90-е: доктор Воронцов

Лужники огромный комплекс, огни, вывески. У центрального входа стояла знакомая «ауди».

Из машины вышел здоровый детина в кожаной куртке, короткая стрижка, на лице довольная улыбка.

Увидел Дмитрия, замахал рукой:

– Здарово, док! Садись.

Дмитрий сел на заднее сиденье. За рулем сидел еще один молодой, стриженый, молча кивнул.

– Меня череп звать, а тебя?

– Ди… Док, зови просто док.

– Ахаха, понял, не очкуй ты.

Поехали недалеко, к одному из корпусов. Сауна была на цокольном этаже – неприметная дверь, вывеска «Спорт-клуб», но внутри все было серьезно.

Раздевалка с дубовыми панелями, мягкий свет, на вешалках дорогие куртки. Дальше парная, бассейн и комната отдыха: большой стол, телевизор «Sony» на тумбе, музыкальный центр AIWA, на стене календарь с голой бабой.

Накурено, шумно. На столе бутерброды с икрой (красной и черной), нарезка колбасы и сыра, фрукты: яблоки, виноград, бананы. Пиво, водка, коньяк, лимонад для непьющих.

За столом сидели несколько человек.

Крест во главе стола, в махровом халате, бледный еще, но держался уверенно, почти не берег живот. Увидел Дмитрия поднялся, пошел навстречу, улыбнулся:

– Док! Заходи, раздевайся.

Дмитрий разделся, остался в футболке и штанах. Крест подвел его к столу:

– Знакомьтесь, пацаны. Это доктор Воронцов. Тот самый, что меня на рынке заштопал, прямо в машине. Хирург из Склифа, между прочим. Теперь он наш.

Кубик – молодой, спортивный, накачанный, с короткой стрижкой. Сидел в углу, пил минералку, смотрел в упор, не отводил взгляд. Кивнул молча.

Клёпа – постарше, лет сорока пяти, с хитрыми глазами, в очках. Улыбнулся, протянул руку, говорил вкрадчиво, с легким московским аканьем:

– Уважаю. Врачи люди нужные. Я сам по молодости в цехе работал, без медицины никак. Руки, понимаешь, золотые были, а порежешься и все, привет.

Рука твердая, но глаза холодные, оценивающие.

Лысый (он же Бритва) – бритый наголо, со шрамом через бровь. Сидел набычившись, смотрел исподлобья. Вместо приветствия буркнул:

– А не зассыт, если что?

Крест осадил сразу, жестко:

– Я сказал наш. Вопросы есть?

Лысый отвел взгляд, взял бутылку пива, молча отхлебнул.

Череп подошел, хлопнул Дмитрия по плечу:

– Док, ты пиво-то пьешь? А то у нас тут… – кивнул на стол.

– На работе, – Дмитрий качнул головой, – Не пью.

– Молодец, – одобрил Крест, – Садись, док, чай попей. У нас чай хороший, или лимонаду выпей.

Дмитрий сел в углу, за столом, но чуть поодаль. Рядом суетился молодой парень, лет двадцати – шестерка, без клички, просто «пацан». Разливал чай, пододвигал бутерброды, убирал пустые бутылки.

Чай и правда был крепкий, ароматный. Вкуснее чем индийский со слоном, хотя и тот был хорошим.

Клепа рассказывал байку про то, как в восьмидесятых цеховиков крышевали:

– …А он мне говорит: «Ты, Клепа, не рыпайся, мы тебя в порошок сотрем». А я ему: «Ты меня не пугай, я пуганый». Ну и разошлись миром. Тогда, в восьмидесятых, еще порядок был. А сейчас беспредел сплошной.

Лысый мрачно молчал, пил пиво. Кубик наблюдал, слушал, но в разговоры не лез. Крест поглядывал на дверь, ждал кого-то.

Через полчаса пришли конкуренты. Трое, солидные, в кожаных куртках, один в пальто, с перстнем на пальце. Сели за стол, напротив Креста.

Напряжение повисло в воздухе, хоть ножом режь. Дмитрий сидел тихо, пил чай, старался быть незаметным.

Разговор шел «по понятиям»: кто за какой рынок отвечает, какие проценты, где границы. Крест говорил спокойно, без крика, четко. Конкуренты тоже держались ровно, без наездов.

Минут через сорок рукопожатие. Конкуренты поднялись, ушли.

Лысый после их ухода сплюнул:

– Фуфло толкали, гнилой базары.

Крест осадил его, жестко:

– Фильтруй базар. Все порешали спокойно.

Лысый заткнулся, уставился в телевизор.

Когда все разошлись: кто в парную, кто к бассейну – Крест отвел Дмитрия в сторону, в раздевалку. Достал из шкафчика конверт, протянул:

– Держи, док. Тут сто баксов. Спасибо, что приехал.

– Я ничего не делал же, просто сидел.

– Неважно. Ты был, а это уже дело, – Крест сунул конверт ему в руку, – Пацаны тебя запомнили. Теперь знают: если что есть к кому обратиться. Врач, который не брезгует и молчать умеет. Ты не думай, что я каждому доверяю. Я жизнь прожил, меня не обманешь. Ты другой. Ты не за бабки, ты за дело. Я таких уважаю

Дмитрий взял конверт, спрятал.

– Лекарство твое заказал, – сказал Крест тихо, – Циклокло… Тьфу, ну ты понял. Через неделю будет. Триста баксов, как договаривались. Как привезу позвоню тебе.

У Дмитрия внутри что-то дрогнуло. Облегчение? Надежда? Тревога? Все вместе.

– Спасибо, – сказал он коротко.

– Только ты это… – Крест посмотрел серьезно, в глаза, – С пацанами аккуратней. Лысый дурак, но безобидный, если не трогать. Клепа хитрый, за ним глаз да глаз. Кубик молчит, но если скажет лучше слушать. Понял?

– Понял.

– Ну, бывай, док. Череп тебя подбросит до метро.

Череп уже стоял в дверях, готовый ехать.

Четверг, утро

По дороге на подстанцию Дмитрий зашел в тот же кооперативный ларек у метро «Октябрьская». Утренний час, народу немного.

Продавщица та же женщина в белом халате поверх пальто узнала его:

– О, вы опять? Снова за продуктами?

– И за продуктами тоже, – Дмитрий оглядел прилавок, – Чай хороший есть? Импортный.

– Есть, – она полезла на верхнюю полку, – Индийский, со слоном. Настоящий, не пакетики, – поставила на прилавок яркую картонную коробку, – Сто пятьдесят рублей.

– Беру. И конфеты есть? «Ассорти» или импортные?

– Шоколадные есть, «Ротфронт»? – она показала коробку, красивую, с золотым тиснением, – Двести двадцать.

– Беру. И еще такую же пачку чая.

Продавщица сложила покупки в пакет, пробила:

– С вас пятьсот двадцать.

Дмитрий отсчитал, подал. Половина официальной зарплаты врача ушла на чай и конфеты. Но тетя Зина заслужила.

Подстанция

В диспетчерской было тихо, только тетя Зина и рация, которая что-то шипела в углу. Тетя Зина читала газету, пила чай из граненого стакана.

Дмитрий подошел, положил пакет:

– Теть Зин, это вам. За пирожки и просто так.

Она заглянула в пакет и всплеснула руками:

– Ой, Димка! Чай! Конфеты! Да ты что, с ума сошел? Это ж денег стоит!

– Ничего, заработал.

Тетя Зина посмотрела на него внимательно, долго. Потом вздохнула:

– Ну спасибо, сынок, – голос у нее дрогнул чуть-чуть, – Ты это… осторожней там, правда. Я за тебя, Димка. Всех на уши поставлю.

– Все нормально, теть Зин, – Дмитрий улыбнулся, – Чай будем пить?

– А то! – она уже открыла коробку конфет, понюхала чай, зажмурилась от удовольствия. – Сейчас всех угощу! Семеныч! Коль! Идите чай пить, Димка угощает!

Семеныч и дядя Коля появились через минуту – будто рядом стояли, ждали. Уселись на табуретки, тетя Зина разливала чай, двигала конфеты.

– Хороший чай, – одобрил Семеныч, отхлебнув.

– А конфеты, – дядя Коля с хрустом разгрыз шоколадку, зажмурился. – М-м… С детства таких не ел. Спасибо, Димон.

– Давайте, налетайте, – Дмитрий поднялся, – Мне пора, смена начинается.

– Иди, Димк, иди, – тетя Зина махнула рукой, – А мы тут попируем.

– Давай Дим, увидимся, у меня с тобой смена еще стоит, – чавкал Семеныч.

Вечер дома, 19:00

Дмитрий зашел в квартиру, разделся, повесил куртку.

Навстречу выбежала Нина:

– Папа! Ты пришел! – обняла, прижалась, – Смотри, я новый рисунок нарисовала!

Она потащила его в комнату, показала – на листе была набережная, дом, три фигурки: высокая, маленькая и еще одна, чуть поодаль.

– Это мы, – объяснила Нина, – Ты, я и мама. Помнишь, как мы гуляли?

Дмитрий сглотнул комок, обнял дочь:

– Помню, малыш. Красиво. Ты как себя чувствуешь?

– Хорошо, уже не так устаю, но немного болит еще в суставах.

Ирина Андреевна выглянула из кухни, вытирая руки о фартук:

– Дима, иди ужинать. Нина, мой руки.

Сели за стол: суп, пирожки, чай. Сергей Петрович читал газету, изредка поглядывая на сына поверх очков. Нина рисовала тут же, за столом, новыми красками.

Дмитрий ел, смотрел на них. В кармане куртки, в прихожей, лежал конверт со ста долларами. А в голове мысль: «Скоро будет циклофосфан».

В окно было видно, как на набережной зажигаются фонари. Москва готовилась к ночи.

Нина подняла голову от рисунка:

– Пап, а ты завтра на работу?

– Завтра да, малыш. А сегодня я с вами.

Она улыбнулась и снова уткнулась в рисунок.

Глава 8. Свой среди чужих

Суббота, восемь утра. За окном серое небо, на подоконнике воробьи дерутся за крошку. Дмитрий сидел за столом, крутил в пальцах пустую чашку. На душе кошки скребли – после вчерашнего звонка Креста не выходил из головы. «Приеду утром, дело есть». Какое дело? Почему не по телефону?

Мать хлопотала у плиты, шкворчало масло на сковороде. Запах оладий витал по кухне, смешивался с утренним чаем.

Отец сидел напротив, в халате и тапочках. Читал «Вечернюю Москву», изредка хмыкал, качал головой. На третьей полосе очередная заметка о разборках, трупы, милиция разводит руками.

– Что такой хмурый? – спросил Сергей Петрович, не поднимая глаз, – Ночью не спал?

– Нормально, пап. Работа, – Дмитрий отхлебнул остывший чай.

– Работа у него, – буркнул отец, – Знаю я твою работу. Вон, в газете пишут: на Петровско-Разумовском опять стрельба. Хорошо хоть наших не зацепило.

Мать обернулась от плиты, вытерла руки о фартук:

– Дима, ты оладушки-то будешь? С пылу с жару.

– Давай, мам.

Она поставила перед ним тарелку, горку румяных оладий, отдельно розетку с вареньем (смородина, прошлогодняя, из своих запасов). Дмитрий взял вилку, но есть не хотелось. Мысли крутились вокруг одного: «Крест. Зачем он едет?»

Звонок в дверь.

Мать вздрогнула, переглянулась с мужем. Отец отложил газету.

– Кого это в субботу с утра? – сказала она и пошла открывать.

Дмитрий напрягся, сжал вилку. «Только не это…»

Из прихожей донесся напряженный голос матери:

– Вы к кому?

Дмитрий вышел в коридор и увидел Креста. Тот стоял на пороге, придерживая дверь. Одет был скромно: джинсы, темно-синий свитер, простая куртка-кожанка.. В руках плотный полиэтиленовый пакет, перемотанный скотчем.

Крест слегка поклонился матери:

– Здравствуйте. Мне Дмитрия Сергеевича. Я по делу, с работы.

Мать отступила на шаг, пропуская, но в глазах застыл испуг. Она сжала край фартука, будто хотела закрыться.

Дмитрий шагнул вперед. Внутри все сжалось: «Вот козел… просил же только звонить как коллега, не светиться…» Но виду не подал.

– Заходи, раз пришел, – сказал он ровно, – Раздевайся.

Крест снял куртку, повесил на вешалку. Осмотрелся: старый паркет, высокий дубовый шкаф, зеркало в пол. На тумбочке телефонный аппарат и кружевная салфетка.

Из кухни выглянул Сергей Петрович. Очки на лбу, взгляд настороженный, оценивающий. Халат запахнут наспех.

– Проходи на кухню, – Дмитрий кивнул в сторону коридора.

Крест сел за стол, но от чая отказался:

– Спасибо, не надо, я на минуту.

Достал из пакета картонную коробку с яркой этикеткой, всю испещренную латинскими буквами. Положил перед Дмитрием.

– Вот то, что заказывал. Держи. Там все, как надо.

Дмитрий взял коробку, повертел в руках. Циклофосфан. Импортный, «Бакстер». Инструкция на английском, мелким шрифтом. Настоящее лекарство, о котором говорила Насонова.

Краем глаза заметил, что Крест не упомянул про деньги. И это хорошо, при родителях не хватало только пересчитывать купюры. Но сам факт визита… потом разберутся.

Из-за спины подошел Сергей Петрович. Надел очки, взял упаковку, долго изучал этикетку, хмыкнул:

– Бакстер, качественный, – поднял глаза на Креста, – Где достали?

Крест ответил спокойно, без рисовки:

– Каналы есть, профессор. Я вам смогу еще привезти как нужно будет.

В кухне повисла тишина. Мать стояла в дверях, прижав руки к груди. Слышно было, как тикают настенные часы.

Дмитрий сглотнул:

– Спасибо. Тяжело досталось?

– Нелегко, – усмехнулся тот, – Но для тебя без вопросов. Ладно, пойду, не буду мешать. Если что звони.

Поднялся, кивнул родителям:

– Всего доброго. Извините, что без приглашения.

Мать проводила его до двери. Щелкнул замок.

Дмитрий стоял посреди кухни с коробкой в руках. Мысль билась: «Ну, Крест, ну удружил… Ладно, потом позвоню, объясню, что так нельзя». Но внутри шевельнулось теплое: лекарство есть. Теперь Нина будет жить.

Сергей Петрович грохнул ладонью по столу, подскочила чашка, расплескался чай.

– Ты понимаешь, с кем связался?! – заорал он, багровея, – Это же бандит! У него небось руки в крови, а ты его в дом пускаешь! А если милиция нагрянет? А если его конкуренты выследят? Нам же тогда крышка!

Дмитрий устало посмотрел на отца:

– Пап, он привез лекарство, без которого Нина умрет. Какая разница, кто он?

– Как это какая разница?! – Сергей Петрович схватился за голову, – Мы всю жизнь честно прожили, ни к чему такому не прикасались… А теперь этот… у нас на кухне сидит!

Мать тихо вставила:

– Сережа, он вежливый… на «вы» меня называл…

– Вежливый! – отец резко обернулся к ней, – Идиотка! Они все вежливые, пока им нужно! А потом ствол к виску, и «извините, до свидания»!

Он плюхнулся на табуретку, потер виски. Дышал тяжело, но понемногу отходил.

– Ладно… что теперь. Лекарство есть. Надо решать, что с ним делать.

Сергей Петрович взял себя в руки. Голос стал спокойнее, профессиональным.

– Циклофосфан дома не колят, – сказал он жестко, – Это тебе не анальгин, Димка. Лейкоциты упадут и все, любая инфекция насмерть. Нужен стационар, капельницы, контроль анализов.

Дмитрий кивнул:

– Знаю. Но Насонова молчит. Мест нет, очередь. А у Нины…

– Знаю. Поэтому так: я звоню Насоновой сейчас. Скажу, что препарат есть, что готовы лечь хоть завтра. У нас с ней, – он махнул рукой, – старые связи. Может, и примет вне очереди.

– А если нет?

– Если нет будем думать. Есть еще частные клиники, но там цены… – Сергей Петрович кривился, – Только ты, Димка, с этим товарищем… спасибо, конечно, но это сделка. Не дружба. Понял?

Дмитрий молча кивнул.

Мать робко спросила:

– А может, Насонова и согласится? Она же тебя уважает, Сережа.

– Поживем увидим, – отец тяжело поднялся, пошел к телефону.

Сергей Петрович набрал номер, долго ждал.

– Валентина Александровна? Здравствуйте, это Воронцов. Беспокою по личному вопросу… Да, по поводу внучки. Препарат у нас есть, можем привезти. Скажите, есть ли хоть какая-то возможность ускорить… Очень ждем. Да, я понимаю. Спасибо и на этом. До свидания.

Положил трубку, вернулся на кухню.

– Ну? – Дмитрий впился взглядом.

– Обещала подумать, но ничего конкретного. Очередь, говорит, большая. Но взяла трубку, не отмахнулась. Значит, шанс есть.

Мать перекрестилась:

– Слава Богу…

– Значит, ждем? – спросил Дмитрий.

– Ждем, но не сидим, – отец посмотрел на часы, – Если через неделю тишина, то начнем сами искать платную клинику. А пока… – он перевел взгляд на сына, – Ты на смену не опоздаешь?

Дмитрий взглянул на часы и чертыхнулся:

– Твою ж… Да, опаздываю.

Схватил куртку, мать сунула ему в руки сверток с едой.

Уже в дверях его окликнул отец:

– Димка!

Он обернулся.

– Ты там… осторожней. И с этим своим… коллегой, – Сергей Петрович помолчал, – Но спасибо ему скажи за лекарство.

Дмитрий кивнул и вышел.

В голове стучало: «Позвоню ему вечером. Объясню, что так нельзя. Но сначала работа».

Дмитрий зашел во двор 1-й Градской.

Семеныч стоял у «рафика», опираясь на капот. Рядом дядя Коля смолил «Приму», щурился на яркое солнце. Из окошка диспетчерской высунулась тетя Зина, махнула рукой.

– О, Димон явился! – крикнула она, – Проспал, что ли?

– Не проспал, – Дмитрий подошел, достал сигарету, – Дела были.

Дядя Коля покосился на него:

– Что, с утра не в духе? Или опять дочка?

– Нормально все, – Дмитрий глубоко затянулся.

Семеныч прищурился, посмотрел внимательно:

– Ты это… если что, мы рядом. Понял?

Дмитрий кивнул. Тетя Зина кричала в окошко:

– Первая, на вызов! Адрес: Юго-Западная, улица… Вызов по скорой, девушка без сознания.

– Поехали, – Семеныч хлопнул по крылу «рафика».

Дядя Коля стряхнул пепел, полез за руль.

Панельная девятиэтажка, спальный район. Возле подъезда качели, лавочка, на ней старушки с сумками.

Поднялись пешком на седьмой этаж. Дверь нужной квартиры приоткрыта, слышны всхлипывания, женский голос бормочет что-то невнятное.

Дмитрий толкнул дверь:

– Скорая! Есть кто?

Вошли. Квартира обычная: коридор, вешалка с куртками, в комнате бардак. На столе оплывшие свечи, на полу зубной пастой нарисована пентаграмма, рядом валяется перевернутая икона: бумажная, дешевая, из киоска. На стене плакат группы «Кино» с Цоем и вырезанный из журнала портрет Кашпировского, приколотый кнопками.

В комнате трое подростков. Парень лет семнадцати в черной майке «Ария» мечется от стены к стене. Две девушки в черных балахонах: похоже, сшитых из простыней. Одна лежит на диване, бледная, неестественно спокойная. Вторая сидит в углу на полу, трясется, бормочет: «Я видела… он пришел… красные глаза…»

– Что у вас? – Дмитрий шагнул к лежащей.

Парень заикаясь выпалил:

– Мы… мы вызывали демона… для богатства… ну как у новых русских… А она… – кивнул на диван, – упала и не дышит…

Семеныч уже щупал пульс на шее девушки. Поднял глаза на Дмитрия, коротко:

– Готова. Пульса нет.

– Давно? – спросил Дмитрий у парня.

– Минут десять… может, пятнадцать…

Семеныч сплюнул в сторону:

– Поздно. Сердце не запустить.

Дмитрий подошел к девушке в углу. Та в истерике, трясется мелкой дрожью, глаза безумные. От нее пахнет перегаром.

– Что пили? – спросил он.

– Мы… настойку… боярышник… – прошептала она, – В киоске купили…

Семеныч оглядел комнату, заметил на полу пустую бутылочку с зеленой этикеткой «Настойка боярышника». Поднял, понюхал.

– Этим тоже не брезговали? – кивнул парню.

Тот молчал, только губы тряслись.

Дмитрий выдохнул. Достал рацию, вызвал милицию и труповозку.

– Что ж вы творите, дебилы? – Семеныч зло посмотрел на парня, – Иконы портите, демонов вызываете… Кашпировского насмотрелись?

– У нас книга была… ксерокопия… – парень всхлипнул, – Там все написано… про демонов… и про богатство…

– Врача надо было вызывать, а не демонов, – Дмитрий покачал головой.

Он осмотрел умершую: никаких следов насилия, только бледность, губы синие. Слабое сердце плюс алкоголь плюс истерика – летальный коктейль.

Приехали менты: двое, усталые. Записали показания, забрали подростков в отделение. Труп девушки увезли.

«Рафик» катил по пустынным улицам. В салоне тишина, только мотор гудит. Дядя Коля вел аккуратно, объезжая ямы. Семеныч курил в приоткрытое окно, выпуская дым наружу.

Дядя Коля не выдержал:

– А я в такси когда работал, один раз вез пассажира…

– Коль, не надо, – устало сказал Семеныч.

Но дядя Коля уже не мог остановиться:

– …он с вокзала, с двумя чемоданами. Всю дорогу молчал. А как вышел, я смотрю чемодан один открыт, а там… – пауза, – кирпичи. Просто кирпичи. Вот и здесь так же вроде люди, а внутри пустота.

Семеныч хмыкнул:

– Философ, блин. Ты лучше за дорогой следи.

– Я и слежу, – обиделся дядя Коля, – А все равно грустно. Девчонка-то совсем молодая.

Дмитрий молчал, смотрел в окно. Перед глазами стояло лицо той девушки в черном балахоне. Из-за чего? Из-за глупости. А ведь могла бы жить.

Вернулись на подстанцию. Уселись в комнате отдыха. На стене висит старый календарь «Медицина СССР» (открыт на марте 1989 года).

Дмитрий, Семеныч и дядя Коля сидели за столом. Тетя Зина принесла чай: граненые стаканы в подстаканниках, заварка крепкая, черная. Достала остатки конфет.

Разговорились о водке.

– Слышали, – сказал дядя Коля, – водку теперь только по талонам. А талонов этих фиг достанешь.

– Да уж, – Семеныч отхлебнул чай, – В очередях за талонами по два часа стоят. А кому надо спекулянты втридорога толкают.

– А народ травится, – кивнул Дмитрий, – Вон, боярышником этим…

Семеныч задумался, потом рассказал:

– В Афгане от страха не умирали – там от пуль умирали. А вот один случай был… Прапорщик у нас был, Кузьмич. Решил зуб себе вырвать сам. Взял значит плоскогубцы, полчаса орал на весь госпиталь. А потом оказалось, что зуб здоровый, просто пыль попала в десну. Мы его потом полгода дразнили. Вот тебе и Афган.

Дмитрий впервые за день улыбнулся:

– Здоровый зуб вырвал? Это надо уметь.

– Он вообще чудик был, – Семеныч покачал головой, – Но мужик правильный. Жив до сих пор, наверное.

Дядя Коля открыл рот, чтобы вставить свою историю, но тетя Зина его перебила:

– Коля, помолчи, дай людям поесть. Вон, опять рация…

Из динамика донеслось: «Первая, на связь!»

– Ну вот, отдохнули, – Семеныч поднялся, – Погнали, мужики.

Под вечер, когда смена уже заканчивалась, Дмитрия и Семеныча вызвал главврач подстанции.

Кабинет Иванова находился на втором этаже, узкий, заваленный бумагами. На стене календарь с видом Кремля за прошлый год, на доске объявлений приколот вырезанный из газеты портрет Ельцина.

Иванов мужчина лет пятидесяти, с брюшком, в мятом пиджаке – сидел за столом, листал какие-то бумаги. При их появлении поднял голову, сухо кивнул:

– Садитесь, разговор есть.

Дмитрий с Семенычем сели на стулья у стены.

Иванов отложил бумаги, сложил руки на столе:

– Дошла до меня информация, что вы, Воронцов, оперировали в машине скорой. Ножевое ранение, полостная операция. Это так?

Дмитрий ответил спокойно:

– Да. Пациент истекал кровью, не довезли бы. Я хирург, Семеныч ассистировал. Спасли человека ж.

Иванов постучал пальцем по столу:

– По инструкции вы не имеете права проводить операции вне операционной. Это грубое нарушение. Я должен оформить дисциплинарное взыскание и лишить вас премии за этот месяц.

Семеныч вмешался, спокойно, но с металлом в голосе:

– Я военврач, товарищ главврач. В Афгане таких операций за день по десять делал. Живы до сих пор.

– Там была война! – повысил голос Иванов, – А здесь мирная жизнь! Есть протокол, есть правила!

– А здесь, – Семеныч кивнул в сторону двери, – та же война, только без формы. Вы бы видели того парня: кишки наружу, кровь фонтаном. Если б мы не зашили, он бы за десять минут кровью изошел.

Иванов побагровел, но сдержался. Перевел взгляд на Дмитрия:

– Я вас предупреждаю. Еще одно такое нарушение и я поставлю вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. Премии лишу уже точно. Воронцов, вы меня слышите?

Дмитрий устало посмотрел на него:

– Слышу. Только вы подумайте: если бы мы не сделали то, что сделали, сейчас бы разбирали труп. И кто бы отвечал? Мы, что не доставили живого? Или вы, что не обеспечили нормальные условия работы?

В кабинете повисла тишина. Иванов покраснел еще сильнее, но промолчал. Потом махнул рукой:

– Идите. Но имейте в виду, я за вами слежу!

Выходя, Семеныч хлопнул Дмитрия по плечу:

– Не боись, Димон. Премия дело наживное. Главное, что человека спасли. А он, – кивнул на дверь кабинета, – бумажки подписывать не перестанет.

Дмитрий ехал в метро. Вагон забитый. За окном мелькали станции, люди входили и выходили, кто-то читал газету, кто-то дремал.

Он думал о сегодняшнем дне. Крест, лекарство, скандал с отцом. Мертвая девушка в черном балахоне. Иванов с его угрозами.

Тронул внутренний карман куртки, там, как всегда, лежал рисунок Нины. «У нее все будет хорошо. Насонова поможет».

Поезд вынырнул на мост, за окном блеснула Москва-река. Лед на реке вздулся, потемнел, кое-где виднелись полыньи. Вода в них отражала огни набережной. Слышно было, как где-то далеко грохочет – лед тронулся.

Вышел на «Таганской». Поднялся по эскалатору, смешался с толпой. На улице вечер, морозно, фонари уже горели. Двинулся по набережной к дому.

Из комнаты Нины доносилась музыка: «Комбинация» пела про «Russian girls». Голос магнитофона чуть хрипел – кассета заезженная.

Мать вышла навстречу:

– Устал, сынок? Садись ужинать.

Из комнаты вылетела Нина:

– Папа! Я скучала!

Обняла его, прижалась. Потом схватила за руку, потащила в комнату:

– Смотри, я рисунок закончила!

На листе – набережная, дом, три фигурки. Высокая (папа), маленькая (она) и еще одна, чуть поодаль – мама.

– Красиво, малыш, – Дмитрий обнял дочь, – Ты как?