируемое движение, которого они боятся.

По сути, во всем этом нет ничего ненормального, за исключением той серьезности, с которой это рассматривается, а также интенсивности и стойкости чувств. Как и в случае с большинством расстройств, особенно эмоциональных, вопрос заключается в степени, а не в качестве. Интенсивные ускорения, линейные или ротационные, всегда будут вызывать сильное неприятное раздражение вестибулярного аппарата, тошноту, головокружение и все остальное. Что же касается чрезмерной чувствительности некоторых людей и ее значения в их жизни, здесь требуются дальнейшие разъяснения.

3. Мотивация и действие

Можно легко проследить путь от побуждения к важному действию до напряжения тела. Мы едим, потому что голодны, отдыхаем, потому что устали, танцуем, потому что к этому побуждает мышечная активность. В каждом из этих случаев произведенная активность рассеивает и снимает напряжение. Большинство основных напряжений, подобных тем, которые только что были упомянуты, имеют достаточно строгую локализацию, и мы не испытываем никаких трудностей с тем, чтобы их распознать и выполнить те действия которые помогли бы избавиться от них. Однако есть некоторые напряжения, которые не так легко идентифицировать, вследствие чего становится сложнее произвести то действие, которое необходимо для их рассеивания.

Такие напряжения более разбросаны. Они возникают в высших нервных центрах многими различными способами и довольно трудно идентифицируются, поскольку создаваемые ими ощущения не связаны с какой-то конкретной частью тела, и поскольку они редко повторяются идентичным образом. Так, например, ощущение небезопасности может возникать в сочетании со столь различными частями тела, таким разнообразием способов, различающихся у разных людей и время от времени различных даже для одного и того же человека, что не всегда легко распознать, что напряжение как-то связано конкретно с ощущением небезопасности. По этой причине очень трудно поверить, что мы настолько невежественны в отношении того, что происходит в нас, до приступа осознанности. Обычно мы находим какое-то обоснование для гложущего ощущения тоски, беспокойства и раздражительности, так чтобы нам не пришлось слишком беспокоиться по этому поводу. Когда эти ощущения сохраняются в течение настолько продолжительного времени, что мешают радости жизни, важно уметь выявить такое напряжение, а также знать, что делать, чтобы найти облегчение, а не просто ждать, когда это пройдет само собой.

Определенные, узнаваемые напряжения мотивируют наши действия. Мы распространим использование слова «мотивация» на все действия. Таким образом, мы будем различать сознательную мотивацию, неосознанную мотивацию и рефлекторную мотивацию в зависимости от пути и источника импульсов, которые приводят мышцы в действие.

Рис. Поверните кисть руки ладонью вверх.

Простые действия соответствуют простым мотивациям. У взрослого человека ни одно действие не является действительно простым. Например, поверните кисть руки ладонью вверх; теперь поверните ее ладонью вниз. Повторите эту последовательность полдюжины раз с закрытыми глазами; затем откройте глаза и поверните руку еще раз. (Прекратите читать на некоторое время и попробуйте провести только что описанный эксперимент, прежде чем узнаете, что будет дальше.)

Если вы наблюдали за собой, то заметили, что когда кисть вашей руки повернута ладонью вверх, ваши пальцы согнуты; когда кисть вашей руки повернута ладонью вниз, ваши пальцы слегка выпрямляются. Таким образом, хотя единственное, что от вас требовалось, это повернуть кисть руки, в действительности вы совершали некоторые дополнительные действия, а именно сгибание и выпрямление ваших пальцев. Это сгибание пальцев не происходило вследствие вашего намеренного желания, оно не было существенно для выполнения той задачи, на которую вы были отчетливо замотивированы, и оно не имело мотивированного raison d’être[6]. Сами того не зная, вы что-то с собой делали. Это обычное дело в большинстве рефлекторных движений. Поскольку вес пальцев был одинаковым в обоих случаях, рефлекс на растяжение должен был бы действовать одинаково в обоих положениях. Наблюдаемую разницу нельзя полностью объяснить длиной сухожилий и связок, поскольку в обоих положениях все еще возможно дальнейшее сгибание или выпрямление пальцев.

Основная причина этого асимметричного действия пальцев заключается в том, что «обычно», когда ладонь повернута вниз, мы выпрямляем пальцы, чтобы ухватиться за какой-то предмет или схватить какую-то вещь. В другом положении кисть руки чаще всего сжата, а пальцы согнуты, например, когда мы подносим предмет к себе, чтобы посмотреть, понюхать, съесть или послушать.

Интересный аспект этого небольшого эксперимента заключается в том, что вы осознавали лишь один мотив действия, а именно поворот руки. Однако при этом вы совершили еще одно нетребуемое движение, которое остается нераспознаваемым отчасти по той причине, что происходит рефлекторно, а отчасти из-за привычки. Просто ради проверки того, насколько такое объяснение привычки верно, попробуйте зажать сигарету или другой небольшой предмет между указательным и средним пальцами, а затем повторить поворот руки. Теперь ваши пальцы, скорее всего, останутся вытянутыми независимо от того, как повернута ваша рука. Теперь зажимание предмета является осознаваемой мотивацией, и поэтому для сгибания пальцев теперь требуется новая осознанная мотивация.

Таким образом, существует режим действия, отличный от рефлекторной активности, который остается нераспознанным из-за сформировавшейся через личный опыт привычки, но для которого когда-то требовались осознавание и сознательная мотивация. В рефлекторных движениях мы никогда внутренне не осознаем мотив действия в нашем теле, если только не наблюдаем за собой в течение значительного времени и не знаем, на что именно следует обращать внимание.

Между этими двумя видами действия существует целый ряд пограничных случаев: (1) рефлекторное действие, которое является чисто физиологическим свойством нервной системы, имеющим мало общего с личным опытом индивидуума, и (2) действие, полностью зависящее от личного опыта, которое стало настолько привычным, что превратилось в автоматическое, то есть трудно распознать, что оно исходит из центра произвольных движений. С точки зрения улучшения координации действий человека эти пограничные случаи, возможно, наиболее важны, поскольку им уделялось очень мало внимания.

Сегодня всем известна теория условных рефлексов.

Здоровое животное начинает реагировать на совершенно случайный и обычно несущественный сигнал – такой как определенный шум, вид определенной формы, почесывание, вплоть до небольшой задержки в рамках короткого промежутка времени – так же, как оно реагирует на прием пищи. Для этого несущественный сигнал (условный раздражитель) необходимо повторить несколько десятков раз непосредственно перед тем, как дать животному пищу. Пища считается «безусловным раздражителем», поскольку животному не требуется никакого предварительного опыта, чтобы пища вызвала у него слюноотделение и запустила все другие внутренние процессы, необходимые для поглощения, переваривания и усвоения пищи.

Было доказано, что первостепенное значение имеет последовательность раздражителей: если животное нужно научить реагировать на несущественный сигнал слюноотделением так же, как на подачу пищи, то несущественный сигнал должен быть подан до, а не после подачи пищи. Также было обнаружено, что, если у животного высшие нервные центры не находятся в хорошем рабочем состоянии, его нельзя заставить вести себя таким образом, независимо от того, сколько будет приложено усилий, чтобы выработать у него новый рефлекс. Таким образом, у децеребрированного животного или птицы не только невозможно выработать условный рефлекс, но перестают действовать и все рефлексы, выработанные до удаления переднего мозга. Для отмены всех условных рефлексов необходимо лишить высшие нервные центры нормальной работы путем децеребрации, то есть путем удаления двух полушарий мозга или путем введения животному алкоголя или других наркотиков.

Тот факт, что высшие нервные центры должны быть в рабочем состоянии, прежде чем сможет произойти какое-либо явление обусловливания, имеет огромное значение для понимания механизмов выученного поведения, поскольку существует третий способ действия, который нельзя объяснить ни теорией рефлексов, ни формированием привычки, хотя его обычно замалчивают или насильно относят к той или иной из известных групп. Этот третий вид действия особенно интересен, поскольку он очень напоминает невротическую реакцию, а именно стереотипное действие. На первый взгляд такое действие выглядит целенаправленным, мотивированным и скоординированным. Однако при более внимательном рассмотрении предполагаемая цель представляется сомнительной и вторичной, поскольку она либо не достигается, либо достигается с полным безразличием. И тогда мы склонны думать, что то, что мы изначально приняли за мотивированную цель, просто произвольный условный сигнал, который на рефлекторном уровне связан с безусловным рефлексом защиты, питания или секса.

Несколько экспериментов из работы профессора Н. А. Попова прояснят эту идею.

Эксперимент 1

Таламические голуби (то есть голуби, у которых удален передний мозг вплоть до таламуса) иногда двигаются по кругу, издавая специфический звук, характерный для нормального самца, ухаживающего за самкой. Эту реакцию можно вызвать у таламического голубя любой стимуляцией: свистом, хлопаньем в ладоши, дуновением в его сторону или тряской клетки. При этом присутствие самки не оказывает на него никакого эффекта. Данная стереотипная реакция может воспроизводиться без ослабления сотни раз за несколько часов и (как указано) всеми видами стимуляции.

Эксперимент 2

Таламические куры клюют землю вокруг себя, как будто кормятся. Но внимательное наблюдение показывает, что они не подбирают зерна, а просто клюют и разбрасывают их. Если вместе с зернами положить несколько цветных камешков, они клюют их так же, как и зерна. Когда таламическая курица отдыхает, реакцию клевания можно вызвать, разговаривая с ней, прикасаясь к ней, перемещая клетку, свистя или дуя на нее. Такая реакция длится десять или пятнадцать секунд и может повторяться без ослабления через короткие интервалы, но исчезает после принудительного кормления птицы.

Эксперимент 3

Двум щенкам на ранней стадии удалили кору головного мозга. Они продолжали обнаруживать еду и есть ее, когда ее клали в клетку. Обычно, когда им давали еду, они спали. Их реакция была следующей: движение ноздрей, облизывание губ языком, поднятие головы, обнюхивание, вставание и движение до тех пор, пока они не натыкались на еду, а затем поедание этой еды. Это выглядело как вполне нормальное поведение, пока не было обнаружено, что щенки повторяли все эти движения в том же порядке, за исключением поедания еды, когда их будили от сна любым другим стимулом, таким как потирание носа нашатырным спиртом, хлопанье в ладоши или дерганье клетки. Если стимуляция повторялась после того, как щенок ложился спать, вся стереотипная реакция следовала снова и снова при условии, что между последовательными повторениями оставался некоторый интервал.