90-е: доктор Воронцов

– Готово. Терпи.

Парни закивали, забормотали «спасибо».

Крест проводил Дмитрия до выхода. На пороге задержал, положил руку на плечо, в карман сунул конверт.

– Спасибо, док. Ты это… про Кольта не забывай. Если что звони.

– Помню, – Дмитрий кивнул, – Пока.

В машине дядя Коля курил, слушал радио – играло что-то заунывное.

– Нормально все? – спросил он.

– Да. Поехали, Котельническая набережная, 1/15, корпус Б.

В это же время, часом раньше, в кабинете на Петровке, 38, сидел капитан Греков. Перед ним на столе лежала раскрытая папка, стоял мутный стакан с чаем.

Вошел молодой лейтенант, бросил листок.

– Иваныч, тут наружка на таганских. Кольцов активизировался, пасут Воронцова – того врача, что труп нашел. Шестерка их у дома торчала с утра, потом еще и у подстанции мелькала. И вечером к нему мужик на «Волге» подъезжал, повез в гаражи в Яузу. Мужика пробили – свой, бывший автоинспектор, сейчас на скорой водителем.

Греков взял листок, пробежал глазами. Хмыкнул.

Листанул досье Кольцова. Кольтов Сергей Викторович, 1952 г.р., таганские, неоднократно задерживался, но каждый раз выходил. В 89-м проходил по делу о перестрелке, но свидетели исчезли, ствол не нашли.

Лейтенант заглянул через плечо:

– А че его Кольтом кличут? Он же Кольцов вроде?

– Прозвище от фамилии, – Греков откинулся на спинку стула. – Но не только. У него в 89-м на стрелке нашли трупы с пулевыми ранениями. Калибр – .45 ACP. Понимаешь, что это? Патрон от американского пистолета «Кольт». У наших ментов таких стволов тогда не было, у военных тоже редкость. Значит, либо трофейный, либо из-за бугра привезли. Пришить ему это не смогли, ствол не нашли, свидетели потерялись. Но кличка прилипла. Доказательств нет, но копаем.

Лейтенант кивнул.

Греков закрыл папку.

– Ладно. Пока просто наблюдаем. Пусть Воронцов походит под колпаком. Может, сам Креста позовет, когда припрет. А может, Кольт его так прижмет, что он к нам прибежит. Тогда и поговорим.

Пятиэтажка в Марьиной Роще.

В квартире пахло лекарствами и подогретой едой. Жена хлопотала на кухне. Из комнаты доносился кашель сына.

– Игорь, – жена вышла в прихожую, вытирая руки о фартук, – Славик опять кашляет. Температуры нет, но кашель сильный. Я ему сироп дала, наш, но он не помогает. Может, сходишь в аптеку, спросишь что-нибудь импортное?

Греков молча разулся, прошел на кухню. Сел за стол. На тарелке лежали остывшие макароны с тушенкой.

– Достанем, – буркнул он, – Завтра позвоню знакомым.

Жена вздохнула, села напротив.

– Ты сам-то ел? – кивнула на тарелку.

– Сейчас и поем.

Он взял вилку, начал жевать без аппетита. Макароны разварились, тушенка плавала жирными пятнами.

Мысли крутились вокруг Воронцова. Доиграется. С бандитами связался, теперь таганские его пасут. Рано или поздно прижмут либо те, либо эти. Тогда и прибежит, будет просить защиты.

А я посмотрю… Или не посмотрю? У него вон и джинсы дочке, и колбаса на столе небось каждый день. Чужими руками жар загребает.

Злость поднялась, но сразу погасла. Злиться надо на себя, на безденежье, на бессилие. А Воронцов… он же не для себя старается, для дочери. Греков вспомнил лицо Дмитрия спокойное, упрямое. Таким же он сам был лет десять назад, когда верил, что справедливость восторжествует.

Он доел, отодвинул тарелку.

– Пойду к Славику.

***

Дмитрий вернулся домой поздно. На часах половина одиннадцатого. В прихожей горел свет, мать сидела на стуле, бледная, сама не своя.

– Мам, ты чего? – Дмитрий скинул куртку, подошел. – Случилось что?

Ирина Андреевна заговорила шепотом, покосившись на дверь в комнату Нины:

– Дим, я сегодня Нину из школы забирала… Подошел мужик. В кожаной куртке, наглый. Говорит: «Вы бабушка Нины Воронцовой? Я из районной управы, сверяем списки льготников. Ваша внучка, говорят, серьезно болеет? У нее инвалидность? Мы хотим путевку предложить, но надо уточнить диагноз и где лечится». Удостоверения не показал, говорил сбивчиво, одежда дорогая, но не по чиновнику – сразу видно, не из управы.

Дмитрий похолодел. Описал Кольта? Мать подтвердила:

– Да, похож как ты говоришь. Я ему нагрубила, сказала, чтоб шел отсюда и больше не подходил. А он ухмыльнулся так… и ушел. Но глаза… страшные глаза, Дим. Я испугалась. За нас всех испугалась.

Дмитрий молчал. Мысли заметались. Кольт вышел на семью.

Картина сложилась окончательно. Кольт ищет подходы через семью. Но зачем ему Дмитрий?

Дмитрий зашел в комнату Нины. Она уже спала, книжка лежала у изголовья.

Он поправил одеяло, поцеловал дочь в лоб. Вышел.

В гостиной мать сидела, сцепив руки.

– Что будем делать, Дим?

– Ничего, мам. Я разберусь.

Он вышел на балкон. Ночь, прохладно, ветер гонит по небу облака. Внизу огни Москвы, темная лента реки, редкие фары машин на мосту.

Дмитрий закурил, оперся на перила.

Кольт перешел к делу. Значит, надо решать, но медлить нельзя. Если что-то случится со мной она останется одна. А этого допустить нельзя.

Он курил, глядя в ночь. В голове проносились лица: Кольт с его ухмылкой, Крест с его «я рядом», Семеныч с его «очередь за нами», тот мужик на диване, умерший у них на руках.

Докурил, затушил окурок о перила, бросил в банку-пепельницу.

Пошел на кухню пить чай и думать, что делать.