90-е: доктор Воронцов

– Вот, помню, сама еще фельдшером работала, пока ногу не заклинило… В общем-с, притащили мы как-то бабульку из области. Чумазая от сельской грязи, с обострением холецистита. Бабулька знать таких слов не знает. У нее "унутрях болит". В толстенной карте целый набор болячек… Рекомендации бабулька привычно игнорирует. Любит сало и выпить. А в больницу ложится только к зиме, когда огород убран и скотина пошла под нож. Она и сейчас недовольна, "несогласная госпитализироваться", потому что утром "курей" кормить и козу доить!

Семеныч хмыкнул:

– А ты ей что?

– А что я? Я говорю: «Бабушка, у вас там, может, инфаркт был?» А она: «Не, не было. Миокарды какие-то были, и все». Я чуть со смеху не лопнула!

Дядя Коля заржал:

– Миокарды! Это ж надо придумать!

Семеныч усмехнулся, наливая себе чай.

– А у меня вчера вызов: мужик орет: «Скорая! Живот болит сильно!» Я спрашиваю: «А куда отдает?» Он: «В очко!».

Дядя Коля как раз зашел, услышал конец, заржал:

– Ну и что?

– Оказалось пива с воблой перебрал. Банальное отравление.

Тетя Зина махнула рукой:

– Это что! Я вот еще вспомнила. Звонит баба, кричит: «Ребенку плохо!» Я спрашиваю: «Сколько лет вашему ребенку?» – «Да маленький еще, 30 лет». Я: «Так это мужчина!» – «Не-е, он еще хлопец…»

Все захохотали. Дмитрий тоже улыбнулся.

– А вот у нас в Склифе случай был, – сказал он неожиданно для себя, – Привозят пацана лет четырех, мать в истерике: «У него из пупка кишка лезет!». Готовим к операции. А он просится в туалет. Санитарка ведет, а он рукой за что-то цепляется и вытаскивает из-под рубашки вишню. Обычную вишню, которую в пупок засунул и забыл. Мать спрашивает: «Почему не сказал?» А он: «Вы не спрашивали».

История понравилась. Семеныч хлопнул ладонью по столу:

– Вот это диагносты! А мы тут с миокардами маемся.

Тетя Зина, отсмеявшись, посерьезнела. Посмотрела на Дмитрия внимательно.

– Ты чего сам не свой сегодня? Случилось что?

Посмеявшись, замолчали. Тетя Зина посмотрела на Дмитрия внимательно:

– Дим, а ты чего такой смурной? Случилось что? Ты не стесняйся, рассказывай.

Дмитрий помолчал, потом сказал:

– В милицию вызывали. По тому делу, с трупом.

– По тому? – переспросил Семеныч, – Где мы нашли в сугробе?

– Да. Греков, капитан из оперов, допрашивал.

– И чего он хотел? – насторожился дядя Коля.

– Хотел понять, не связан ли я с измайловскими. И про жену мою говорил… – Дмитрий запнулся, – Про то, что она на том же рынке погибла, где сейчас Крест заправляет.

Семеныч посерьезнел:

– И что ты ему сказал?

– А что я мог сказать? Правду: что я врач, лечу всех подряд. А про жену… Я и сам теперь не знаю, что думать.

Тетя Зина вздохнула, поправила очки на цепочке.

– Слушай, Дим. Я баба простая, но тебе скажу: не мучайся. Те люди, что Лену убили, – они уже или в земле, или по зонам. А ты сейчас живых спасаешь. И дочку свою спасаешь. Остальное не твое дело. Понял?

Дмитрий кивнул.

– Понял, теть Зин.

– Вот и молодец. А ментов этих… – она махнула рукой, – У них работа такая всех подозревать. Ты свое дело делай.

Дмитрий поднялся, подошел к окну.

– Ладно, спасибо. Пойду проветрюсь.

После смены Дмитрий поехал в гаражный кооператив «Яуза-2». Метро, потом пешком через пустыри. У ворот его уже ждал Кубик – кивнул, отворил калитку.

В боксе было светло, горела лампа дневного света. Череп сидел на стуле, рука на перевязи, вид бодрый. Крест стоял у верстака, курил.

– Здаров, док, – оскалился Череп, – Глянь, как моя рана? Заживает?

Дмитрий подошел, размотал бинт. Осмотрел. Отделяемого по дренажу почти нет, сукровица чистая, края без покраснения.

– Молодец, – сказал он, – Заживает хорошо. Дренаж снимем, а швы… давай через две недели, для надежности. Антибиотики колишь?

– Ага, сам уже приловчился в ногу делать как ты показал. Больно собака конечно, но делаю как сказано.

– Молодец, это важно. Иначе без руки остаться можешь.

– А пить можно? – тут же спросил Череп.

– Нельзя. Еще неделю точно, потом по чуть-чуть.

Череп вздохнул, но согласно кивнул. Дмитрий обработал рану, аккуратно вытащил резиновую трубочку дренажа, наложил свежую повязку.

Крест наблюдал молча. Когда Дмитрий закончил, отозвал его в сторону.

– Док, тут такое… – лицо у Креста было мрачным, – Помнишь Серегу, студента из МАДИ, что тебя возил?

Дмитрий напрягся.

– Помню. Что с ним?

– Убили вчера, – Крест сжал зубы, – Под перестрелку попал. Сидел в машине, ждал, а по ним из автоматов. Даже ствола в руках не держал, пацан совсем.

Дмитрий почувствовал, как внутри все сжалось.

– Сколько лет ему было?

– Девятнадцать. Мать одна, отец в Афгане лег. Я уже отнес ей деньги, на похороны и так, на первое время.

– … Мда уж, не знаю что и сказать, жалко пацана, – тихо сказал Дмитрий. – А мать одна…

Крест отвернулся, закурил.

Дмитрий молчал, переваривая. Серега, тот самый парень, что вез его ночью, рассказывал про институт, про то, как отчислили… Теперь его нет.

Он посмотрел на Креста.

– Андрей, – голос его был глухим, – Ты год назад, в марте 91-го, на Петровско-Разумовском рынке был? Там стреляли тогда.

Крест резко обернулся. Долго смотрел в глаза. Потом сказал тихо, без жаргона:

– Был. Все там были. Разборка была с долгопрудненскими. Я тогда только из армии вернулся, меня пристроили на подхвате в первое время. Ствола в руках не держал, помогал наших выносить. А что?

– Жена моя там погибла. Случайно, под раздачу попала.

Крест замер. Потом опустил голову.

– Я не знал, док. Честно. Тех, кто стрелял, уже нет почти всех, кого завалили, кто сел. Я так и поднялся, что повязали многих. Да а если б знал сказал бы? – он помолчал, – Не знаю Дим. Там свои законы. Но тебе… тебе бы сказал, наверное. Ты меня спас, я тебе по гроб обязан.

Дмитрий кивнул. Горло перехватило.

– Ладно, Андрей. Я пойду.

– Док… – Крест шагнул к нему, – Ты это… не думай плохо. Я правда не знаю.

Дмитрий вышел из бокса, не оборачиваясь.

Ночная Москва встретила ветром и редкими фарами. Дмитрий шел по набережной, не замечая дороги. Мысли крутились, как заевшая пленка.

«Он был там, но не стрелял. А кто стрелял неизвестно. И уже не узнать. И что мне теперь делать с этим знанием?»

Вспомнил Лену. Ее улыбку, когда они гуляли здесь же, по набережной, держась за руки. Как она смеялась, когда Нина была маленькой, бегала впереди, собирала камешки. Как пахли ее волосы.

Глаза защипало. Он остановился у парапета, достал сигарету. Руки дрожали, когда подносил зажигалку. Затянулся глубоко, глядя на темную воду.

Где-то там, за поворотом, Петровско-Разумовский рынок. Люди с лошадиными лицами. Греков в своей квартире. Мертвый Серега. И Лена.

Дмитрий вернулся домой поздно. В квартире тихо, все спали. На кухне как всегда горел ночник и лежал ужин с запиской матери.

Он сел за стол, но есть не мог. Просто смотрел в окно на огни ночной Москвы.

Осторожно зашел в комнату Нины. Девочка не спала – сидела на кровати, поджав ноги, в руках альбом и карандаши.

– Пап? – она подняла глаза, – Ты чего такой?

– Устал, дочка. Работа тяжелая. А ты почему не спишь?

Нина протянула ему рисунок.

– Я тебе нарисовала. Хотела утром показать.

На листе была набережная, Москва-река, Кремль вдалеке. Простой пейзаж, без людей. Дмитрий смотрел, и к горлу подступил ком. Он обнял дочь, прижал к себе.

– Спасибо, дочка. Красиво очень.

Нина уткнулась носом ему в плечо.

– Пап, ты только не пропадай. Ладно? Я за тебя боюсь.

– Не пропаду. Обещаю.

– А как ты себя чувствуешь? А то я вечно в работе, и поговорить с тобой нет времени.

– Хорошо! Уже почти не болит ничего, и не устаю. Пап, а пойдем после субботника в парк погулять?

– Это хорошо, значит лекарство помогают, но не забывал пить таблетки.

– Хорошо-о-о, но они горькие такие, фу, – Нина высунула язык.

– Ахаха, ну ничего, потерпишь. А парк, да давай сходим конечно.

Он поцеловал ее в макушку, вышел.

Балкон. Апрельская ночь, прохладно, ветер гонит по небу рваные облака.

Дмитрий закурил, оперся на перила.

Мысли текли медленно, устало.

Греков прав – я на той стороне. Но другой стороны у меня нет. Там Нина, мать, отец. Там работа, которую я умею делать. И я не могу бросить. Ради нее».

Он постоял еще, потом затушил сигарету о перила, зашел в комнату.

Прошел в спальню, разделся, лег. Долго смотрел в потолок. Вспомнил лицо Грекова, его слова: «Ты сделал выбор. За него отвечать придется».

«Придется так придется», – подумал он.

Заснул под утро.

Глава 14. Субботник

Дмитрий проснулся от того, что за стенкой заиграл магнитофон. «На-На» узнал он сразу, «Фаина». Улыбнулся. Нина в последнее время вставала сама, без будильника, и сразу включала музыку. Хороший признак.

На кухне уже хлопотала мать. Отец, как всегда по субботам, читал газету в гостиной, изредка покашливая.

– Садись, сынок, – Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку с гречневой кашей и стакан чая в подстаканнике. – Нина уже оделась, с утра пораньше вскочила, субботник ведь.

В кухню влетела Нина. На ней были старые джинсы и куртка, которую Дмитрий помнил еще с прошлой осени. Щеки разрумянились, глаза блестели.

– Пап, ты готов? А я таблетки выпила!

– Молодец, дочка, – Дмитрий потрепал ее по голове, – Ответственная. Садись, поешь хоть.

– А бутерброды? Бабушка уже собрала!

Ирина Андреевна протянула им два свертка в газетной бумаге.

– Сытные, – сказала она, обращаясь к Дмитрию. – С колбасой что ты принес на днях, и сырок подрезала вам.

– Спасибо, мам.

Нина схватила свой сверток и потащила отца к выходу.

На улице было свежо, солнечно, но по-апрельски прохладно. Ветер гнал по небу облака. Дмитрий посмотрел на дочь: румянец, дыхание ровное, не задыхается при ходьбе. Преднизолон делал свое дело. Волчанка отступала.

– Хорошо выглядишь, – сказал он.

– Ага, я уже почти здорова! – Нина подпрыгнула, – Там Катя будет, мы с ней познакомились на прошлой неделе, она перевелась к нам. Обещала прийти.

– Новая подружка это хорошо.

– Ну да! У нее джинсы простые, а она мои увидела, сказала: «Классные, Levi’s настоящие? Где достали?» Я сказала, что ты подарил.

– Скромнее надо быть, – заметил Дмитрий.

– А я и так скромно! Просто похвасталась чуть-чуть.

Он усмехнулся.

Территория школы полна людей. Родители и ученики таскали ветки, сгребали прошлогоднюю листву, красили бордюры. Из подсобок выносили старые парты и стулья, грузили в кузов старенького ГАЗ-53 с высокими бортами. Водитель, пожилой мужик в кепке, покрикивал: «Аккуратнее, не ровен час, уроните!»

Дмитрий взялся за тяжелую работу – носил ветки к грузовику. Рядом суетились другие отцы, кто-то курил в сторонке, учительница биологии делала вид, что не замечает. Бабы галдели, обсуждая цены на рынке: «Мясо опять подорожало!», «А масло вообще исчезло, даже по талонам». Знакомая какофония.

Нина нашла Катю. Девочки возились у кучи листвы, таскали ее в мешках. Катя была невысокая, худенькая, в простеньком пальтишке и стоптанных сапожках. Видно, что семья небогатая. Она с восхищением косилась на Нинины джинсы.

– Слушай, а они правда «Levi’s»? Настоящие? – спросила Катя, когда они остались вдвоем.

– Ага. Папа подарил. И магнитофон у меня новый, «AIWA», кассеты есть разные.

– Ой, а можно прийти послушать? – глаза Кати загорелись.

– Конечно! Приходи на неделе после школы. У нас бабушка пирожки печет вкусные.

– А у тебя папа вон какой… сильный, – Катя кивнула в сторону Дмитрия, который ловко закидывал ветки в кузов.

– Он у меня доктор, – с гордостью сказала Нина, – На скорой работает.

– Класс…

Дмитрий заметил, что девочки смотрят на него, и подошел, вытирая пот со лба.

– Привет, – улыбнулся он Кате, – Ты Нинина подружка?

Та смутилась, спряталась за Нину.

– Да, это Катя, – представила Нина, – Мы с ней теперь дружим.

– Приходи в гости, Катя. Музыку послушаешь новую, накормим вкусным.

Девочка кивнула и убежала к куче листвы.

Дмитрий как раз заканчивал грузить очередную партию веток, когда со стороны школьного крыльца послышались наглые голоса. Компания пацанов, человек пять, расселась на скамейке, не работая. Они курили, громко ржали, отпуская шуточки в адрес проходящих девчонок.

В центре компании был Артем Кольцов. Дмитрий узнал его сразу – тот же наглый взгляд, та же развязная манера.

Артем заметил Нину. Поднялся, не спеша подошел к ней.

– О, малая, а у тебя джинсы новые? – он протянул руку, попытался ухватить за пояс, – Дай пощупаю, фирма небось?

Нина отдернулась, попятилась:

– Отстань!

– Чо, борзая? – Артем схватил ее за рукав, – Ты че, не знаешь, кто мой батя? Он тут все точки держит. Я тебя быстро научу уважать нас!

Дмитрий видел это краем глаза. Он бросил ветки и быстрым шагом, почти бегом, оказался рядом.

– Отпусти, – сказал грубо.

Артем на секунду опешил, но быстро справился.

– А ты кто такой? – он нагло уставился на Дмитрия.

– Я сказал, отпусти, – Дмитрий сделал шаг вперед, – И больше к ней не подходи.

Артем отдернул руку, но не отступил. Ухмыльнулся, оглянулся на своих, ища поддержки.

– Щас батя придет, он тебе покажет, понял?

Дмитрий молча смотрел ему в глаза. Пацан первым отвел взгляд, сплюнул и пошел к скамейке, на ходу бросив:

– Погоди, вечером встретимся.

Нина прижалась к отцу. Руки у нее дрожали.

– Пап, он противный… Я боюсь его отца, он страшный такой, бандит наверно.

– Не бойся, – Дмитрий обнял дочь, – Я рядом.

К школе, визжа тормозами, подкатила черная «Волга». Из нее, хлопнув дверцей, вышел он. Кожаная куртка, джинсы, на пальце перстень. Держался вальяжно, уверенно, чуть расставив ноги.

Артем метнулся к нему, затараторил, тыча пальцем в сторону Дмитрия. Мужик усмехнулся, похлопал сына по плечу и неторопливо направился к Воронцову. Остановился в двух шагах.

– О, Воронцов, – узнал он, – Помню тебя еще с родительского собрания. Ты тогда храбрый был, на понт меня брал. А я, знаешь, не люблю, когда на меня наезжают.

Голос у Сергея был с ленцой, московское аканье: «наезжают».

– Я не наезжал, – спокойно ответил Дмитрий, – Я просил, чтобы твой сын мою дочь не трогал.

Кольт достал пачку «Marlboro», не спеша прикурил, выпустил дым в сторону.

– Слышь, Воронцов. Я про тебя все знаю. Где живешь знаю. Котельническая, восьмой этаж. Ты это… поаккуратнее. А то мало ли что.

Внутри у Дмитрия все кипело, но он держал лицо.

– Угрожаешь?

– Да боже упаси, – он развел руками, усмехаясь, – Я просто предупреждаю. Ты, вижу, мужик взрослый, должен понимать. Кольтом меня кличут. Почему не спрашивай, не скажу. Но запомни: я слов на ветер не бросаю.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошел к «Волге». Артем увязался следом, на прощание оглянувшись с наглой ухмылкой.

Нина подошла, взяла отца за руку. Дмитрий чувствовал, как дрожат ее пальцы.

Неподалеку, у кучи старых парт, стоял мужик лет сорока в простой куртке и кепке. Он курил, прищурившись, и слышал весь разговор. Видел, как Кольт угрожал. Позже, на Петровско-Разумовском рынке, встретив близкого Креста, он в разговоре обмолвится: «Слышь, сегодня на субботнике с сыном был, видел Воронцова, ну врача Креста, Кольт из таганских прессовал его». Так информация естественным путем дойдет до Андрея. Но это будет позже.

А пока Дмитрий обнял дочь и повел ее к выходу с территории школы.

ДК встретил их запахом пыли и старых тряпок. Здание когда-то было гордостью района: колонны, высоченные потолки, лепнина. Теперь штукатурка облупилась, в вестибюле пахло сыростью. На скамейках сидели бабушки в платках, ожидая внуков.

– Пап, я пошла! – Нина чмокнула его в щеку и убежала в зал.

Дмитрий остался один. Послонялся по фойе, заглянул в буфет, где продавали чай в граненых стаканах и сомнительные пирожки с повидлом по шесть рублей. Взял стакан, забрался с ногами на широкий подоконник у окна. Из форточки дуло, он приоткрыл ее пошире и закурил. В ДК курить запрещалось, но кто проверял?

Из зала доносилась музыка: какой-то медленный вальс, пианино дребезжало. Дмитрий смотрел, как мелькают в окне тени. Иногда удавалось разглядеть Нину в круговерти юбок. Она двигалась легко, с удовольствием.

«Хорошо, что она есть, – подумал он».

Вспомнил Кольта. Его ухмылку, его слова про Котельническую, про восьмой этаж. Знал ведь, гад, куда бить. Дмитрий затянулся поглубже, выпустил дым в форточку.

«Разберемся. Как-нибудь разберемся».

Мысли текли медленно. Вспомнил Грекова, его слова про выбор. Вспомнил Семеныча, его вечную усталость и циничные шутки и Афган. Вспомнил Креста, который признался, что был на том рынке. И Лену.

Прозвенел звонок. Из зала повалили девчонки, раскрасневшиеся, мокрые. Нина вылетела первой, бросилась к нему:

– Пап, классно было! Мы новый танец учили, я все запомнила! Пойдем домой, я кушать хочу ужасно!

– Пойдем, – он слез с подоконника, – Бабушка, небось, уже ужин приготовила. Сегодня рыбу в духовке обещала с пюре.

На подстанцию Дмитрий пришел пораньше, к вечерней смене. В диспетчерской, как всегда, дымила тетя Зина. «Астра» тлела в пепельнице, она крутила ручку рации, одним глазом поглядывая в окно.

– О, Димон, – кивнула она, – А Семеныч твой в курилке у главного входа, смурной какой-то.

– Случилось что?

– Иванов вызывал, – она понизила голос, – Чего-то про вызовы вынюхивал.

Дмитрий вышел во двор. Семеныч сидел на скамейке, курил, смотрел в одну точку. Рядом дядя Коля.

– Здаров, – Дмитрий присел рядом.

– Здаров, коль не шутишь, – буркнул Семеныч, – Иванов вызывал сегодня. Сейчас опять вызовет, и что ему в субботу не сидится дома как нормальному.

Из окна диспетчерской высунулась тетя Зина:

– Мужики, к главному! Шевелитесь, пока не разорался.

Кабинет Иванова.

Стол завален бумагами, Иванов сидел в новом пиджаке, перед ним лежал какой-то бланк.

– Заходите, – буркнул он, не поднимая глаз.

Дмитрий и Семеныч вошли, остановились у стола.

– Вот, полюбуйтесь, – Иванов ткнул пальцем в бумагу, – Рапорт. Вашу машину видели на Южнопортовой, в районе старых гаражей. Аккурат когда там труп нашли. В нерабочее время. Объясните, почему скорая была там, где не было вызова? Левачите на служебной машине?

Дмитрий внутренне напрягся. Тот самый труп, майор МБ. Все всплыло.

– Не левачили мы, – спокойно сказал он, – Заблудились. Ехали по вызову, адрес перепутали. Там улицы похожи, корпуса путаные. А труп нашли случайно, когда назад возвращались.

Иванов поднял глаза, прищурился:

– В натуре, Иванов, ты че, охренел? – встрял Семеныч жестко, – Мы там диван что ли возили? Мы работали. Адрес тот же, дом 15, корпус 2, только мы в корпус 3 сунулись, а это через пустырь. Всякое бывает. Ты сам карту посмотри, там эти корпуса в три ряда.

Иванов не верил. Это читалось в его глазах. Но доказательств не было. Он постучал пальцем по бумаге, потом отодвинул ее.

– В последний раз вас предупреждаю. Еще раз и вылетите оба. Чтоб никаких левых маршрутов. Поняли?

– Поняли, – в один голос ответили Дмитрий и Семеныч.

Вышли в коридор. Семеныч сплюнул:

– Сука, прикопается еще раз убью. На форд себе копит, гад, вот и трясется над каждой копейкой. Лишь бы мы не левачили, а то его мечта о иномарке накроется.

– Спокойно, – Дмитрий положил руку ему на плечо, – Прорвемся. Показаний нет, свидетелей нет. Он просто показывает что начальник.

– Знаю, но осадочек остался, – Семеныч достал новую сигарету, – Ладно, пошли чай погоняем пока не началось.

Радио ожило через полчаса, пока они курили у машины. Голос тети Зины, чуть насмешливый:

– Первая, на вызов. Качалка в подвале на Таганке, Малый Факельный, дом 8. Травма половых органов. Повторяю: травма половых органов.

Дядя Коля, сидевший за рулем «рафика», заржал в голос:

– Ну, мужики, ну и вызов! Травма половых! Кого там интересно битой огрели?

– Едем, – коротко сказал Дмитрий

Качалка располагалась в полуподвале старого дома. Спуск вниз, железная дверь, запах соответствующий. Внутри гудели динамики: It's My Life – Dr. Alban.

Дмитрий и Семеныч вошли. В помещении было тесно: штанги, гантели, самодельные тренажеры, на стенах плакаты Шварценеггера и Сталлоне. В углу, на обшарпанном диване, сидел пациент – здоровенный детинушка лет двадцати пяти, в майке-алкоголичке и трениках. Лицо у него было красное, хоть и от натуги, а больше от стыда. Рядом топтались трое таких же «братков» в спортивных костюмах с золотыми цепями на шеях.

– Мужики, выручай! – взмолился пациент, увидев Дмитрия. – Пацаны западло устроили, а я как дурак…

Дмитрий посмотрел на то, что торчало у него из ширинки. Стеклянная бутылка из-под «Спрайта», 0,33, зеленая, горлышком вперед. Член распух, застрял намертво.

– Давно сидит? – спросил Дмитрий, присаживаясь на корточки.

– Часа полтора, – простонал парень, – Сначала ничего, а потом раздуло, вытащить не могу.

Семеныч за спиной хмыкнул:

– В Афгане даже такого не видел.

Дмитрий осторожно осмотрел. Пульсация есть, цвет нормальный, синюшность не сильная. Ишемии пока не наблюдается. Повезло.

– Водой обливали? – спросил он.

– Мылом мазали не лезет! – выкрикнул один из братков.

– Лед есть?

– В холодильнике, для пива, – другой кивнул в угол.

– Тащи.

Дмитрий обернулся к Семенычу:

– Вазелиновое масло есть в укладке?

Семеныч полез в сумку, пошарил, чертыхнулся:

– Лидокаин на прошлом вызове кончился, вазелинового вообще не было. Забыли пополнить.

Дмитрий вздохнул. Посмотрел на бутылку, на братков, которые сгрудились вокруг.

– Значит, подсолнечное, – сказал он громко, – И чтоб никто не курил. Тут кислородный баллон. Если рванет, без члена останетесь все.

Братки испуганно отшатнулись. Один метнулся за маслом.

– Сейчас будем делать так, – Дмитрий взял принесенный лед, завернул в тряпку, приложил к месту затора, – Сиди смирно. Минут двадцать подождем, отек спадет. Потом маслом польем и аккуратно вытащим.

Пациент сидел, зажмурившись, и тихо поскуливал. Братки переглядывались, но молчали.

Через двадцать минут Дмитрий проверил – отек действительно уменьшился. Он полил горлышко подсолнечным маслом, велел парню глубоко дышать и, зафиксировав бутылку одной рукой, другой осторожно потянул член на себя. Бутылка вышла почти без усилий.

Пациент облегченно выдохнул, откинулся на диван. Братки загоготали, захлопали в ладоши:

– Ну, Колян, ну ты даешь! Теперь у тебя спрайтовая попка!

– Заткнитесь, – простонал Колян, но уже улыбался.

Он полез в карман треников, вытащил пачку долларов, сунул Дмитрию:

– Док, бери, не обижай!

Дмитрий отодвинул руку.

– Не надо. В следующий раз думай головой, а не другим местом. Понял?

– Понял, док. Спасибо.

Семеныч уже стоял в дверях, качал головой:

– Эх, молодежь… Раньше хоть блинами от штанги баловались, а теперь импортными бутылками. Прогресс.

В машине, когда отъехали, все трое: Дмитрий, Семеныч и дядя Коля – заржали в голос. Дмитрий смеялся, вытирая слезы, и чувствовал, как отпускает напряжение всего дня. Кольт, Иванов, труп: все это отступило перед абсурдностью ситуации.

– Ну и денек, – выдохнул дядя Коля, – То трупы, то бутылки. Завтра что, интересно?

– Завтра будет завтра, – ответил Дмитрий, все еще улыбаясь.

***

Кабинет Грекова на Петровке, 38, был похож на сотни других кабинетов в этом здании: обшарпанные стены, тяжелый запах табака и канцелярии, стол, заваленный папками. Греков сидел, откинувшись на спинку стула, и изучал досье. Перед ним лежала раскрытая папка с фотографиями.

Крупным планом: черно-белое фото среднего качества. Мужчина с короткой стрижкой, колючий взгляд, шрам на скуле. Снято то ли в отделении, то ли просто на улице, не поймешь. Подпись: «Крестовский Андрей Федорович, 1964 г.р.».

Греков пробежал глазами текст. Детдом. ВДВ. Афганистан. Медаль «За отвагу». Родители погибли в автокатастрофе, когда ему было шестнадцать. Дальше шла графа «Семейное положение», но там строчка обрывалась, была зачеркнута, и вместо нее стоял прочерк. Греков перевернул страницу, не давая себе задержаться на этом.

Рядом заглянул молодой лейтенант, принес свежий чай в мутном стакане.

– Чего, Иваныч, интересный зверь? – кивнул он на папку.

Греков отхлебнул чай, поморщился – заварка дрянь.

– Интересный персонаж, не просто бык очередной. Тут и детдом и ВДВ и Афган. Такие просто так в бандиты не идут. Тут что-то другое.

– Может, жизнь заставила? – лейтенант пожал плечами, – Сейчас многие идут. Вон, в ореховских полно бывших военных.