90-е: доктор Воронцов

– Хорошо. Немного колени болят, но я уже привыкла.

Они прошли на кухню. Отец сидел с газетой, но видно было, что ждал. Отложил газету, посмотрел на сына:

– Насонова звонила.

У Дмитрия замерло сердце.

– Через неделю место будет. Сказала: препарат везите, примем вне очереди.

В груди отпустило. Дмитрий сел за стол, зачерпнул похлебку, горячая. Мать налила чай.

– Спасибо тебе, Дима… и тому… – тихо сказала она.

Отец буркнул, но без злости:

– Ладно, ешь давай. Завтра выходной, отоспишься.

Нина устроилась тут же, рисовала что-то в альбоме. Дмитрий смотрел на них и чувствовал: все будет хорошо.

Мысль в голове: «Кресту позвоню завтра. Скажу спасибо за лекарство, но объясню, чтобы больше домой не приходил. А пока пусть все будет так».

За окном горели огни Москвы. Жизнь налаживалась.

Глава 9. Работа есть работа

Пятница, 22 марта, утро.

Дмитрий шел по коридору института. Здесь пахло лекарствами, хлоркой и еще чем-то неуловимо казенным: то ли щами из больничной столовой, то ли старыми бумагами. На стенах висели стенды: «Ревматизм – враг суставов», «Профилактика артрита», «Диета при подагре». Плакаты пожелтели, кое-где порвались, углы загибались.

В руке мандарины. Достал утром у метро, у спекулянтов: отдал пятьдесят рублей за килограмм, втридорога, но выбора не было. В магазинах пусто, а Нине хотелось.

Перед палатой притормозил, поймал за рукав лечащего врача. Женщина лет пятидесяти, в мятом халате, седые волосы выбивались из-под шапочки. В руках история болезни, на носу очки в тонкой оправе.

– Воронцова? – переспросила она, глянув поверх очков, – Ваша дочь? Хорошо идет. Белок в моче снизился до 0,5, лейкоциты в норме, СОЭ 20, для ее состояния нормально, идет на спад. Я как раз готовлю ее к выписке после выходных.

Дмитрий кивнул, но внутри что-то дрогнуло. Полгода назад он не знал этих цифр, а теперь они значили все.

– Курс циклофосфамида заканчиваем, – продолжала врач, – Потом перейдете на преднизолон и азатиоприн. Лекарства придется принимать долго, возможно годами. Но главное дать ей возможность жить полноценно.

– Надолго хватит? – спросил Дмитрий.

Врач пожала плечами:

– Если ремиссия устойчивая, то полгода-год спокойной жизни. Потом поддерживающая терапия. Но наблюдаться нужно будет постоянно. Вы же понимаете, это не простуда.

Дмитрий кивнул. В голове стучало: «Полгода… а потом снова искать деньги. Но сейчас главное она дышит, рисует, улыбается».

Он сунул пакет с мандаринами под мышку и толкнул дверь палаты.

Нина сидела на кровати, поджав ноги по-турецки. В руках альбом, карандаш. Она рисовала вид из окна: голые деревья, припаркованные «Жигули», кусочек неба. Увидев отца, отложила альбом, улыбнулась.

– Папа! А я думала, ты только завтра придешь!

Дмитрий сел на край кровати, пакет протянул:

– Вырвался пораньше. Держи, тут мандарины тебе.

Нина заглянула в пакет, принюхалась, скорчила смешную рожицу:

– Спекулянтские? Дорогие небось?

– Ешь давай, не твое дело.

Она засмеялась, ловко очистила мандарин, дольку протянула отцу. Дмитрий мотнул головой, но она настойчиво ткнула ему в губы. Пришлось взять.

– Вкусно, – сказал он, – Как сахар.

Нина довольно зажмурилась, отправила дольку в рот. Сок потек по подбородку, она вытерла рукавом больничной пижамы.

– Пап, а когда меня выпишут? Я по дому скучаю, по бабушкиным пирожкам. И по танцам…

– Скоро. Врачи говорят, хорошо идешь. В понедельник с утра уже заберу тебя.

Она хитро прищурилась:

– А ты меня на танцы сводишь? В ДК, как раньше?

Дмитрий погладил ее по голове. Он представил, как они идут в ДК, садятся в зрительном зале, Нина на сцене в пачке…

– Свожу, – пообещал он, – Обещаю.

Понедельник, 25 марта, день.

ДК стоял в центре, на тихой улице. Старое здание с колоннами, краска на фасаде облупилась, кое-где виднелись следы недавней реставрации. На стенах стенды с расписанием кружков: «Бальные танцы», «Хор», «Вышивание». Плакаты пожелтели, некоторые висели криво, приколотые кнопками.

В углу стояли старые игровые автоматы: «Морской бой», «Городки». Экраны погасли, на некоторых сохранились надписи: «Не работает». Рядом толпились пацаны, щелкали кнопками без толку.

Дмитрий проводил Нину до раздевалки. Там суетились девчонки в пачках, мамы поправляли банты, бабушки вязали на скамейках. Нина скинула пальто, махнула рукой и убежала в зал. Оттуда доносилась музыка, какая-то ритмичная, «Комбинация» или что-то похожее.

Дмитрий остался в фойе. Нашел подоконник, сел, закурил. Здесь курить запрещалось, но кто смотрел? Он стряхивал пепел в пустую пачку из-под «Примы».

На столике рядом валялись старые журналы. Он машинально взял верхний – «Огонек» за прошлый год, потрепанный, с порванной обложкой. Пролистал: политика, экономика. Отложил. Взял «Работницу» – там рецепты, выкройки, письма читательниц.

Музыка из зала стихала, потом начиналась снова. Дмитрий смотрел в одну точку, курил, и мысли текли сами собой:

«Лена водила ее сюда, когда Нина маленькая была. Я тогда редко мог, дежурства, операции… Лена говорила: "Ты хоть на выступление приди, она же ждет". Приходил. Сидел в заднем ряду, смотрел, как Нина путается в па, а Лена хлопала громче всех. Потом шли в парк, ели мороженое…»

Он затянулся, выпустил дым в потолок. Старушка в углу покосилась неодобрительно, но смолчала.

«Теперь Лены нет. А Нина есть. И я сделаю так, чтобы она была самым счастливым ребенком».

После танцев пошли пешком вдоль набережной. Мартовский воздух уже пах весной: сырой, холодный, но в нем чувствовалось что-то новое, живое. На реке лед почти растаял, только у берегов держались серые островки.

У выхода из метро стояла тележка с мороженым. Пожилая женщина в ватнике и белом фартуке поверх, в варежках с отрезанными пальцами. Ассортимент скудный: пломбир в вафельных стаканчиках да эскимо на палочке.

Нина потянула отца за рукав:

– Пап, купи пломбир!

Дмитрий достал мелочь, взял два стаканчика. Один отдал Нине, второй держал в руке, не ел.

Нина лизнула мороженое, зажмурилась:

– А помнишь, мама всегда просила с шоколадной крошкой, а ее вечно не было?

Дмитрий молчал. Смотрел на воду. Нина замерла рядом, потом взяла его за руку:

– Пап, не грусти. Я поправлюсь, и мы еще будем гулять. Мы же теперь вдвоем, да? Мы справимся.

Он обнял ее, прижал к себе. Нина уткнулась носом ему в плечо. Мысль: «Она у меня сильная. В мать».

Вечером дома пахло изумительно. Мать накрыла на стол: суп с лапшой, пирожки с капустой, компот из сухофруктов. Нина уплетала за обе щеки, нахваливала бабушкину стряпню. Румянец на щеках стал ярче, глаза блестели.

Сергей Петрович сидел с газетой, изредка поглядывал на сына и молчал.

За столом тишина – только звон ложек и мамин голос:

– А у нас погода теплеет, говорят, к концу недели совсем весна будет. Ниночка, ты кушай, кушай, вон какая худенькая… Дим, а у тебя на работе как?

– Нормально, мам.

Отец отложил газету, посмотрел в упор:

– Нормально? Это когда бандиты домой приходят, нормально?

Дмитрий ответил спокойно, но твердо:

– Пап, мы это уже обсуждали. Лекарство есть, Нина идет на поправку. Остальное неважно.

– Неважно? – отец повысил голос, – А если менты нагрянут? А если конкуренты его выследят и к нам под дверь гранату кинут? Ты об этом подумал?

– Подумал. И с Крестом поговорю. Но лекарство я у него взял, и назад дороги нет.

Отец открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но мать перебила:

– Сережа, ну хватит. Дим, ты лучше пирожков еще возьми. Ниночка, компоту налить?

Сергей Петрович махнул рукой, уткнулся в газету. Дмитрий поймал его взгляд: тяжелый, но в нем уже не злость, а усталость и, кажется, понимание.

После ужина Дмитрий помогал матери с посудой. Она тихо, чтобы не слышал отец:

– Ты с отцом не ругайся. Он переживает просто. Боится за тебя, за Нину… Мы же старые уже, нам терять вас нельзя.

– Я знаю, мам. Все будет хорошо.

Она погладила его по руке, вздохнула.

Вторник, 26 марта, вечер.

Дмитрий только собрался ложиться, когда зазвонил телефон. Он уже знал кто это.

– Док, выручай. Череп наш по морде получил на стрелке. Рана над бровью, зашить надо. Подъедешь?

Дмитрий ответил сухо, без лишних эмоций:

– Адрес?

– Качалка на Таганке. Знаешь?

– Буду через час.

Полуподвал в старом доме. Дверь железная, обитая черным дерматином, с глазком. Внутри царство железа: штанги, гантели, ржавые тренажеры советского производства, на стенах старые плакаты Шварценеггера, более свежие плакаты Гаспари, Майка Квина. Пахло потом, металлом и резиной.

Череп сидел на скамье, держал какую-то тряпку у лица. Вид жалкий: под левым глазом наливался фингал, губа разбита, над бровью глубокая рваная рана: кровь текла по лицу, капала на майку.

Вокруг стояли пацаны: четверо или пятеро, здоровые, в спортивных костюмах. На некоторых угадывались три полоски «Адидаса», кто-то в старой олимпийке с гербом СССР. Стояли полукругом, смотрели с любопытством.

Крест сидел в углу на табуретке, спокойный, наблюдал.

Дмитрий прошел к Черепу, поставил сумку на скамью. Достал стерильную пеленку, разложил инструменты: зажимы, иглодержатель, шелк, ампулы с новокаином. Кетгут кончился еще в прошлый раз.

Череп поморщился:

– Больно будет, док?

Дмитрий, не поднимая глаз:

– Терпи, герой. Сам напросился.

Обработал рану перекисью: зашипело, запенилось. Череп шипел сквозь зубы, но терпел. Дмитрий набрал новокаин, обколол края раны. Подождал минуту, ткнул пальцем:

– Чуешь?

– Не, не чую.

– Нормально значит, поехали.

Накладывал швы быстро, ловко, как учил отец. Четыре стежка ровно, аккуратно. Пацаны переглядывались, уважительно кивали.

Кто-то из них сказал вполголоса:

– Нормально работает, уважаем.

Череп после процедуры выдохнул, потрогал повязку:

– Спасибо, док. Как новенький теперь, может по пивку? Наши варят сами. Не боись, не отрава.

– На работе я не пью, – улыбнулся Дима. Череп уважительно кивнул.

Дмитрий собрал инструменты, пошел мыть руки. Крест подошел, встал рядом.

– Спасибо, док. Череп парень толковый, жалко было бы, если б рожу испортил. Хотя девкам это еще больше нравится.

Дмитрий не обернулся, сказал жестко:

– Крест, разговор есть.

Крест напрягся, но голос остался ровным:

– Слушаю.

Дмитрий вытер руки, повернулся, посмотрел прямо в глаза:

– Ты зачем домой пришел? Мы же договаривались: родня не в курсе, не светиться. А ты на порог, при родителях, при дочери.

Крест помолчал, потом ответил тихо:

– Док, я понял, перегнул внатуре. Баба у меня там живет, в соседнем подъезде. Ну и решил заодно, раз рядом… Поглядеть хотел какому человеку жизнь пацанов доверяю.

– Смотри, Крест. Я тебя уважаю, ты слово держишь, лекарство достал – спасибо. Но я не мальчик на побегушках. И не шестерка твоя. Я врач. Ко мне или по делу, или никак. А семью мою не трогать. Понял?

Крест смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул:

– Понял, док. Уважаю. Ты мужик правильный. Все, закрыли тему.

– Закрыли.

Крест протянул руку. Дмитрий пожал.

Напряжение спало. Кто-то из пацанов протянул Дмитрию бутылку:

– Док, да ладно, по чуть-чуть? За знакомство?

Дмитрий сел на скамью, взял бутылку. Пиво было теплое, мутноватое, пахло дрожжами, но пить можно.

Череп, уже расслабившись, потягивал свое и вдруг разговорился:

– А я в детстве в музыкалку ходил, на гитаре играл. Группу хотел создать. Арию, черный кофе заслушивался. У меня даже тетрадка была с аккордами. А потом… ну, девяностые начались, сам знаешь. Сначала в дворовую команду попал, потом к Кресту. Теперь вот… – он потрогал швы, – Док, а ты в бога веришь?

– Верю иногда.

– А я нет. Какой бог, если вокруг такое?..

Дмитрий слушал, смотрел на них. Мысль:

«И этот парень мог бы быть музыкантом. А стал бандитом. А кто-то из них убийцей. Может такой же, даже Лену…» – обрывал себя, – «Нет, не думать. Это другая жизнь. Моя жизнь сейчас – спасать. А они… они просто люди. Время такое».

Вслух ничего не сказал.

Дмитрий шел к метро. Вечер, холодно, фонари горели тускло, желтым светом. В голове прокручивался разговор с Крестом, Череп с его гитарой, лицо Нины с мандарином.

«Раньше я думал: бандиты это звери. А они простые пацаны с района. У кого-то мечта была, у кого-то семья. Просто жизнь так сложилась. Я же не стреляю, не граблю. Я швы накладываю. Это моя работа. Клятва Гиппократа не говорит, кому помогать: только честным или всем. Значит, все правильно делаю».

Он сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал рисунок Нины.

«Ради нее, ради нас. Все остальное неважно».

Среда, 27 марта.

Дмитрий на смене с Семенычем. Диспетчер дала адрес: Марьино, частный сектор, последние не снесенные дома. Повод: «кровотечение, женщина без сознания».

Ехали долго. «Рафик» прыгал по ямам, дороги разбиты после зимы. Марьино встретило запахом сырости, дымом из труб, бродячими собаками. Частные дома: старые, покосившиеся, с заколоченными окнами, некоторые дощатые, другие кирпичные, но тоже неухоженные.

Нужный дом совсем развалюха. Забор покосился, калитка держалась на одной петле. У входа металась растрепанная женщина в застиранном халате, поверх ватник:

– Сюда, сюда! Томка там… вся в крови… Скорей, ради бога!

Вбежали. В комнате продавленная кровать, на ней девушка лет восемнадцати. Белая как мел, губы синие. Кровь на полу – натекла уже приличная лужа, впитывалась в половицы.

Дмитрий рванул к ней:

– Семеныч, носилки и физраствор! Быстро!

Семеныч уже щупал пульс на сонной:

– Нитевидный, частота 120. Давление 70 на 50, и падает.

Дмитрий содрал одеяло: маточное кровотечение, обильное. Потеря крови литра два, не меньше.

– Вены ищи.

Попытался найти периферическую вену на руках – все спались, нет. На ногах то же самое.

Семеныч выругался:

– Пусто, Димон. Надо центральную.

– Знаю. Бедренную буду ставить. Страхуй.

Дмитрий быстро обработал паховую область йодом из аптечки. Нащупал пульс бедренной артерии. Рядом с ней – вена. Тонкой иглой, почти вслепую под угол в сорок пять, попал. Пошла темная кровь, значит, в вене.

– Есть. Держи катетер.

Установил катетер, подключил систему. Физраствор полился.

– Давай, давай, родимая… – бормотал Семеныч.

Через несколько минут давление немного поднялось. Девушка пришла в себя, смотрела пустым взглядом.

– Ты как? Слышишь меня? – спросил Дмитрий.

Она шевельнула губами, но слов не разобрать.

В дверях возникла старуха: в платке, злая, с безумными глазами. Вцепилась в косяк, загородила проход:

– Че творите, ироды?! Не дам больную! Умрет – хоронить некому! Сами справимся!

Она полезла к носилкам, пыталась выхватить девушку. Семеныч рявкнул так, что стены задрожали:

– А ну пошла вон, старая! Живо! Убьешь девчонку!

Старуха прижалась к стене, закрестилась часто-часто, забормотала:

– Господи, спаси и сохрани… Господи, прости нас грешных…

Пока грузили девушку на носилки, ее подруга девочка лет шестнадцати, испуганная, в таком же застиранном халате – собирала пакет с одеждой. Дмитрий заглянул в комнату, заметил в углу таз с ржавыми железками: крючки, расширители, щипцы – все самодельное, нестерильное.

Он сказал тихо, Семенычу:

– Криминальный аборт. Видал?

– Видал. Не впервой уже. Поехали быстрей, пока не поздно.

Везут с мигалкой. Дмитрий держал систему, следил за давлением. Девушка была в сознании, но смотрела в одну точку, не моргала почти.

По рации вызвали реанимационную бригаду – встречали у ворот 20-й больницы на Ленинском проспекте. Передали пациентку реаниматологам.

Дмитрий сказал врачу приемного:

– Кровопотеря минимум два литра, давление подняли до 90, но это временно. Криминальный аборт, инструменты ржавые. Перитонит будет, если уже нет.

Врач кивнул, девушку увезли.

Дмитрий смотрел вслед. В голове стучало: «Не успеют. Слишком много крови, слишком поздно. Или успеют? Гадать бесполезно».

Четверг, 28 марта.

После обеда на подстанцию пришел опер. Молодой, лет тридцать, с усталыми глазами и румянцем во всю щеку – капитан Греков. В мятом пиджаке, с папкой. Держался спокойно, без понтов.

– Воронцов Дмитрий Сергеевич? Капитан Греков, уголовный розыск. Можем поговорить?

Дмитрий вышел во двор, сели на лавочку у входа. Греков достал сигареты, предложил. Дмитрий взял.

– Вы вчера выезжали в Марьино, на криминальный аборт. Девушка Тома Сорокина. Расскажите подробно, что видели.

Дмитрий рассказал все: как приехали, состояние девушки, старуху-целительницу, таз с инструментами. Греков слушал внимательно, записывал в блокнот.

– Девушка умерла вчера в больнице. Перитонит, сепсис. Теперь это не просто криминальный аборт, а убийство. Старуху эту мы нашли: бабка Кузьминична, местная «целительница». Уже была судима за подпольные аборты в восьмидесятых. Будем привлекать.

Дмитрий молчал.

Греков закрыл папку, но не ушел. Смотрел на Дмитрия внимательно, изучающе.

– Слушайте, Воронцов. Я навел справки. Вы хирург из Склифа, отец профессор Воронцов, я его знаю понаслышке. Досье у вас чистое, репутация хорошая. А вас видели с измайловскими. Крестовский, качалка на Таганке… Зачем оно вам? Деньги? Так вы бы в частную клинику устроились, легально. Или в платную больницу. А это криминал, Воронцов. Рано или поздно прижмут. Или свои же, или мы, или конкуренты. Вас тогда никто не спасет.

Дмитрий смотрел ему прямо в глаза, спокойно, без страха:

– Я делаю свою работу, товарищ капитан. Лечу людей. Всех, кто просит. Клятву Гиппократа не обманешь.

Греков усмехнулся:

– Клятва, говорите? А если на разборке конкурента измайловских с пулей в животе увидишь, а тебе скажут: «Не лечи – убьем», вы тоже будете лечить? Или откажетесь?

– Буду лечить. Потому что я врач, а не палач. А угрозы… – Дмитрий пожал плечами, – Я уже привык.

Греков смотрел долго, потом покачал головой:

– Ладно. Я вас понял. Только имейте в виду: я за вами следить буду. Не из злобы, а по долгу службы. Если что предупрежу. А пока будьте осторожны. И… – он помолчал, – Если что-то узнаете про эту старуху или про других подпольных «целителей» звоните. Это не стукачество, это чтобы другие девчонки не умирали.

Протянул клочок бумаги с номером. Дмитрий взял.

– До свидания, капитан.

Греков кивнул и ушел. Дмитрий смотрел ему вслед. Мысль: «Вроде нормальный мент, не запугивал даже. Тоже работу свою делает, как и я».

Дмитрий возвращался домой поздно. В квартире темно, все спали. Только на кухне горел ночник, оставленный матерью.

Он прошел в комнату Нины. Осторожно, чтобы не разбудить, поправил сбившееся одеяло. Посмотрел на спящую дочь.

Мысль: «Сегодня умерла девчонка. Совсем молодая ведь была. А Нина будет жить. Я сделаю для этого все. Все, что умею. И плевать, что обо мне подумают. Работа есть работа».

Вышел на балкон. Закурил, оперся на перила. Москва горела огнями. На реке черная вода отражала фонари, где-то вдалеке гудел поезд. Холодный ветер трепал волосы, но Дмитрий не замечал.

Он сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал рисунок Нины. Бумага чуть потерлась по краям, но рисунок был цел.

Он постоял еще немного, потом вернулся в комнату. Лег, долго ворочался, но внутри было странное спокойствие.

Мысль перед сном: «Завтра позвоню Кресту. Скажу, что швы надо снять через неделю. И пусть больше Череп по разборкам не лазает, а то в следующий раз не зашью. А Греков… пусть следит. Мне скрывать нечего. Я просто делаю свою работу».

Глава 10. Джинсы и список

Петровско-Разумовский рынок в пятницу днем полон людей. Крест шел между рядами, за ним Кубик и Череп. Кубик молчал, поглядывал по сторонам выискивая опасность. Череп, наоборот, вертел головой, разглядывал товар.

Рынок теперь было не узнать. Две недели назад тут стреляли, лежали трупы, а сейчас обычная торговля. Измайловские поставили всех на место. Местные лоточники кланялись, завидев Креста, улыбались, здоровались.

Крест кивал, но не останавливался. Прошел мясные ряды, потом рыбные, свернул к ларькам с импортной техникой.

– Здорово, Степаныч, – Крест остановился у прилавка, заваленного магнитофонами, телевизорами, видеодвойками.

Продавец мужик лет сорока, с хитрыми глазами и золотым зубом выскочил из-за прилавка, засуетился:

– Андрей Федорович! Какими судьбами? Для вас все лучшее! Вот «Айва» двухкассетник, новая партия, вчера пришла. «Сони» есть, «Панасоник». Вот, поглядите.

Крест взял в руки серебристый магнитофон, покрутил, оценивая вес.

– Беру, – он сунул его Черепу, – И джинсы нужны на девочку, двенадцать лет где-то. Чтоб фирменные!

Продавец нырнул под прилавок, зашуршал пакетами:

– «Ливайс» есть, «Wrangler». Самые лучшие. Но дорогие, конечно…

– Ты цену мне не гони, – Крест сказал это спокойно, но продавец понял сразу, – Забыл кто тут главный?

– Что вы, что вы, Андрей Федорович! – продавец замахал руками, – Для вас по себестоимости. Вот, смотрите, какой размер?

Череп подал голос:

– Крест, может, еще чего? Доктору бы… ну, от нас.

– Ладно, давай пройдемся, – Крест кивнул в сторону продуктовых рядов.

У мясного прилавка остановились. Свежатина лежала горой – в магазинах такого не было. Крест ткнул пальцем:

– Мяса заверни. Говядины, килограмма три. И колбасы той, краковской, что вчера привезли.

Продавец, молодой парень в окровавленном фартуке, закивал, принялся нарезать.

Череп снова встрял:

– Крест, а сыр? И конфет бы каких… Импортных. Я доктору скажу, от нас угощение. А то все по делу да по делу.

– Давай и сыр, и конфеты, – Крест усмехнулся, – Коробку «Ассорти» возьми. И шоколадки эти… «Сникерс», «Марс» пару коробок, пацаны тоже любят. Чай индийский, со слоном, пару пачек. Специи: перец, лаврушка – у доктора мать готовит, пригодится. Крупы: гречку, рис по мешку. Макароны импортные, в пачках красивых.

Через полчаса они грузили пакеты в багажник черной Audi 80. Череп сел за руль, Кубик сзади. Крест устроился на переднем сиденье, достал сигарету.

– К доктору поедем? – спросил Череп, заводя мотор.

– Поехали. Только тормозни у таксофона, – Крест прикурил, выпустил дым в приоткрытое окно, – Домой к нему не вариант заваливаться, родители и ребенок. Позвоню, скажу выйти перетереть на пару минут.

Череп кивнул, врубил передачу. Audi рванула с места.

Телефон зазвонил, когда Дмитрий читал Нине вслух. Он снял трубку.

– Док, привет. Я тут недалеко, с гостинцами. Выйдешь во двор на пару минут?

Голос Креста звучал ровно, без обычной бравады.

Дмитрий помолчал, глянул на Нину. Та сидела на диване.

– Добро. Спускаюсь.

Он положил трубку.

– Пап, ты куда? – Нина подняла голову.

– На минуту, во двор. Скор вернусь милая.

Он натянул куртку, вышел.

Черная Audi уже стояла у подъезда. Череп остался в машине, Кубик курил, опершись на капот. Крест стоял с пакетами у скамейки.

Дмитрий подошел. Крест протянул ему тяжелые сумки:

– Тут Нине: джинсы «Ливайс», магнитофон «Айва», кассеты новые, – он кивнул на пакеты, – И продукты: мясо, колбаса, сыр, конфеты, шоколад, чай, специи, крупы матери передай. С рынка, там все свежее, – пауза. – Это души. Бери давай.

Дмитрий взял пакеты, посмотрел на Креста. Сказать «спасибо» было мало, но и отказываться глупо.

– Спасибо.

Из-за спины раздалось покашливание. Дмитрий обернулся: отец стоял в трех шагах, в пальто накинутом на плечи, с газетой в руке. Курил.

Сергей Петрович подошел ближе, глянул на пакеты, потом на Креста. Лицо напряженное, но держится ровно.

– Добрый вечер.

Крест повернулся, спокойно, без жаргона:

– Добрый вечер, Сергей Петрович. Прошу прощения, что беспокою. Передал кое-что Дмитрию и уже ухожу.

Отец посмотрел на него долгим взглядом.

– Слышал я о вас. Люди говорят вы сейчас рынок тот… Петровско-Разумовский контролируете. Кровью, говорят, его брали.

Крест ответил ровно, без вызова:

– Было дело. Время такое, Сергей Петрович. Сами знаете, что в городе творится. Если не мы так другие бы пришли. А другие хуже.

Сергей Петрович неожиданно спросил:

– В шахматы играете?

Крест замер на секунду, потом в глазах мелькнуло что-то вроде уважения:

– Играл когда-то давно. В детдоме учили. Говорили, комбинационное мышление развивает.

– Развивает, – кивнул отец, – Только в жизни, молодой человек, не всегда пешки крайними бывают. Иногда и ферзи под удар попадают.

Крест смотрел на него долгим взглядом: