90-е: доктор Воронцов

– Здесь пятьсот баксов, но тебе рублями надо, я понимаю, – он пододвинул один конверт, – Вот триста зеленых, если пригодятся. А здесь двадцатка деревянных. По курсу выходит примерно то же. Меняй сам, если хочешь, или у меня бери. У меня все есть.

Дмитрий смотрел на конверты. Двадцать тысяч рублей. Зарплата врача на скорой чуть больше тысячи в месяц, если повезет. Тут же настоящее богатство.

– Это за что?

– Это подъемные, – Крест говорил спокойно, как о деле, – Чтоб знал: я слово держу. Дальше будем работать по договоренности.

– По какой?

– Ты будешь лечить моих пацанов, меня, если что. По вызову. Деньги за каждую операцию отдельно. Ну и… – он запнулся на секунду, – если захочешь, можешь на постоянку ко мне. Не в смысле в бригаду, а… ну, консультантом. Буду платить тысячу баксов в месяц просто за то, что ты есть. А за вызовы сверху. Рублями, конечно.

Тысяча долларов. Официальный курс сейчас около ста тридцати рублей, если менять на черном рынке. Это в десятки раз больше годовой зарплаты.

Дмитрий молчал. Смотрел на конверты.

– Крест, я уже говорил условия, – голос прозвучал тверже, чем он сам ожидал, – Я врач. В ваши дела не лезу. Кто, зачем, почему спрашивать не буду. И ты мне не рассказывай лучше лишнего. Но оружие в руки не возьму. И если менты начнут…

– Менты не начнут, – Крест перебил спокойно, – Я договорюсь. Если что ты просто врач скорой. Ничего не знаешь.

– Это я и сам скажу.

Дмитрий потянулся, взял конверт с рублями. Тяжелый, плотный. Сунул во внутренний карман куртки. Конверт с долларами отодвинул:

– Это убери, пусть у тебя лежат пока. Я еще лекарство не знаю где купить.

Крест кивнул, убрал доллары в ящик. Протянул новую, запечатанную пачку «Camel»:

– Возьми, док, самец хорошие сигареты. За знакомство, у меня еще есть.

Дмитрий взял, сунул в карман брюк. Пачка новая, хрустящая.

– По рукам? – Крест протянул руку.

Дмитрий пожал.

– По рукам. Но звони как коллега, говори с моей подстанции. Родня не должна знать.

– Договорились. А что за лекарство, кому?

– Дочке моей… Она заболела серьезно, скоро должны в больницу положить на лечение, через связи договорились. А потом только покупать зарубежные лекарства.

– Название помнишь?

– Да

– На, запиши здесь, – Крест порылся на столе, дал кусок бумаги и ручку, – Узнаю где достать можно.

Дима записал название: Циклофосфан.

– Мне сказали на черном рынке около трех сотен долларов стоит, но я не знаю как и искать.

– Я найду, не очкуй, доктор. Как раз твои три сотни и в дело пойдут. Как будет у меня дам знать.

Дмитрий поднялся:

– Спасибо… Я пойду. Если что звони. Швы покажешь через неделю, если все нормально будет сниму.

– Проводить?

– Не надо, сам.

Вышел в коридор, обулся. Крест стоял в дверях, держась за косяк.

– Док, – окликнул.

Дмитрий обернулся.

– Ты это… – Крест помялся, – Спасибо, что не побрезговал на рынке том.

Дмитрий кивнул, вышел.

В лифте достал конверт, пересчитал. Двадцать тысяч. Двадцать тысяч рублей. Аккуратные пачки, новенькие купюры. Засунул обратно в карман рядом с рисунком дочери.

До метро шел пешком, не спеша. В голове пустота, не думалось. Просто шел и смотрел по сторонам: машины, люди, ларьки у дороги.

У выхода из метро, перед переходом, заметил кооперативный ларек. Не магазин, а именно ларек-«крепость»: двойные стальные решетки, маленькое окошко с толстым стеклом, в окошке продавщица в белом халате поверх пальто.

Дмитрий остановился. Вспомнил список матери.

Зашел.

Внутри тесно, ассортимент скудный: отечественные крупы в целлофановых пакетах, масло в пачках, консервы: килька в томате, сайра, тушенка. И немного импорта подороже.

В углу, на отдельной полке, лежал набор для рисования. Импортный, в картонном чемодане с ручкой. На крышке яркая картинка: пейзаж, краски, кисточки. Дмитрий вспомнил, как Нина показывала рисунок, как просила новые карандаши.

– Сколько? – спросил у продавщицы.

– Триста пятьдесят. Импортный, финский, – женщина глянула равнодушно, – Последний остался, берите.

Триста пятьдесят рублей. Почти половина официальной зарплаты за неделю. Но Нина… Нина обрадуется.

– Беру.

Продавщица оживилась, достала набор, протянула в окошко.

Дмитрий взял. Потом по списку:

– Масло есть? Крупы? Молоко? Творог?

– Масло сто пятьдесят пачка. Крупы гречка сорок, рис сорок пять. Молоко только в пакетах, пятьдесят литр. Творог шестьдесят. Яйца двадцать за десяток. Хлеб пять булка, свежий, сегодня привезли .

– Давайте, – Дмитрий достал рубли, – Масло пачку. Крупы по кило. Молока два литра. Творог полкило. Яйца десяток. Хлеб буханку.

Продавщица складывала в сумку, считала на калькуляторе. Вышло около тысячи рублей. Дмитрий отсчитал, подал. Вспомнил, как пару дней назад мать переживала из-за цен.

Вышел с тяжелыми сумками.

Метро. Вагон полупустой. Дмитрий сидел, смотрел в темное окно, за которым мелькали станции. «Октябрьская»… «Павелецкая»… «Таганская». Думал о том, что сейчас приедет домой, отдаст продукты, Нина обрадуется набору, мать всплеснет руками. И никто не узнает, откуда деньги.

На набережной вечерело. Солнце садилось за Кремль, в окнах дома зажигался свет. Дмитрий шел не спеша, ноги гудели, но на душе было… странно. Не спокойно, но и не тревожно. Будто сделал шаг, который давно надо было сделать, и теперь просто идешь дальше.

Мысли о Кресте, о конверте, о том, что теперь он «ночной доктор».

В прихожей пахло домашним.

Нина выбежала первой:

– Папа! Ты вернулся!

– Вернулся, малыш, – поставил сумки, разогнулся, – Держи, это тебе.

Она открыла набор, завизжала так, что из кухни выбежала бабушка:

– Ой, мамочки! Бабуля, смотри! Тут все есть! Краски, кисточки, карандаши! Я такой в ларьке видела, но он дорогой был… – обернулась к отцу, глаза сияют: – Спасибо, папочка!

– Не за что, рисуй.

Ирина Андреевна подошла к сумкам, заглянула, всплеснула руками:

– Дим! Откуда столько? Где взял?

– В кооперативном ларьке, – Дмитрий говорил спокойно, глядя прямо в глаза матери, – Премию дали на работе. Финансирование увеличили, сказали за напряженный труд.

Мать смотрела подозрительно, но молчала. Доставала продукты, ахала:

– Масло! Молоко! Творог! Яйца! Ой, Дим… А цены-то, цены! Это ж сколько ты потратил?

– Нормально, мам, – он обнял ее, поцеловал в макушку.

Сергей Петрович вышел из кабинета, увидел сумки, кивнул молча. Стоял в дверях, смотрел на сына долгим взглядом. Ни слова не сказал, но Дмитрий чувствовал этот взгляд спиной.

Прошел в свою комнату. Сел на кровать. Достал из кармана пачку «Camel» – новую, запечатанную, вертел в руках.

Достал конверт. Пересчитал еще раз. Отложил пятнадцать в конверт, сунул поглубже, под старые документы. Остальное на ближайшие расходы.

Пошел в ванну, после зашел на кухню.

Все уже за столом. Нина рисовала новыми красками: разложила все, смешивала цвета на палитре. Мать накрывала ужин: тарелки с супом, хлеб, пирожки. Отец сидел с газетой, но не читал, поглядывал на сына.

Дмитрий сел. Взял пирожок.

– Вкусно, мам.

– Ешь, сынок, – она погладила его по руке.

В окно было видно, как на набережной зажигаются фонари. Москва готовилась к ночи.

– Пап, – Нина подняла голову от рисунка, – А ты завтра на работу?

– Завтра да. А сегодня я с вами.

Нина улыбнулась и вернулась к рисованию.

Глава 7. Свои

6:45, 10 марта 1992 года, Ваганьковское кладбище

Холодно. Мартовское небо серое, ветер гоняет по дорожкам прошлогодние листья. Снег почти растаял, остался только черными островками у оград.

Они стояли вчетвером у простой металлической ограды. Памятник из серого металла, фотография под пластиком: молодая женщина, тридцать пять лет, улыбается.

Ирина Андреевна в черном платке вытирала глаза, промокала платком уголки губ. Сергей Петрович в строгом пальто, без шапки, седые волосы треплет ветер. Дмитрий стоял чуть поодаль, смотрел на фотографию, молчал.

Нина ежилась, куталась в школьное пальто. Смотрела на могилу, на пожухлые прошлогодние цветы, на венки, что почернели за зиму.

Дмитрий и Сергей Петрович молча принялись убирать. Вырывали мелкую траву, что пробилась сквозь остатки снега, поправили венки. Ирина Андреевна достала из сумки новые цветы: красные гвоздики, купленные у метро. Поставила в жестяную банку из-под сгущенки, приспособленную под вазу.

Нина подошла ближе, посмотрела на фотографию матери, потом на отца. Спросила тихо, почти шепотом:

– Пап, а зачем мы сюда ходим? Здесь же… плакать хочется. Мама все равно нас не видит.

Дмитрий не нашелся что ответить. Посмотрел на отца.

Сергей Петрович присел на корточки рядом с внучкой, взял ее за руку. Сказал просто, без назидания:

– Ниночка, это для нас нужно. Память она как фотография. Если ее в альбом убрать и никогда не доставать, она выцветет, забудется. А если смотреть, то помнишь. И маму помнишь, и себя с ней. Мы сюда ходим, чтобы помнить. Чтобы она знала, мы ее не забыли.

Нина помолчала, потом спросила:

– А ей там… хорошо?

– Мы надеемся, Ниночка, – Сергей Петрович вздохнул, погладил ее по голове, – Мы надеемся.

Дмитрий подошел, положил руку на плечо дочери. Посмотрел на фотографию жены.

Внутри было больно. Но эту боль он уже научился прятать глубоко, чтобы работать, чтобы жить, чтобы растить Нину.

Ирина Андреевна тихо сказала:

– Пойдемте, ветер холодный. Нина замерзнет.

Она перекрестилась, шепнула что-то беззвучно. Сергей Петрович взял жену под руку. Дмитрий с Ниной пошли следом.

У выхода с кладбища он на мгновение обернулся. Посмотрел туда, где осталась могила, где ветер трепал красные гвоздики в жестяной банке.

Мысленно сказал:

«Прости, Лен. Я не смог тебя уберечь. Но Нину смогу. Обещаю»

7:45

Дмитрий зашел во двор 1-й Градской. У крыльца курили Генка Морозов с ночной смены и Мишка-водитель. Морозное утро, изо рта пар валит.

Гена кивнул:

– Здарово, Воронцов. Как дела?

– Привет, до потихоньку, холодно, – Дмитрий прошел мимо, толкнул тяжелую дверь.

В диспетчерской было тепло и накурено. Тетя Зина сидела как всегда с сигаретой в руке. Она что-то записывала в журнал, не отрываясь от рации, из которой шипело и потрескивало.

Увидела Дмитрия и сразу отложила ручку, заулыбалась:

– О, явился! А я уж думала, ты про меня забыл. Проходи, герой.

Дмитрий подошел к окошку:

– Здрасьте, теть Зин.

– Здрасьте-здрасьте, – она полезла куда-то под стол, достала узелок из газет, – На, держи. Мать просила передать. Пирожки с капустой, вчера напекла. Передает спасибо молодому и симпатичному доктору.

Дмитрий взял узелок, еще теплый:

– Да я ж говорил не надо ничего.

– Надо-надо, – Тетя Зина поправила очки, сдвинула их на нос, – Ты ей, понимаешь, жизнь продлил. Она теперь только про тебя и рассказывает. «Зиночка, такой доктор хороший, молодой, а умный. Все объяснил, даже денег не взял».

Она затянулась, выпустила дым в форточку:

– Ты это, Димк, если че надо говори. Я хоть и старая, а связи имеются. Вон, в роддоме двадцать лет работала, всех знаю. И в больницах, и в аптеках. Если лекарство какое дефицитное надо могу поспрашивать.

– Спасибо, теть Зин.

– Да не за что, – она вдруг стала серьезной, посмотрела внимательно, поверх очков: – Ты там… это… осторожней. Я все вижу, но молчу. Ты для дела стараешься, для дочки. Это правильно.

Дмитрий кивнул, отошел от окошка.

Во дворе уже собрались свои. Семеныч, как всегда, на своем мотоцикле только приехал. Дядя Коля возился с «рафиком», открыл капот, что-то ковырялся, матерился сквозь зубы.

– Здарово, мужики.

Семеныч кивнул, дядя Коля вылез из-под капота, вытер руки ветошью:

– О, Димон! А мы тут с утра маемся. Бензин кончился, талоны не отоварили, пришлось у частников брать, втридорога.

– А машина как? Не встанем опять посреди дороги? – Дмитрий кивнул на капот.

– Карбюратор барахлит. Старая уже, скоро развалится, – Дядя Коля хлопнул по крылу, – Но ничего, довезет. Не в первой.

Семеныч закурил новую папиросу:

– Ну что, напарник, готов к трудовым будням?

– Готов.

– Тогда пошли чай пить, пока тихо.

– Пошли, там теть Зина вон пирожками угощает.

9:15

– Первая, на вызов. Улица Шаболовка, дом двадцать пять, квартира сорок один. Мужчина, шестьдесят восемь лет, предположительно инсульт. Соседи вызвали.

Дядя Коля допил чай, крякнул, поднялся:

– Поехали.

«Рафик» завелся не сразу: чихнул, пару раз кашлянул, но мотор затарахтел, и машина выехала со двора.

Ехали молча. Дмитрий смотрел в окно на утреннюю Москву: троллейбусы, очереди у ларьков, бабки с авоськами, мужики в трениках у пивных ларьков. Обычное утро.

Шаболовка, старый район. Лифт не работал, табличка «Не работает» висела криво, вся исчерканная.

Поднялись на четвертый этаж. Дверь открыла соседка: полная женщина в халате, всплеснула руками:

– Ой, скорая! Проходите, проходите! А я звоню, звоню, а он не открывает, ну я и зашла, у меня запасной ключ есть, мы же соседи…

В комнате было тесно, но чисто. Старые обои, на стене ковер с оленями, в углу телевизор «Рубин». На кровати лежал дед: худой, седой, в майке и семейных трусах. Лежал неестественно, голова повернута набок, правая рука безвольно свесилась.

Дмитрий подошел, присел на корточки:

– Дедушка, слышите меня?

Дед мычал что-то невнятное, левый глаз смотрел осмысленно, правый остекленел. Угол рта опущен, изо рта тянулась нитка слюны.

Семеныч уже накладывал манжету:

– Давление двести двадцать на сто десять.

– Инсульт, – Дмитрий выпрямился, – Надо везти, быстро.

Соседка засуетилась:

– Ой, а документы? Паспорт? Я не знаю, где у него…

– Потом разберутся, – Дмитрий кивнул Семенычу: – Берем.

Вдвоем переложили деда на носилки. Тот мычал, пытался что-то сказать, но выходило нечленораздельно. Соседка крестилась вслед:

– Спаси Христос, доктора…

Приемный покой ГКБ № 20 на Ленинском проспекте

«Рафик» подъехал к приемному покою. Обычная больничная суета: носилки, люди в халатах, очередь из «скорых» у входа. Дмитрий с Семенычем занесли деда внутрь.

В приемном покое было шумно и накурено. На скамейках сидели больные: кто с перевязанной рукой, кто с замотанной головой, кто просто сидел, тупо глядя в стену. Медсестры сновали туда-сюда.

Дежурный врач: усталый мужик лет пятидесяти, в мятом халате, с мешками под глазами вышел из ординаторской, глянул на носилки:

– Что привезли?

– Инсульт, предположительно, – сказал Дмитрий, – Тяжелый. Давление двести десять, правая сторона не работает, речь отсутствует.

Врач поморщился, почесал небритый подбородок:

– Мест нет. Реанимация забита, в неврологии коридоры только. Везите в шестьдесят восьмую, там есть места.

Дмитрий посмотрел на деда, тот уже почти отключился, дыхание стало хриплым:

– Он не доедет, ему хуже станет. Может, кровоизлияние. Вы обязаны принять.

Врач раздраженно дернул плечом:

– Я тебе что, места из воздуха возьму? У меня тут коридоры забиты, все больные лежат. Вези, сказал.

Семеныч шагнул вперед, заговорил жестко, рублено как в Афгане, наверное, с начальством разговаривал:

– Слышь, начальник. Ты это брось. Мы его сюда привезли, у тебя подпись в путевом листе будет. Если он по дороге умрет кто отвечать будет? Ты или мы?

Врач вспыхнул:

– Ты мне не указывай, понял? Я тут главный!

– А мы не указываем, – Дмитрий говорил спокойно, но твердо, – Мы по закону работаем. Вы обязаны оказать помощь. Если не примете пишите отказ.

Врач зло посмотрел на них, потом на деда, который уже почти не дышал. Махнул рукой медсестре:

– Зови заведующего.

Медсестра убежала. Через пару минут появился заведующий: пожилой, в очках, с усталым, но спокойным лицом.

Выслушал, глянул на деда, на Дмитрия:

– Вы откуда?

– Первая подстанция, – ответил Дмитрий, – Инсульт. Мест нет, говорят.

Заведующий вздохнул, кивнул врачу:

– Оформляй. В коридор поставим, – повернулся к Дмитрию: – Подпишу путевой лист. Но если что вы предупреждены, условия не наши.

– Понимаем, – Дмитрий кивнул, – Спасибо.

Санитары забрали деда, укатили куда-то вглубь коридора. Врач, все еще злой, черкнул подпись в путевом листе, бросил:

– На, получай. И чтоб я вас больше…

Семеныч забрал лист, на прощание бросил, не оборачиваясь:

– Добрый ты, начальник. Смотри, не лопни от доброты.

Выходя, Дмитрий услышал, как врач что-то крикнул вслед, но разбирать не стал.

В машине

Семеныч закурил, открыл окно, выпустил дым наружу:

– Вот так и живем. Мест нет, лекарств нет, денег нет. А люди мрут.

Дмитрий молчал, смотрел в окно. Думал о Нине, о ее анализах, о том, что скоро, может быть, и ей понадобится место в такой же палате, в таком же коридоре.

– Ладно, – Семеныч выдохнул дым, затушил папиросу, – поехали дальше. День только начался.

11:40

Новый вызов: Чертаново, панельная девятиэтажка. Ребенок, пять лет, приступ астмы.

Подъезд обычный: лифт воняет мочой, стены расписаны, на площадках курят подростки. Четвертый этаж, дверь обита дерматином, обшарпанная табличка с фамилией.

Открыла молодая женщина, лет двадцати пяти, растрепанная, в халате, глаза красные:

– Доктор! Скорее! Он задыхается!

Дмитрий и Семеныч прошли в комнату. Мальчик лет пяти сидел на кровати, сжавшись в комок, сипел, дышал часто и поверхностно. Глаза испуганные, на лице испарина.

– Давно? – спросил Дмитрий, опускаясь рядом, слушая легкие.

– С утра! – мать металась по комнате, – У него астма, а баллончик кончился! В аптеке нет, сказали завоз через неделю! Доктор, что делать?

Хрипы в легких, свист, выдох затруднен. Нужен эуфиллин или какой-то бронхолитик.

Дмитрий обернулся к Семенычу:

– Есть?

Семеныч покачал головой:

– Нет. Вчера последний на вызове кончился. Новый еще не получили.

Мать всплеснула руками:

– Что же делать? Он умрет?

– Тише, – Дмитрий поднялся, – Аптека близко есть?

– Есть, за углом. Но там дорого… – она замялась, – а у меня деньги только на хлеб и молоко. Муж на работе, зарплату только через неделю обещали…

Дмитрий посмотрел на Семеныча. Тот пожал плечами – твое дело.

– Сидите здесь, – сказал Дмитрий, – Я сейчас.

Вышел, быстро спустился, нашел аптеку, небольшую, с железными решетками на окнах. Внутри очередь: три бабки и мужик в ватнике.

Дмитрий подошел к окошку, перебил очередь:

– Извините, срочно. Ребенок задыхается.

Бабки заворчали, но пропустили. Провизорша женщина в белом халате поверх кофты глянула устало:

– Что надо?

– Эуфиллин есть? Ампулы.

– Есть, – она полезла куда-то вниз, – Сколько?

– Две.

– Сто семьдесят рублей.

Дмитрий достал из кармана деньги. Отсчитал: три по пятьдесят, двадцать мелочью. Вспомнил, как пару дней назад мать переживала из-за цен на масло. Сто семьдесят рублей это полкило масла и пачка гречки. Но мальчик дышать не мог.

Получил две ампулы, сунул в карман, быстро пошел обратно.

В квартире мать все так же металась, мальчик сипел громче. Дмитрий достал шприц, набрал лекарство, сделал укол внутривенно, медленно.

Минута, две. Дыхание стало ровнее, хрипы утихали. Мальчик смотрел уже не так испуганно, расслабился, прикрыл глаза.

Мать смотрела на Дмитрия с благодарностью и страхом одновременно:

– Сколько я должна? Я отдам, честное слово, я…

– Ничего не надо, – Дмитрий убрал шприц.

– Как ничего? – она не верила, полезла в карман халата, достала мятые рубли, несколько мелких купюр, – Вот, возьмите, тут немного…

– Я же сказал ничего не надо, – Дмитрий отодвинул ее руку, – Поправляйтесь.

Семеныч уже стоял в дверях, смотрел, молчал. Когда вышли, на лестнице спросил:

– Ты зачем это сделал? Деньги-то не казенные.

– А если б твой сын так сипел? – Дмитрий остановился, посмотрел на него, – У меня дочь болеет. Я знаю, что это такое.

Семеныч хмыкнул, ничего не сказал, пошел вниз.

14:30, стоянка у парка

Тихий час. Вызовов нет. Дмитрий, Семеныч и дядя Коля сидели на лавочке у парка, недалеко от подстанции. На ветках сидели вороны, дрались из-за корки хлеба.

Пирожки тети Зины лежали на газете. Чай из термоса, граненые стаканы.

Дмитрий достал из кармана пачку «Camel» – новую, запечатанную, протянул мужикам:

– Угощайтесь.

Семеныч взял, повертел в руках, присвистнул:

– О-о! Самец! Статусно.

Закурил, затянулся, прикрыл глаза от удовольствия:

– Да-а, вот это табак. Не то что наша Прима.

Дядя Коля тоже закурил, кивнул, довольно щурясь:

– Хорошие сигареты. Дорогие. Где взял?

– Крест дал, – сказал Дмитрий спокойно, – За знакомство.

Семеныч посмотрел на него, молча, ждал продолжения.

– Я тебе говорил, – Дмитрий закурил сам, выпустил дым, – Он предложил работать на них. Я согласился.

– Помню, не такой старый еще, – Семеныч стряхнул пепел, – Ты рассказывал, когда тебя на «ауди» увезли. Ну и как? Деньги платит?

– Платит, – Дмитрий оглянулся: рядом никого, только вороны. – Больше годовой зарплаты за вчерашний визит дал. И лекарство для Нины обещал достать.

Семеныч выпусил глаза:

– Дела… А он знает про дочку?

– Да я когда про лекарство говорил, сказал что для дочери.

– Рисково, – Семеныч покачал головой, – Теперь у него рычаг. Но если слово держит может и помочь обещал. В Афгане у меня был такой… командир роты. Тоже слово держал, хоть и зверь был.

– Да Димка, – неожиданно сказал дядя Коля, – Оно как жизнь повернулась.

Он затянулся , довольно выпустил дым:

– Димон, я так-то тоже бабки люблю. Нужен будет извозчик говори. Я тебе номер домашний запишу.

Достал из кармана куртки клочок бумаги, огрызок карандаша, написал коряво, протянул:

– Вот. Могу на рабочей скорой, если мигалки нужны. Или на своей, у меня волжанка старенькая, двадцать четвертая. Не ауди, конечно, но по Москве возить можно. Хотя, про мигалки и рабочую это если совсем край, и только если я скажу, что машина сломалась, понял? Не в открытую. И то не обещаю.

Семеныч хмыкнул:

– Ты бы еще таксистом подрабатывать начал.

– А я и так , – дядя Коля пожал плечами, – Нет, нет, да вожу. Только деньги маленькие. А тут дело святое, людей возить. Или… ну, ты понял. Если что подстрахую.

Дмитрий спрятал бумажку в карман:

– Спасибо, дядь Коль.

– Да не за что, – дядя Коля затянулся, посмотрел на пачку «Camel» с уважением: – А сигареты у тебя, Димон, зачетные. С такими друзьями не пропадешь.

Все трое засмеялись. Вороны на ветках шарахнулись, улетели.

Семеныч допил чай, поднялся:

– Ладно, мужики, пошли погреемся. Скоро новый вызов будет, чует мое сердце.

Вызовы были простые, алкаши да бабки с давлением, рутина.

18:45, подстанция

Дмитрий уже собирался домой, переодевался в раздевалке. Смена подходила к концу, ноги гудели, глаза слипались. Зашел в диспетчерскую попрощаться с тетей Зиной.

Она сидела у рации, что-то жевала, читала газету «Вечерняя Москва». В форточку тянуло дымом – курила, как всегда.

– Теть Зин, я пойду.

– Иди, Димк, иди. Завтра увидимся.

В этот момент зазвонил телефон. Тетя Зина сняла трубку:

– Первая, слушаю.

Пауза. Она подняла глаза на Дмитрия:

– Дим, тебя.

Дмитрий взял трубку, прижал к уху:

– Слушаю.

– Док, это Крест. Завтра дела есть? Подъехать надо.

– Куда?

– Сауна в Лужниках, знаешь? Завтра, часов в семь вечера. Стрелка с конкурентами. Ты просто постой рядом. Если все тихо получишь сотню баксов. Если что работу свою сделаешь.

Дмитрий молчал, смотрел на тетю Зину. Та делала вид, что занята рацией, но уши навострила, даже газету отложила.

– Ты уверен что не будет жести? – спросил Дмитрий тихо.

– Не должно. Так, разговор по понятиям. Но врач нужен на всякий случай. И пацаны хотят тебя увидеть. Чтоб знали: свой доктор есть.

– Кто будет?

– Свои. Познакомлю с кем надо. Не очкуй, док.

Дмитрий выдохнул:

– Ладно. В семь, да?

– Ага. У центрального входа в Лужники, тебя мои ребята встретят, одного ты уже видел, узнаешь его.

– Понял.

– Бывай.

Короткие гудки.

Дмитрий положил трубку. Тетя Зина смотрела на него, молчала. Потом вздохнула, покачала головой:

– Димк… Ты это… осторожней там. В Лужниках этих всякое бывает.

– Все нормально, теть Зин, – Дмитрий поправил куртку, – До завтра.

Она кивнула, но взгляд оставался тревожным.

19:00, среда

Дмитрий вышел из метро «Спортивная». Вечер, морозно, фонари уже горели. Люди спешили по своим делам, троллейбусы тарахтели, у ларька торговали сигаретами и жвачкой.